And They Danced.

Вот в чем фокус. Филза просто обречен обманывать себя. (Верно?) Потому что… Потому что он любит Ее. Он любит Ее тем глупо-по-детски невыразительно смертным способом, со всеми ужасными головокружительными физическими особенностями, про которые пишут в книгах и стихах. Он любит Ее, и это, черт возьми, убивает его, потому что он любит Ее и… … как, черт возьми, он должен с этим жить? По правде говоря, это происходит уже довольно давно. Не существует того четкого момента, когда он начал чувствовать себя странно, он просто… Он смотрит на Нее и понимает, что это было неизбежно. Часть заблуждений возникает из-за того, что он становится таким чертовски чувствительным ко всей этой ерунде, и ему остается только с тихой тоской надеяться, что Она когда-нибудь почувствует тоже самое. Близость, поддразнивания, подарки. Сейчас все по-другому, или, по крайней мере, так кажется. Особенно теперь, когда Она здесь. Здесь, в реальном мире, прямо рядом с ним, такая настоящая и парадоксально живая. И если Она еще раз проведет рукой по его волосам, которые он так неаккуратно обрезал в порыве слепого азарта, он, вероятно, просто сойдет с ума. (Или просто умрет. Это было бы здорово.) Дело в том, что ему не нравится иррациональное психическое заболевание, которое люди решили назвать романтикой. Это чертовки мучительна херня. На самом деле, суть не в том, что он убедил себя, что Она его любит, а в том, что он не перестает думать о причинах, по которым Она могла бы этого не сделать. Старый святой Фил, сонный Фил, бедный параноик Фил. Кто может полюбить тебя, маленький стеклянный Ангелочек? Ты практически умоляешь о том, чтобы тебя разорвало по швам. Она не виновата, что он стал таким нуждающимся в Ней на всех возможных уровнях. Любить ее прикосновения это словно быть утопающим, который хочет обнять океан. Любить Ее, значит ощущать, как локоны ядовитой лозы обвиваются вокруг сердца. Он жаждал Ее присутствия (зависимый и эгоистичный), и никто не мог ему помочь. Наблюдать за изгибом Ее губ, когда Она улыбается, почти так же важно, как дышать. Если бы он мог снова просто спонтанно превратиться в чертову тьму ворон, это было бы здорово. Отвергни себя. Стань Чатом. Я птица. Кар-кар, ублюдки, и все такое. (Ты совсем не отвлекаешься от главной темы, Филза. Молодец.) Она смотрит на лес, расползающийся вокруг Моджанг. – Мне скоро нужно будет уходить. Сердце Фила стыдливо замирает. – Уже? – (Он надеется, что его голос не звучит настолько предательски слабо.) – Это… даже дня не прошло. – Один день – это все, на что я способна. По крайней мере, в этот раз. – Ее взгляд блуждает по растущему гниению и потрескиванию умирающих деревьев. – В конце концов, его жизнь заканчивается. – Всего на один день… – Филза тихо смеется. – Мне очень жаль, миледи. Кажется, мы потратили его впустую. – Неправда, – настаивает Она. – Я же провела его с тобой. Ах. – Кроме того, – продолжает Леди, – у меня не было никаких планов. – Ее рука мягко обхватывает его лицо. – Но я хотела сделать одну маленькую вещь. – О? – Нерешительно шепчет Фил, затаив дыхание. – Что же? Ее большой палец касается его губ, как бы спрашивая разрешения. (Каким бы дураком не был Ангел, он позволяет Ей. Как он всегда делал, и всегда будет делать.) И Она целует его. Поначалу это даже не особо поражает его … … наверное, потому что он просто отключился на это солидное мгновение. Но где-то между рукой в его волосах. Рукой на его спине. И его собственными распушенными крыльями. Разум наконец-то осознает. О Боги Она поцеловала его… Мы целуемся, какого хрена… Погоди-ка

-<>♥<>-

– … Подожди… – Филза отстраняется, крылья нервно дрожат, голос наполовину перерастает в хрип, и ему кажется, что он вот-вот упадет. – Что… что мы делаем… – Все, что нам хочется, наверное, – слабо улыбается Она. Какой-то невнятный свист, вырывается из горла Ангела. – Не делай этого… не поступай так со мной… Она наклоняет голову. – Не делать что? – Трикстин, пожалуйста, - хрипло умоляет он. … Трикстин (Так вот как звучит Ее имя в смертном мире, когда Она достаточно реальна, чтобы существовать.) – Пожалуйста, – повторяет он снова. – Не играй со мной так, я… мое сердце этого не вынесет. – С чего бы мне играть с тобой? – спрашивает Трикстин. Филза роняет слабый смешок. – Я не знаю. Тебе всегда нравилось дразнить меня. – Я люблю тебя, – выдыхает сама Смерть. – Ты был так счастлив в последнее время, и… Я, наверное, влюбилась в тебя еще больше, увидев это. – Ее улыбка становиться грустной. – Поэтому я надеялась, что ты почувствуешь тоже самое.

-<>♥<>-

Затем из него вылетает еще одни печальный, тихий смешок. Ведь что он может на это сказать? Что солнце поднимается и опускается в его груди, когда он обнимает Ее? Что когда он смотрит на Ее, это сравнимо с тем, как в его легких взрываются сверхновые? Он обвивает своей обветренной рукой Ее холодные пальцы – тихая, мягкая, вечная. Он склоняется к Ее прикосновению, лазурные глаза наполнены всем, что он не может выразить словами, и ему остается только надеяться, что этого будет достаточно.

-<>♥<>-

Его лицо мягко покоится в Ее ладони, и он закрывает глаза. И именно в этот момент Она слышит это. Тихое, певучее воркование, робко осмеливается вырваться из его горла. Крошечные щебетания и сладкие трели, которые эхом отражаются в груди, окружая их обоих плотным коконом. Для тебя, бессловесно поет он. Для тебя. Только ради тебя. Они оба могут сделать вид, что Ее смешок не прелюдия к слезам. – Ты боялся этого, – понимает Она. – Потому что тебе казалось, что это была просто еще одна глупая шутка. Ее смертоносный, дерзкий, прекрасный Ангел, боящийся любить, потому что его хрупкое сердце просто бы этого не выдержало. У Нее в груди возникает колючее, сковывающее чувство. Она задается вопросом, могут ли смертные называть это виной. Но даже сейчас, когда его сердце бешено колотиться у Нее в руках, Она не может найти в себе силы выразить сожаления. Даже когда Она чувствует, что Ее время в мире живых подходит к концу, а тело рассыпается калейдоскопом мотыльков с крыльями из кости и янтаря.

-<>♥<>-

Когда Филза открывает глаза, леса, который держал Моджанг в осаде, больше не существует. Есть только туманная реальность дома всех богов, без стареющих деревьев и тяжелых облаков, которые нарушали монотонную картину этого места. От Нее ничего не осталось – ни цветка, ни следа, ни малейшего намека на биение крыльев мотылька. Ничего, кроме воспоминаний о поцелуе и красного миража обещания, обвитого вокруг его мизинца. Призрак Ее живого имени все еще оседает на его остывающих губах.