one more margarita, mister bartender

Джисон услышал, как, без преувеличения, у половины зрителей сперло дыхание, кто-то нервно вдохнул, другие просто дышать перестали, и почувствовал что-то теплое внутри, похожее на гордость за свои бессонные ночи и тяжелые труды, несмотря на то, что танец поставил и исполнял все-таки Хёнджин. И все же, Джисон видел лишь часть, которую Хёнджин собирался исполнить в одиночку, и мог только предположить, что их с Минхо выступления не просто плавно перейдут одно в другое, но парного танца он точно не ожидал. Минхо грациозной походкой в такт ударным в песне прошел вглубь сцены. Прожекторы следили за каждым его шагом, и постепенно, начиная медленно снизу, осветили фигуру Хёнджина. Минхо подошел вплотную к нему и обвил его шею руками, в то время как руки Хёнджина оказались на его черной спине. Словно свет поглощающий тьму, белые пальцы и рукава одежды заслоняли собой темную фигуру Минхо, пробираясь к позвоночнику. На следующую ритмическую четверку Хёнджин отдернул в стороны руки, Минхо развернулся к нему спиной и сделал шаг в сторону зала, но его остановили за руку и притянули обратно. Танцоры постепенно продвигались ближе к внешнему краю сцены, время от времени пересекаясь руками, они тянулись друг к другу, но никак не могли поймать. Их взгляды почти не отрывались друг от друга, и когда один снова отступал, а другой возвращался, казалось, подкрути напряжение на два балла, и по сцене разлетятся искры. Волшебством миксовки и диджейства, песня плавно перетекла в более спокойную по темпу, но еще более отчаянную в словах и переливах басов. Минхо исчез за импровизированным занавесом, а Хёнджин опустил голову, стоя по центру сцены, и с первым словом, прозвучавшим голосом солиста, резким движением выкинул руку вперед, пошатнувшись всем телом, блестящим взглядом прожигая точку в толпе, и медленно сжал пальцы, притягивая руку к груди. Когда голос пробился сквозь динамики вновь, Хёнджин обхватил свои плечи руками и откинул голову, устремляя стеклянный взгляд в потолок, а когда он вернул его на зрителей, в его глазах плескались боль и смятение. Руки безвольно опустились, и в начале следующей четверки фигура Хёнджина осела на пол, лицо снова скрылось за его растрепавшимся темным каре, голова его качнулась из стороны в сторону, будто он что-то отрицал этим жестом. С началом нового куплета его руки воспрянули и вознеслись вверх, словно крылья, пальцы стремились дотянуться до чего-то недостижимого, а в глазах плескалась надежда. На губах появилась мягкая улыбка, но он все еще стоял на коленях, с видом покорного слуги неопровержимого божества. Хёнджин прошелся по полу сцены руками, будто подбирался ближе к зрителям, а потом перевернулся на спину и приподнял бедра, опираясь на согнутые ноги. Из-за этого не в меру сексуального и открытого движения, кажется, кто-то в зале упал в обморок. Феликс больше не дергал Джисона за рукав, не болтал что-то в ухо и даже наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. Кисти его рук были сплетены в замок у его рта, и он неосознанно согревал пальцы дыханием, которое стало горячее, чем было, пока старшие не подмяли под себя сцену. Феликс наблюдал за каждым движением пальцев и всполохом ткани одежды Хёнджина, его сосредоточенность не могли прервать ни движение в толпе до бара и обратно, ни переговоры Чанбина с тем парнем с краю дивана, чье имя все никак не получалось вспомнить. Джисон сидел рядом с Феликсом, но не чувствовал его присутствия, и это оказалось странным, смутно неприятных ощущением. Может, они и вели себя, как два брата из ларца, не позволяя себе оставаться без другого больше, чем на день, но личная жизнь на то и личная, чтобы Джисону в ней места не было. Он искренне радовался за Хёнджина, за их общий и, по всей видимости, успешный план, за друга, который, возможно, скоро перестанет ныть о том, как хочет, чтобы этот привлекательный второкурсник зажал его в темном коридоре своего особняка. И все равно грусть окатила его прохладной волной, Джисон почувствовал себя оторванным от всего и всех на своем маленьком кусочке дивана. Ему хотелось срочно прогнать это противное состояние, и он точно знал, как. Джисон осторожно слез с дивана, чтобы никого не потревожить, а на вопросительный взгляд Ликса махнул головой на бар.  Чем дальше Джисон отходил от друга, тем ближе к нему подбиралось противное, склизкое чувство незащищенности и растерянности. Присаживаясь на барный стул, он принялся изучать стеллаж с разноцветными и разноформенными бутылками, наполненными разными видами алкоголя в разных пропорциях. Где-то в углу обзора копошился в полках внутри барной стойки парень в черной рубашке и того же цвета джинсах, на левом кармане которых свободно болталась серебристая цепочка. Его темная макушка выглянула из-за бара, и взгляды его и Джисона пересеклись на короткое мгновение, пока последний не перевел его поспешно на полку, что теперь была рядом с левым плечом бармена. Джисон пытался понять, откуда он мог помнить эти темные глаза, что чуть не выжгли его собственные пару секунд назад, и параллельно судорожно бегал взглядом по названиям на этикетках, отмечая краем глаза, что фигура парня постепенно приближалась к нему. Он встал прямо перед Джисоном, загородив ему обзор на алкоголь, почти вынуждая заговорить или хотя бы поднять на него взгляд. Джисон поупрямился и потратил пять секунд на разглядывание его шеи, на которой висела тонкая цепочка, уходящая вниз, к уголку выреза пиджака на голое тело. Взгляд остановился на этом самом уголке выреза и резко поднялся вверх. Уши слегка покраснели, в горле пересохло, все, о чем Джисон мог думать в тот момент было так или иначе связано с бесстыдным рассматриванием чужой груди, и совершенно не успокаивало.