Настоящее сокровище

Поместье советника расположилось в самом центре острова, недалеко от здания, где сам советник проводил все свои рабочие дни. Богатство обстановки неустанно подсказывало о высоком положении своего владельца: господин Рэйдалл Шорн являлся единоличным правителем всего острова и его судьей, если это требовалось. Сады, раскинувшиеся вокруг особняка, плодоносили так обильно, что фрукты с них продавали на городском рынке, принося хорошую прибыль в городскую казну. Размеры поместья уступали лишь размерам городской энергостанции, чей каменный комплекс занимал место целого квартала частных домов. В отличие от энергостанции, поместье советника не защищала высокая каменная стена, и чтобы пройти на его территорию не требовался никакой специальный пропуск. На праздник впустили практически всех желающих: исключение составили лишь самые бедные горожане, но они особенно и не рассчитывали прикоснуться к роскоши, даже этой ночью. От дома Шарлотты до центра города можно было дойти пешком, и она настояла на том, что они не будут брать экипаж, хотя Селвин и уговаривал ее это сделать. Прогулка только тратила совсем не бесконечный запас таблеток и изматывала перед длинным вечером, но Шарлотта наслаждалась каждой возможностью лишний раз сходить куда-нибудь на свежем воздухе. Спорить с ней означало только испортить им обоим настроение, и Селвин не стал этого делать. Ему очень нравилось, когда Шарлотта улыбалась. Город пустел в течение всего дня: жители постепенно стягивались к дому советника, и к тому моменту, как праздник официально начался, многие уже оказались там. Шарлотта и Селвин не торопились. Прогулка по притихшим улицам доставляла настоящее удовольствие: создавалось ощущение, что во всем мире нет никого, кроме них. Для Селвина мир и раньше ничего не значил, но сейчас, когда с ним была Шарлотта, все, кроме нее, совершенно теряло свое значение. Каждый ее каприз становился для него неоспоримым приказом, а каждая маленькая шалость или шутка казались верхом гениальности и остроумия. Селвин сознавал, что сделала с ним любовь, но не пытался сопротивляться. Ему нравилась эта сладостная, тягучая боль в груди. Когда они вышли из дома, солнце уже начало свой путь к горизонту, скатившись с вершины неба. Погода стояла хорошая, но солнечный свет не только грел, но еще и осушал все вокруг, постоянно подсовывая в горло жажду и даже необходимость глотнуть воды, чтобы нормально говорить. Это было на руку Селвину, позволяя давать Шарлотте новые капсулы, растворенные в воде, намного чаще, чем она об этом знала. Улицы по большей части казались оранжевыми от солнца, но камни мостовой не обжигали, как это бывало в жару, и в тени все еще можно было испытать дыхание благословенной прохлады. Шарлотта, несмотря на умиротворяющее тепло, нисколько не казалась усталой или хотя бы спокойной. Она говорила без умолку, бегала вокруг Селвина, пока он шел вперед нормальным шагом, постоянно заглядывала ему в лицо и иногда подпрыгивала на месте. Один раз они даже потанцевали – без музыки, зала и четко определенного танца, – просто кружась по улице в одном им известном ритме, и Селвин был готов поклясться, что это самый лучший танец в его жизни. Солнце сияло в каштановых волосах Шарлотты, придавая им легкое оранжевое свечение, глаза ее сверкали, а улыбка обжигала и согревала одновременно. Руки она держала на плечах Селвина, иногда легонько прикасаясь к его шее, и это были самые нежные прикосновения, какие он когда-либо ощущал – касание птичьего пера едва ли было бы мягче. Платье Шарлотта надела самое простое, свободное и легкое, отлично подходящее для танца, и подол его приподнимался до самых коленей, взлетая блестящим обручем, когда она кружилась. Вести в танце Селвин предоставил ей, не зная большего удовольствия, чем помогать сделать этот вечер незабываемым. Они дошли до дома советника позже всех прочих гостей, в самый разгар празднования, но нисколько об этом не пожалели. В саду уже никого не было, и, пройдя между открытыми воротами под сень пышных зеленых крон, Шарлотта сразу же затеяла игру в догонялки. Ни яблоки, ни груши, ни персики пока не поспели, так что ветки деревьев не склонялись к земле под весом своих плодов, и проскользнуть под ними можно было, почти не наклоняясь. Многие деревья уже цвели, и аромат их цветов наполнял воздух легким шлейфом сладости. Шарлотта несколько раз чихнула, но все равно продолжила дышать полной грудью. Широко распахнутые двери дома как будто приглашали подняться по широкому мраморному крыльцу и заглянуть в коридоры. Селвин подождал Шарлотту у крыльца, подал ей руку, чтобы помочь подняться на первую ступеньку, а потом повел за собой в дом. По пути они не встретили ни слуг, ни охраны, и никто не мешал им громко шутить и смеяться. Особняк был выстроен из светлого камня, и даже в сильную жару внутри него веяло успокаивающей прохладой. Попасть в него таким теплым вечером было очень приятно. Прохлада освежала и давала новых сил. По стенам коридора висели красивые картины и гобелены, созданные трудами многих мастеров. Своей художественной галереи в городе не имелось, но дом советника служил ей отличной заменой. Черно-белая плитка пола была начищена до блеска еще до прихода гостей, но теперь, после того как по ней прошлась половина жителей города, плитка больше не блестела, а кое-где на ней появились пятна совсем таинственного происхождения, ведь небо уже много дней не давало дождя, и отыскать грязь еще надо было постараться. Шарлотта перескакивала с плитки на плитку, стараясь не задевать их края, и Селвин держался рядом с ней, чтобы вовремя подать руку, если она начнет терять равновесие. До зала они добрались в тот момент, когда вся официальная часть закончилась, и гости принялись разбредаться, кто куда: одни к столам с едой, другие к своим приятелям, а третьи отправились танцевать. Их с Шарлоттой появления поначалу никто не заметил, да и потом внимание обращали только единицы, знающие обоих в лицо. Войдя в зал, Шарлотта громко ахнула от восхищения, чем привлекла к себе несколько взглядов. – Смотри, Селвин, как здесь красиво! Он только кивал и улыбался. Шарлотта была совершенно права: зал украсили и обставили со всем размахом. Стены сияли золотистым светом, словно внутри них запрятали маленькие солнца, а потолок и вовсе колол глаза бриллиантовыми вспышками, будто его сложили из множества кусочков подсвеченного изнутри стекла. Гигантские размеры зала не позволяли стенам давить своим блеском, а потолок нависал так высоко, что не попадался на глаза, если специально не посмотреть вверх. На полу танцевали блики света, постоянно перемещающиеся, как живые. Шарлотта сразу же решила побегать за одним из них, и так они с Селвином выяснили, что блики движутся по кругу. Музыканты прятались от любопытных глаз в специальной комнате, но найти ее было легче легкого, определив, рядом с какой стеной зала музыка слышится громче всего. Проходя через сложные устройства, расположенные в этой самой стене, звуки музыки многократно усиливались, так что близко подходить никто не рисковал. Шарлотта, только определив, где музыку слышнее всего, хотя та разносилась по всему громадному залу, потащила Селвина туда и они закружились в новом танце. ***** Праздник вышел больше веселым, чем торжественным, и Селвин по-настоящему наслаждался этим вечером. Некоторые из гостей были не рады видеть его, но он пришел с Шарлоттой, поэтому они не могли отрыто возмущаться его присутствием. Шарлотта просто светилась. За тот год, что Джонатан провел вместе с ней в доме, он не разрешал ей никуда выбираться, и она страдала от ощущения, что вся жизнь проходит мимо нее. В такой же красочный и яркий вечер, полный утонченной еды и громкой музыки у нее появилась возможность поговорить и потанцевать столько, сколько никак не удавалось за все прошедшие годы. Селвин охотно кружился с ней в танце, пусть даже она звала его пятьдесят пятый раз. Над каждой шуткой он смеялся громко, как маньяк, и Шарлотта вторила ему таким же веселым смехом. Немногие пожелали поприветствовать их, но они не чувствовали от этого смущения: Селвин даже не знал, в честь чего праздник, и ему было плевать. Он хотел лишь быть рядом с Шарлоттой, и весь остальной мир мерк в сравнении с ее блестящими глазами и нежной улыбкой. Они танцевали без устали, и Шарлотта много говорила, перекрикивая музыку, а Селвин внимательно слушал. В перерывах между танцами они отходили к столам с закусками, но не для того, чтобы поесть: Шарлотта предпочитала удивляться разным диковинным блюдам и шутить над тем, какие они забавные. Это не вызывало у других гостей одобрения, но Шарлотта смотрела как бы сквозь них, и взгляд ее обретал осмысленность лишь тогда, когда устремлялся на Селвина. Он считал это величайшей честью и счастьем на свете. Из дома Селвин прихватил все таблетки, какие оставлял там прежде, но вечер потребовал такого большого расхода, что напугал бы его, если бы он был способен мыслить. Но сияющий взгляд Шарлотты устремлялся на него слишком часто, а голова от танцев кружилась так сильно, что через несколько часов он оказался совершенно не в состоянии думать. Когда ему казалось, что Шарлотта побледнела – пусть даже чуть-чуть, – он растворял одну из капсул в ближайшем бокале с водой и отдавал ей – благо, пить ей хотелось достаточно часто. Так они смогли продержаться почти весь вечер, и когда самые первые гости начали отбывать, Селвин тоже предложил Шарлотте уйти. Одного ее взгляда хватило, чтобы понять: это разобьет ей сердце. Немного поколебавшись, он сдался. Они потанцевали еще немного, потом отошли к столу, и он истратил очередную таблетку, приметив у Шарлотты новую бледность. Сам Селвин больше не позволял себе пользоваться таблетками, а потому всю бодрость и жизненные силы черпал из радости Шарлотты и ее веселого смеха. Прошел еще час. От танца они слегка запыхались, и Селвин мягко повел Шарлотту к столу, встревоженный на этот раз тем, как тяжело она дышит и как алеют ее недавно белые щеки. Таблетка могла бы поправить положение, но, сколько Селвин не скреб пальцами в кармане пиджака, ее не нашлось. Он обшарил все карманы, снял пиджак и перетряс его, похлопал себя по карманам штанов и рубашки, уже понимая, что они пропали. Таблеток больше нет. Шарлотта прислонилась к столу с усталым видом. Она словно не замечала происходящих с собой перемен, а может, просто не хотела их замечать. Движения ее сделались скованными и скупыми, совсем не такими, как в начале вечера. Заправив за ухо прядь выбившихся из прически волос, она на секунду замерла, будто обдумывая следующее действие, а потом медленно опустила руку. – Что-то мне нехорошо... Селвин прекратил бесполезные поиски таблетки. Не тратя больше времени зря, он приподнял голову Шарлотты за подбородок и посмотрел ей в глаза. – Тебе надо прилечь. Мы должны вернуться домой. На этот раз она не возражала, но от этого было мало толку: возвращаться следовало раньше, сейчас они уже упустили время. Даже понимая это, Селвин не собирался сдаваться. Стоящая перед ним задача не была такой уж сложной: нужно было всего лишь довести Шарлотту до главного входа, а там поймать какой-нибудь из отъезжающих экипажей, непрерывно курсирующих туда-сюда в такой прибыльный для них вечер. Сам он стоял на ногах не слишком уверено, но других вариантов не оставалось – никаких хороших знакомых на этом вечере им не встретилось, а слуги магическим образом испарялись из поля зрения, стоило Селвину оказаться рядом. – Сможешь идти? Шарлотта коротко кивнула, не отвечая. Не верилось, что всего минуту назад она танцевала: теперь ноги подкашивались под ней, глаза сделались мутными, а взгляд – блуждающим. Селвин подставил ей свое плечо, а когда она навалилась на него, сам едва не упал. Придерживая ее за талию, он пошел по большому залу, где они провели весь вечер, к широким открытым дверям, ведущим в коридор, способный вывести их из дома. Шарлотта была совсем не тяжелой – скелет, обтянутый кожей, не иначе, – но в этот вечер даже подобная малость казалась чрезмерной. Пытаясь не свалиться сам, Селвин впервые понял, как истрепал себя, каким слабым он стал, почти бесполезным. Довести Шарлотту до выхода из зала походило на подвиг. Голоса остающихся гостей сливались в одни нестройный гул, похожий на шум прибоя, имеющий свои приливы и отливы. Селвин был рад, когда они с Шарлоттой выбрались в коридор и голоса стали тише. С каждым шагом она прилагала все меньшие усилия, чтобы пошевелиться: возможности ее тела таяли так быстро, что сердце Селвина стучало от страха с пугающей даже его самого скоростью. Единственное, на что ему оставалось надеяться, это на возвращение в дом: быть может, одна из таблеток все-таки сохранилась, упав с тумбочки и закатившись под кровать, или что-нибудь находили слуги. Это был небольшой шанс, можно даже сказать, призрачный, но Селвин не мог упустить его. Он понял, что всем планам конец, когда они уже выбрались в обширный сад и почти дошли до изящного каменного фонтана с достаточно широкими бортиками, чтобы на них можно было присесть. Ноги Шарлотты подкосились окончательно, и она рухнула бы на землю, не успей Селвин подхватить ее. Использовав все свои силы, он дотащил ее до фонтана и усадил на бортике рядом с собой. Идти дальше он тоже не мог. Голос слишком охрип, чтобы пытаться звать на помощь, да и кто мог бы помочь ему? Селвин прислонил Шарлотту к себе, чтобы она не упала с бортика на землю или в фонтан, а потом достал маленький прибор, полученный им когда-то от одного сомнительного типа за неприлично большую сумму. В длину и ширину прибор был не больше указательного пальца, поэтому взять его с собой не представляло никакого труда, хотя Селвин и не предполагал, что он может ему пригодиться. Голова Шарлотты лежала у него на плече, глаза ее были закрыты. Он не сомневался, что она в обмороке и ничего не может видеть. Селвин не хотел, чтобы она видела его таким. Действовал приборчик очень просто: все сложные действия происходили внутри него, и их невозможно было увидеть снаружи. Своим внешним устройством он напоминал стеклянный шприц для забора крови, и никакими украшениями не отличался. Селвин взял его правой рукой и поднес к левой, удобно уложенной на колене. Обе руки тряслись так сильно, что воткнуть иглу было не так-то просто, но он справился. Попадать прямо в вену не требовалось. Убедившись, что игла находится под кожей, он начал самое сложное: наполнять шприц. Этот процесс всегда шел так медленно, словно через иглу цедили твердость камня, но высасываемое прибором и не было кровью. Селвин стиснул зубы и зажмурил глаза, куда от боли уже выступили слезы. Это было очень больно. Обычно за один раз он старался сделать как можно больше, потому что с каждым разом чувствительность все больше пассовала, пока в конце концов он и вовсе не терял сознание, но теперь оставалось надеяться, что хватит хотя бы на одну. Перед зажмуренными глазами мелькали вспышки света и разрозненные картины из воспоминаний, не несущие смысла. От того места, куда воткнулась игла шприца, расходился почти нестерпимый жар. Он очень быстро объял всю руку и стал подниматься по плечу, а потом заполз на шею и спустился к груди. Жар этот не походил ни на что из того, что Селвину приходилось испытывать прежде. Он был как настоящий огонь, только скользящий внутри и не оставляющий ожогов. Этот огонь ничего не оставлял. У него была другая задача – забрать. Распространение внутреннего жара всегда казалось самой невыносимой частью процесса, но когда он начинал отступать, и на его место заползал холод, настолько резкий, что перехватывало дыхание и сильно сжимало в области сердца, становилось еще хуже. Охватывающий тело озноб за одну секунду становился таким сильным, что было почти невозможно удержать приборчик в руке, и он неизменно сваливался на пол. На этот раз, пусть ему стало в сотню раз хуже, чем прежде, Селвин предпринял все усилия, чтобы удержать его. У него просто не хватило бы сил наклониться и распрямиться после этого снова. Его надежды на этот раз не оказались пустыми, и ничего поднимать не пришлось. Все закончилось так же быстро, как и началось, пускай озноб и остался на неопределенное время. Селвин сжал руку в кулак, чтобы не рисковать от дрожи своих ладоней, и сначала поднес ладонь к своему лицу, чтобы убедиться, что все получилось, а потом к лицу Шарлотты, узнав о своем успехе. Рука тряслась так сильно, что сунуть таблетку в рот Шарлотте стало тем еще испытанием, и он едва не провалил его. Попытка как-то развернуться, чтобы зачерпнуть воды, привела к тому, что Шарлотта зашаталась, а потом свалилась в фонтан спиной вперед. Селвин успел только вяло подумать, что ему нужно упасть туда же, чтобы спасти ее, когда она вынырнула из воды, не слишком энергично, но вполне живо отплевываясь от попавшей в рот воды. Она что-то сказала ему, но все звуки превратились в невнятный шум, и даже ее прекрасный голос не мог пробиться через него. Селвин только немного наклонился к ней, чтобы лучше слышать, когда зрение окончательно затуманилось, и успел заметить лишь, как прибор для изготовления таблеток, выпав из его руки, свалился на землю. После этого Селвин потерял всякое ощущение верха и низа. Сохранять равновесие при такой измене чувств ему удавалось всего пару секунд, а потом он повалился в фонтан следом за Шарлоттой, прямо на нее, но сознание ушло от него еще до того, как он коснулся воды. **** Производство таблеток, которые спасали Шарлотту, если было не против закона, то имело строго частный характер и огласке не подлежало. Официально его не существовало, и Селвину повезло столкнуться с ним лишь благодаря своему невероятному упрямству и некоторым связям на теневом рынке. Продавец предупредил его, что пользоваться «этой штукой» ему долго не придется, поскольку никакая девушка не может быть дороже собственной жизни и той боли, что приходится испытывать в процессе. Он ошибался. Ради Шарлотты Селвин был готов терпеть любую боль и любую слабость, лишь бы ей от этого становилось легче. Единственное, о чем он жалел – о том, что не может сделать для нее больше. Каждая таблетка выжимала из него жизненную силу, но Селвин перелил бы в Шарлотту всю свою жизнь, если бы это смогло спасти ее. Но таблетки слишком быстро прекращали свое действие, и организм не успевал восполнять то, что они у него забрали. Все его внутренние органы быстро изнашивались, Селвин это чувствовал. К нему словно пришла старость, но с такой скоростью, что к этому никак нельзя было привыкнуть. Доктор, под чьим присмотром состояла Шарлотта, в конце концов заметил происходящие с ним перемены и обо всем догадался. Он велел Селвину прекратить перерабатывать свою жизнь в таблетки и объявил Джонатану и Шарлотте о прекращении лечения. Селвин мужественно держался две недели, но жизнь без Шарлотты была подобна жизни без солнца. К отъезду Джонатана он подготовил небольшой запас таблеток, с которым и явился к ней. Все было просто. Она хотела жить. Он не хотел жить без нее. Селвин находил это равноценным обменом – отдать свою жизнь взамен на другую. Он пришел в себя утром. Солнце невыносимо щипало глаза, так что притворяться спящим едва ли являлось возможным. Сначала Селвин подумал, что лежит на земле, и его оставили, просто вытащив из фонтана, но потом попробовал повернуться на бок и ощутил под собой приятную упругость матраса, а сверху – мягкую тяжесть одеяла. Такое обстоятельство сначала устроило его, а потом заставило резко открыть глаза и попытаться сесть. – Тебе не стоит сейчас вставать, – сказала Шарлотта, слегка придавливая его рукой. Она сидела на краю постели, немного бледная, но в целом выглядящая вполне здоровой. Платье на ней было домашнее, волосы в легком беспорядке – она и сама выглядела так, словно недавно встала с постели. Селвин попробовал сосредоточиться и вспомнить, где они находятся. Ему потребовалась почти минута, чтобы понять, что Шарлотта вовсе не сидит на краю его кровати. Кровать у них была общая. Этот факт не вызвал у него смущения, хотя они с Шарлоттой еще никогда не достигали физической близости: им итак было хорошо вместе. Больше в кровати его заинтересовало другое: она была двухместная и достаточно большая, чтобы он сразу понял – такой кровати ни в одном знакомом доме ему еще не встречалось. – Где мы? – прохрипел он, тут же пожалев о том, что Шарлотта услышала его голос – тот явно встревожил ее. – Не знаю, – ответила она, нахмурившись, и обернулась в сторону двери. Селвин посмотрел туда же. Комната производила приятное впечатление и выдавала богатство дома: вся мебель в ней была новая и очень дорогая, это можно было определить по благородному оттенку древесины кофейного цвета. Насколько Селвин знал, такую привозили только с Тона, далекого от них островного государства. От размышлений его отвлек какой-то звук. Оглянувшись, он увидел, что Шарлотта уже дернула за свисающий с потолка шнур, предназначенный для вызова слуги. В принципе, решение было правильное, потому что находились они в этом доме явно как гости, а значит, вполне законно, но Селвин все равно набросил одеяло Шарлотте на плечи на случай, если войдет слуга, а не служанка. Пришла служанка: совсем молоденькая девушка вряд ли старше Шарлотты. Она сразу же остановилась у двери, и вот что еще выдало богатство дома: на девушке была форма. Обычно слуги одевались в удобную для них одежду, и только в больших домах им полагалась своя форма, чтобы любые посетители знали, к кому им обращаться. Селвин подумал, что знает, чьи служанки одеваются в темно-синие платья с золотой вышивкой на воротниках, рукавах и белоснежных фартуках. – Где мы? – немного резче, чем следовало, спросила Шарлотта. Служанка ответила сразу же, выдавая свое хорошее воспитание: – В доме господина Рэйдалла Шорна, госпожа, – и тут же почтительно склонила голову. Селвин поймал взгляд Шарлотты и постарался придать своему лицу как можно более равнодушное выражение: – И чего же хочет от нас господин советник? – спросив это, он нашел руку Шарлотты и покрепче сжал ее.