Надежда умирает последней.

Брюнетка сидела в комнате наедине с собой и своей угрюмостью, а также угнетающей атмосферой в комнате, что неимоверно давила на виски - было далеко не приятно осознавать, что остался буквально миллиметр хвоста, за которой она может ухватиться и не потерять своего напарника, а также лучшего друга. Но ведь и Кот Нуар из глупых людей не был: он всегда прекрасно осознавал свои действия, рационально их оценивал и понимал, кому он может полноценно доверять, а к кому относиться цинично, либо же с полным игнорированием. И Маринетт это принимала, понимая, что он был последней её надеждой, которая медленно и оттого всё более больнее ускользала, хватая предварительно прямо за больное - как за воспоминания, которые теперь не грели душу никому, так и за раскалывающее на части сердце, которое она не может склеить и по сей день с момента пропажи Кота и внезапного появления его в её жизни. Сказать, что это всё облегчило, она никак не могла. Это запутывало, кидало в очередные непонимания, заставляя всё более и более продолжать блуждать по каким-то коридорам с запертыми везде дверьми. Маринетт же была заперта в своих страданиях, потому что их абсолютно никто не мог излечить, так как девушка окончательно потеряла последнюю надежду на счастливый финал. Возможно, она была лишь где-то глубоко в душе, но ощутить её и заставить себя встать и взять себя в руки, не сдаваясь, было не столько тяжело, сколько и вовсе непреодолимо. Кот Нуар для неё остался лишь тенью, за которой невозможно угнаться, как не пытайся. Ему плевать, а значит она больше ни за что не сможет претендовать на роль той, которая когда-то была ему важна равноценно также, как он ей. И если с её стороны, вполне вероятно, всё осталось также, то с его осталась лишь циничность и хладнокровность. Нуара никогда нельзя было переубедить... Эти мысли накрывали Маринетт волной, посему та, уже не замечая ничего вокруг, с приглушённым светом в комнате полностью отдалась своим рыданиям, уткнувшись в подушку и кусая губы так, что из них начинала течь кровь, пачкая её. Ей было абсолютно неважно, что Тикки, находясь прямо рядом с ней, слышала все эти стенания и явно испытывала сожаление, смотря на неё неимоверно опечаленным взглядом. Девушка ненавидела видеть её такой, зная, что она - виновница, что она так слаба, что не в силах сдержаться, взять силу в кулак и дать отпор гнетущим и тянущим её на дно мыслям. Она понимала это, но ничего не могла поделать, и это заставляло больно колоть в животе, понимая, что её жизнь - катастрофа, а она сама рушит всё на своём пути, в том числе даже самые близкие отношения с людьми. Мало по малу просыпалась головная боль и это давало понять, что вся ночь, проведённая в криках и жалобных стонах в подушку, ей ничего не подарит. Брюнетка постаралась успокоиться, поднявшись и сев, тяжело дыша и всхлипывая, но не вытирая слёзы. Её лицо было полностью опухшим и покрасневшим, но ей было плевать, ибо она не заботилась о своём состоянии. Её мысли лишь были заняты тем фактом, что она очень хочет всё исправить. И что не может иначе.. — Мари, ты в порядке? - спросила маленькая Тикки настолько тихо, что синевласка и не услышала бы её, если бы в комнате не была настолько глухая тишина, что её никто не мог нарушить, кроме квами. Маринетт молчала около минуты, не выдавая ответа и по-прежнему пытаясь успокоиться, вернуть себе маску равнодушия, которую она никогда не снимала до появления в её жизни Кота. — Да, - хладнокровно ответила та, кажется, всё-таки сделав то, что и намеревалась - перестав переживать. — Я лишь.. Хочу прогуляться, вот и всё, - брюнетка поднялась с кровати и, не дав и промолвить словечка Тикки, трансформировалась, распахнув окно и облокотившись о подоконник, позволяя себе почувствовать лёгкий ночной ветерок. Она стояла в раздумьях, нерешениях и никто не мог узнать, что творится в её мыслях. А та явно решила что-то своё и выпрыгнула в окно, использовав йо-йо только, когда уже была в паре сантиметрах от земли. Адреналин, который выбрасывался в кровь, позволял хотя бы ненадолго забыть о тех мучениях, тех ненавистных днях в жизни Дюпен-Чен. Она бежала по крышам, решительно, равнодушно, бесстрашно. Такой её знали все семь лет после ухода напарника, и она стремилась к тому, чтобы всё таким и оставалось. Чтобы в её жизни больше ни за что ничего не менялось. Но он вернулся, а вместе с тем в жизнь вернулись эмоции, которые она не хотела больше чувствовать, заставляя раны на сердце вновь ныть. Брюнетка остановилась. Остановилась во всё тех же нерешениях, которые она никогда прежде не чувствовала, ведь она ЛедиБаг - девушка, которая может найти выход абсолютно из любой ситуации. Она хотела дать волю слезам, но не могла себе позволить, ведь они ничего не исправят: не смогут исцелить её раны, вернуть её эмоции, которые она тщательно старалась скрыть. Не привнесут в её жизнь счастья. И пока героиня Парижа размышляла обо всём этом, послышался до боли и мурашек знакомый мужской голос, который она всегда мечтала слышать над своим ухом, зная, что она любима.. Она всегда мечтала обнять напарника, сказать, что его чувства взаимны, но увы.. Симпатия с его стороны уже давно исчезла. Машинально повернув голову в сторону, Дюпен-Чен увидела своего Нуара, своего котёнка, который... Явно никогда не был рад ей... От него слышались возгласы: — И зачем нужна эта любовь?! Это ведь пустая трата времени! - чуть ли не рычал герой, кидая в дымоход шест, который к нему возвращался. — Это ерунда! Это бред! К чему нужны эти нежности, если можно посвятить время себе?! Зачем я гонялся за тобой?! Зачем я терпел все твои унижения, когда говорил тебе эти противные слова любви?! К чёрту! К чёрту тебя! ЛедиБаг не стоило труда понять, что речь идёт о ней, и это давало повод вновь отдаться слезам, которые она не могла сдержать, не могла больше натягивать эту больную отчаянную улыбку.. Ей было больно, и эту боль она больше не могла терпеть, последний раз всхлипнув и ринувшись бегом в какую-то противоположную сторону. Кот Нуар продолжал кидать шест в стену всё более агрессивно и агрессивно, рыча и произнося что-то нецензурное, а затем повалился на ледяную черепицу, отдавшись слезам, которые он больше не пытался сдерживать, последний раз прошептав: — Я ненавижу тебя, ЛедиБаг...