Настоящее сокровище

Следующие несколько дней Миси провела в постели. Она лежала, не двигаясь, повернувшись лицом к стене, ни с кем не говорила и почти ничего не ела. Лишь огромными усилиями Джонатану удавалось уговорить ее проглотить хотя бы ложку супа. В знак солидарности все перешли на супную диету. Работа над «Гусем» приостановилась – Джонатан часто сидел в комнате Миси, ожидая, что она выйдет из своего оцепенения, а если ему требовалось уйти, просил Племяша занять свой пост. Он не хотел, чтобы Миси оставалась в одиночестве. За завтраком Гвендолин и Джонатан обычно были одни. Гвендолин зачерпнула ложку супа, подняла ее на уровень своих глаз, а потом вылила суп обратно в тарелку и отодвинула ее от себя с брезгливым выражением на лице. – Я больше не могу есть эту жижу, – сообщила она, с отвращением глядя на свой суп. – Того и гляди, мы все станем водой. Джонатан, тоже не большой любитель супа, поглощал свою порцию с упорством, достойным самых высоких похвал. Гвендолин уставилась на него через стол – он стал садиться подальше, когда у нее появилась раздражающая привычка бросать ложку в еще не опустевшую тарелку, отчего брызги супа разлетались повсюду. – Я с тобой говорю, кэп. Суп мне надоел. Джонатан отложил свою ложку. Он с удовольствием швырнул бы ее вместе с тарелкой, но заставил себя двигаться спокойно. – Может, ты и любишь суп... – Я его ненавижу. – Джонатан даже не удивился тому, сколько ненависти прозвучало в его собственном голосе – за эти дни он наелся супа, кажется, на всю жизнь. Гвендолин ухмыльнулась. У нее хорошо получалось такое выражение лица, как будто она замыслила какую-то пакость. – Значит, мы с тобой единомышленники, капитан. Союзники. Мы можем объединиться. Он не любил эту ее пакостную улыбочку, но спросил: – Что же ты предлагаешь? **** Через полчаса Миси была принесена в кухню и посажена на один из жестких стульев. Голову она старательно опускала вниз, так что ни с кем не встречалась взглядом. Волосы ее посветлели настолько, что походили на седые. Она сидела на стуле, сгорбившись и глядя в пол, словно вообще не воспринимала происходящее. – Миси, мы очень хотим, чтобы ты вернулась, – официальным тоном сказала Гвендолин. Никакой реакции. Она взглянула на Джонатана, стоящего позади стула. – Крути. За те полчаса, что длилась подготовка, с помощью магии и простых инструментов к ножкам обыкновенного кухонного стула были приделаны колесики. Джонатан взял стул за спинку и разок крутанул его. Миси пришлось вцепиться руками в края сиденья, чтобы не упасть на пол, но никакого желания к разговору она не проявила. Гвендолин жестом приказала крутить еще. Джонатан находил это варварством и неоправданной жестокостью, но не мог не признать, что смысл в этом определенно был. Миси продержалась столько, что он уже начал беспокоиться: стул крутился быстро, как карусель, а Гвендолин еще и принялась громко хлопать в ладоши, что только должно было усилить у Миси головную боль. Наконец, на одном из бессчетных кругов, Миси оторвала правую руку от сиденья стула и прижала ее ко рту. – Стоп! – скомандовала Гвендолин. – Ее же сейчас стошнит! Джонатан схватил стул за спинку, останавливая его. Движение получилось таким резким, что Миси не удержалась на сиденье и вылетела со стула. Ударившись об пол, она свернулась калачиком и заплакала. – Оп, получилось! – обрадовалась Гвендолин. Джонатан смотрел на нее с ненавистью. – Да ты что, это хорошо, – отмахнулась от него ведьма, и первая присела рядом с сотрясающейся от рыданий Миси. – Плачь, плачь, это всегда помогает. Джонатан сел на пол рядом, но не стал ничего говорить. Гвендолин неуверенно поглаживала Миси по дергающемуся плечу. Сколько прошло времени, никто бы из них не сказал, но в конце концов Миси перестала плакать и попробовала сесть на полу. Гвендолин и Джонатан поддержали ее. – Полегчало? – участливо спросила Гвендолин. Миси, все еще вытирающая глаза руками, временами то ли всхлипывая, то ли икая, кивнула. – Я же говорила, слезы всегда помогают. Не надо держать чувства в себе, – Гвендолин продолжала поглаживать ее по плечу. Улыбалась она вполне сочувствующее, так что Джонатан решил отпустить свою обиду на ведьму. – Все хорошо, Миси, – сказал он. Она повернулась в его сторону и подняла свои заплаканные глаза. Джонатан попытался улыбнуться ей. – Все же осталось позади, тебе не о чем волноваться. Гвендолин явно придерживалась другого мнения, потому что отвлекла Миси на себя, проведя рукой по ее щеке, скользнув пальцами на шею. – Тебя беспокоит эта штука, да? – она поддела веревку, заменившую собой леску, и акулий клык выскользнул из-под рубашки Миси и съехал ей на грудь. Миси поспешно прижала его ладонью, словно ожидала, что он каким-то образом сумеет освободиться от веревки и ускользнуть. – Боишься лишиться его, – прочитала ее мысли Гвендолин. – Боишься, что кошмар повторится. Миси сжала клык в кулаке. Она смотрела на Гвендолин молча, своими огромными синими глазами. – Не бойся, – прошептала Гвендолин, снова проводя рукой по ее щеке. – Мы с Джонатаном будем рядом с тобой. Мы не позволим этому случиться. Миси опустила глаза на свой кулак. Мгновение она колебалась, а потом осторожно, один за другим, разжала пальцы. Клык упал на рубашку. Миси заправила его под воротник и застегнула самую верхнюю пуговицу, под горлом. – Вот и умница, – сказала Гвендолин, улыбаясь. Миси внезапно приподнялась и крепко обняла ее. Гвендолин немного растерялась, но быстро сориентировалась и обняла ее в ответ. Какое-то время они просто просидели, обнявшись. Гвендолин поглядывала на Джонатана и делала большие глаза, а он старательно изображал каменное лицо. Отпуская Гвендолин, Миси уже выглядела гораздо менее расстроенной, чем раньше. Повернувшись к Джонатану, она обняла и его. Джонатан положил голову ей на плечо и закрыл глаза. **** Они сидели в кухне не зря: закончив с обнимашками, Гвендолин немедленно потащила Миси к столу, где они с Джонатаном оставили несколько наскоро приготовленных блюд. Миси набросилась на еду с вполне здоровым аппетитом, так что Гвендолин едва успела потеснить ее и перехватить несколько кусочков для себя. Джонатан, стоя чуть в стороне, наблюдал за ними с умиленной улыбкой. Закончив есть, Миси отодвинулась от стола, но не стала вскакивать со стула и убегать в комнату. Вместо этого она развернула стул к Джонатану и Гвендолин. – Спасибо, – сказала Миси. Это было первое слово, что она произнесла после длительного молчания; голос ее звучал хрипло. – Не за что, деточка, – ласково ответила Гвендолин, собирая со стола последние крошки еды. Она прикидывалась, что очень увлечена этим занятием. Миси посмотрела на Джонатана. – Простите меня. – Ты не сделала ничего плохого, – сразу же сказал он. Подойдя, Джонатан опустился на одно колено около ее стула и взял Миси за руку. – Мы просто беспокоились за тебя, вот и все. Глаза Миси наполнились слезами. Она выдернула свою ладонь от Джонатана и закрыла лицо руками. – Я... я... – Не парься, деточка, мы все понимаем, – ответила Гвендолин, уничтожившая на столе все признаки еды. Сейчас она увлеченно облизывала пальцы, отчего говорила слегка неразборчиво. – М-м-мы понимаем, как тебе тяжело, но пфпп... Джонатан посмотрел на нее возмущенно. – Я хотела сказать, – продолжила Гвендолин, вытирая руки об платье, – Ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. Или участие, если речь идет о неразрешимых проблемах. Ты можешь рассказать нам... А мы будем слушать. На этот раз Миси плакала не так сильно, как раньше, и почти без всхлипов. Слова Гвендолин приободрили ее, но потребовалось немного времени, чтобы она окончательно успокоилась. Прекратив плакать, она решительным движением утерла глаза рукавом и подняла голову. Джонатан смотрел на нее. За все время знакомства он еще не видел ее в таком ужасном состоянии, даже после пленения. Да, тогда она тоже плакала и была сбита с толку, но сейчас... Миси посмотрела на него, на Гвендолин, а потом отвела взгляд, чтобы смотреть прямо перед собой. Она улыбалась странной, безжизненной улыбкой, более жуткой, чем крик, чем самое горестное рыдание. – Я думаю, – медленно и негромко произнесла она, все так же глядя в пустоту, – Я знаю, кто меня проклял. – Это очень серьезное обвинение, – сказала Гвендолин. – Нужны доказательства. Миси ее словно не слышала. – Я думаю, это была моя сестра, – наконец сказала она. Джонатан посмотрел на свои руки и сжал их в кулаки. – Ты не можешь знать наверняка, – сказал он. Миси молчала. Он продолжил: – Я не знаком с твоей сестрой, но я уверен, она бы не стала... Миси прекратила улыбаться и повернула голову к нему. Глаза ее были темными и пустыми, такими он их никогда не видел. Ночной штиль перед страшным штормом. – Все правильно, – спокойно сказала она. – Ты никогда не знал ее. Но ее знаю я... Она... Она ненавидит меня так сильно, что мне стоило ожидать чего-то подобного... – Уверен, ты ошибаешься, – с нажимом возразил Джонатан. Он вспомнил, как раньше Миси рассказывала ему, что у них с сестрой нет больше никаких родственников. – Ты – ее единственный родной человек...кхм, сирена, неважно. Вы – все, что есть друг у друга. Не многие родные будут... – Будут, – внезапно громко сказала Гвендолин. Она ударила по столу с такой силой, что грохот удара был похож на звук раската грома. Когда Джонатан посмотрел на нее, она смахнула с лица прядь волос, выбившуюся из прически, и сильно пригладила волосы. – Что ты хочешь сказать? – спросил Джонатан почти строго. – А ты святыми не крести всех родственничков-то, – жестко сказала она. – Такие суки бывают, что прямо жуть берет. А ведь все кому-то родня, ты не думал? И я не думаю, что с родными они такие уж белые и пушистые. – Бывают ужасные люди, – согласился Джонатан. – Ну, и сирены тоже, наверное. Но мы ведь не просто о ненависти говорим. Зачем сестра Миси стала бы проклинать ее? Должен же быть какой-то смысл! – А если смысл был?! – внезапно прикрикнула на него Миси. Обхватив себя руками за плечи, в попытках умерить дрожь, она уставилась на Джонатана. – Ты ведь ничего не знаешь о том, как сирены становятся предводительницами своих кланов? – О-хо-хо, – сказала Гвендолин. Джонатан не обратил на нее никакого внимания. – Не знаю. И что? Какое отношение это имеет к делу? – Самое прямое! – Миси говорила громко, почти кричала, но никто и не думал попросить ее говорить тише. Она должна была продолжить, чтобы все объяснить, но почему-то молчала и просто смотрела перед собой. – У сирен право быть главой клана передается по наследству, – заговорила Гвендолин. Она тоже смотрела куда-то в пустоту. Голос ее звучал бесстрастно. – Но это право можно оспорить. Сделать такое может любая, кто обладает достаточной мощью и идиотизмом, чтобы желать завладеть не принадлежащей ей властью. Если вызов брошен официально, назначается день дуэли, и в этот день законная глава и выскочка сражаются друг с другом с помощью магии. Чья магия сильнее, та победит и встанет во главе клана. – У людей почти так же, хотя у нас право наследования не так легко оспорить, – сказал Джонатан. – Но сражения же происходят не до смерти одного из противников, правда же? – Именно что до смерти, – невозмутимо ответила Гвендолин. На взгляд Джонатана она пояснила: – Ну, никому ведь не хочется, чтобы проигравшая поднабралась опыта, потренировалась и в следующий раз победила? Такое бывало. Проще всего сразу же расправиться с этой помехой и дальше жить спокойно. – Но разве это не настоящее зверство? – удивился Джонатан. – Можно ведь просто изгнать мятежницу и все... – Не лезь в то, чего не знаешь, – посоветовала ему Гвендолин. Легонько коснувшись ладони Миси, она спросила: – Твоя сестра унаследовала быть главой клана, не так ли? Миси, не говоря ни слова, кивнула. – И ты думаешь, она прокляла тебя, чтобы ты не смогла оспорить у нее право наследования, когда станешь старше? – Я никогда не думала это делать, – прошептала Миси и закрыла лицо руками. – Это же все полная чушь! – взорвался Джонатан. Его вмешательство было настолько неожиданным, что Миси отняла руки от лица и посмотрела на него. – Все, что у нас есть, это одни догадки! – продолжал он. – Никаких твердых фактов, настоящие выдумки! Нельзя придумывать себе мотивы других людей! – Послушай-ка, Джон, – вкрадчиво обратилась к нему Гвендолин. – Если в твоей семье все было хорошо, это не значит... – Хорошо?! – перебил он, внезапно расхохотавшись. – Мой отец ненавидел мою сестру! Он и меня никогда не любил, винил за смерть матери, ослабевшей после моего рождения! И я... – тут он задохнулся и не смог продолжить. – Но ты говорил, у тебя были прекрасные отношения с отцом, – прошептала Миси, пораженно глядя в его побледневшее лицо. – Я солгал, – хрипло ответил он. – Это не то, о чем рассказывают при встрече. Но... сейчас мы уже достаточно хорошо знакомы, и я... думаю, если уж тут зашел откровенный разговор о родственниках, то и мне можно вставить словечко. Он поймал на себе взгляд Гвендолин. Она смотрела серьезно, но с виду нисколько не осуждала его. – А что у тебя? – внезапно резко спросил он. – Свалила от предков сразу же, как возможность пришлась, – криво ухмыльнулась она. – Никогда не видела их после этого. – А моя мама умерла, – сказала Миси. – Не знаю, почему я так думаю, чувствую просто... Я почти не помню ее, – внезапно жалобно закончила она. – Я обеих моих матерей помню отлично, и сразу скажу – удовольствие ниже среднего. Так что тебе, быть может, и повезло, – сказала Гвендолин, разворачивая стул в сторону Миси и Джонатана. – Они у меня были помешаны на правилах поведения и всем таком прочем, все должно быть так-то и так-то, и все такое прочее... Жутчайшие зануды. Я была очень энергичным мальком, мне такую хрень было не вытерпеть. Вот я и сбежала – сначала к бабке, а потом уж и куда дальше, но я не о том говорю... Пока я не нашла это место, мне хорошенько так пришлось поскитаться по океанскому дну. Встречала я разных... Одна история мне сейчас особо вспоминается – потому что она о наследовании, как бишь у тебя, Миси. Мои-то мамки, слава Океану, никогда у власти не состояли, а то они б меня в два раза быстрее с ума свели. Кто из вас знает легенду о принцессе сирен? – Я знаю, – тут же сказала Миси и обернулась на Джонатана. Он пожал плечами. – Впервые слышу. – Ну тогда слушай внимательно, не лишним будет, – сказала Гвендолин. – У сирен издавна существовала легенда о такой сирене, которую они называли «принцессой сирен», потому что эта сирена обладала невероятными магическими способностями. Такими, что любой другой сирене не под силу одолеть. Такую историю всегда считаешь за байку, какую малолетним травят, чтобы их развлечь. Я в нее никогда не верила, да и не только я, будем честны. Но, остановившись однажды на ночь в одном постоялом дворике – они раскиданы по дну, как колонии кораллов, просто их не видно, пока бездомным не станешь, – так вот, встретила я там одну очень юную и грустную сирену, не старше тебя, Миси. Она была красива, как все сирены, и внешне вроде бы ничем не выделялась, но было в ней что-то такое неуловимое... Вот прямо-таки смотришь на нее и понимаешь: с ней что-то не так. Мне стало любопытно, кто она, я к ней подсела, и мы разговорились. Не сразу, конечно, мне пришлось использовать некоторые растения... для расслабления, ну, вы понимаете. – Гвендолин забросила ногу на ногу и потянула себя за рукав платья. Вид у нее был немного отрешенный, словно погружение в прошлое требовало от нее сосредоточения. – Она поведала мне, что ее род обладал удивительными способностями... теми самыми, вы понимаете, о чем я, – она многозначительно посмотрела на Джонатана и Миси, но практически сразу вернулась к своим воспоминаниям: – Она рассказала мне жуткие вещи – как ее клан, возглавляемый матерью, постепенно захватывает другие кланы, чьи главы не способны противостоять их могуществу. Особенная сила, отличительная черта ее рода, передавалась странным образом – ее обладательницами могли быть только две ныне живущие сирены. В том смысле, что если живы мать и бабка, обладающие силой, внучка силой не обладает, но если кто-то из них умрет – она станет заменой. Из-за этого у них существовал обычай убивать старшего члена семьи, когда младший достигал нужного возраста. Так моей знакомой было суждено расправиться со своей бабушкой, чтобы завладеть силой. Жизнь ее после этого должна была проходить в сражениях и захватах чужих кланов; но все это было ей глубоко противно. Она бежала. Она надеялась, что сумеет ужиться в каком-нибудь другом клане, притворившись обычной сиреной... – Гвендолин смотрела на свои пальцы, отставшие от рукава и теперь принявшиеся дергать один из карманов на подоле. – Что же с ней стало? – тихо спросила Миси. – А? – Гвендолин словно очнулась от забытья и посмотрела на нее. – Не знаю. Я ее больше никогда не видела после этого вечера. Надеюсь, ее мечта о спокойной жизни сбылась. Она говорила об этом так странно и отрешенно, словно мысли ее находились где-то далеко и никак не соответствовали предмету обсуждения. – Я тоже надеюсь, что с ней все хорошо, – быстро сказала Миси, чтобы Гвендолин не успела задуматься слишком глубоко. – Мы с ней были похожи, – сказала Гвендолин, с усилием прекратив издеваться над тканью своего платья. – Обе бежали из дома, обеим нам нигде не было места... Миси смотрела на нее, затаив дыхание, позабыв о собственных печалях. – Она твоя... – нерешительно начала она. Гвендолин вскинула на нее взгляд. – ...особенная сирена? – закончила Миси. – Что? Нет, конечно! – Гвендолин чуть не расхохоталась от такого предположения. – Моя – рыжая. – Ух ты! Я никогда не видела рыжих сирен! – воскликнула Миси, отлично разрядив обстановку своим восклицанием. – Это просто поискать надо, – отмахнулась от нее Гвендолин и перевела взгляд на Джонатана. – Так что там у тебя с отцом, парень? Джонатан не выглядел тем, кто жаждет поведать свою историю. Вид у него скорее был отсутствующий. – Может, лучше пообедаем? Гвендолин и Миси переглянулись. – Ну уж нет, парень, – сказала ведьма. – Заинтриговал – теперь рассказывай! – Да что рассказывать-то? – вступилась за него Миси. – Если отец этот плохо относился к нему и его сестренке, этим ведь все сказано. Или вам нужны доказательства с примерами? – Доказательства у меня были, – сказал Джонатан. В горле у него пересохло. Он хотел бы глотнуть воды, но для этого надо было выйти на кухню, а он не мог разогнуться, не мог встать. Руки и ноги его дрожали, дыхание тяжело вырывалось из грудной клетки. Он не мог сказать, почему чувствует себя так плохо, почему ему дурно, когда он начинает думать об этом. Гвендолин смотрела на него не с таким жадным интересом, какой подразумевали ее слова, словно говорила их единственно для того, чтобы его раззадорить, заставить высказаться, пускай он этого и не хотел. Джонатан посмотрел на нее, но не стал смотреть на Миси, на самом деле сумевшую вызвать его на откровенность. Доказательства... она сказала это просто так, потому что к слову пришлось, но он не мог ее проигнорировать. – Мой отец, – медленно, словно бы неохотно начал он, на самом деле едва сдерживая поток рвущихся из горла ругательств, – Никогда особенно не старался произвести впечатление семьянина. После смерти матери он так часто уходил из дома, что мне было непривычно видеть его лицо, когда он возвращался. С деньгами у нас проблем не было: он был капитаном и бороздил небо над океаном, выискивая признаки живущих на дне сирен. Советник хорошо платил за каждую пойманную сирену, и, пускай поимки их часто занимали много месяцев, а то и целые годы, мы не знали нужды. Охотник на сирен – это не просто профессия. Такое звание открывает многие двери. Наша семья пользовалась на острове большим уважением и влиянием. Меня вырастили няни и учителя – отец не скупился на них, потому что хотел видеть достойного наследника своего имени, пусть я сам был ему не очень приятен. У меня было смутное представление о делах отца, я почти ничего не знал о том, чем он занимается, помимо своей основной работы. Однажды он отсутствовал очень долго, столько, что на острове уже начали беспокоиться, но потом вернулся, и на этот раз не один – он привез Шарлотту. Она была такая маленькая, что я глазам своим не поверил, когда ее увидел. Младенцев мне видеть не доводилось, и я не думал, что они такие маленькие. Почти сразу же после приезда отец отдал Шарлотту слугам и мне – для нее он не стал нанимать нянь – не хотел афишировать ее существование слишком рано. Оставив ребенка, он почти сразу же отбыл. Это меня удивило, потому что когда я спросил его, откуда она, он сказал, что она – его дочь. Лицо у него при этом было такое, что в это было просто невозможно поверить. Привезя девочку, он вечером того же дня отбыл – отправился в новое плаванье. Я был сбит с толку. Моего отца никогда нельзя было назвать идеальным, не спорю, но чтобы бросить дочь, не оставшись с ней ни одного лишнего часа – это было не похоже даже на него. Для меня забота о Шарлотте не была в тягость. Я всегда чувствовал одиночество и оторванность от сверстников, и мое домашнее обучение только способствовало моему отдалению от них. Выходить в небо я не хотел, хотя мне дали образование, подходящее для капитана. Работа отца меня не устраивала, но денег нам не требовалось, поэтому я мог оставаться дома столько, сколько захочу. Я продолжал учиться, чтобы чем-то занять себя, а после появления Шарлотты почти сразу взял на себя хлопоты о ней. Слуги в девочке души не чаяли, такая она была маленькая и славненькая, но она постоянно плакала, и нужно было успокаивать ее. Многие слуги служили еще моему отцу, поэтому были не молоды, и им было трудно присматривать за младенцем. Я решил помочь им и ни разу не пожалел об этом. Я Шарлотте нравился. У меня единственного получалось ее успокоить, когда она расходилась. Я быстро привязался к ней. Она росла активным и очень жизнерадостным ребенком. Мы с ней много гуляли, веселились и проводили вместе время на улице, пока она не заболела. Отец посещал нас редко, если не сказать – почти никогда. При мне он никогда не говорил с Шарлоттой и обращался к ней, как будто она была просто приложением ко мне: говорил «вы сделали, вы пойдете». Никогда не называл ее по имени. Мне часто казалось, что он на нее даже не смотрит – все мимо да мимо. Когда она заболела, я думал, он проявит больше внимания к ней, но он как взбесился. Лекарства Шарлотты и доктора стоили недешево, и тогда мне стало казаться, что его раздражает, как много денег тратится на нее. Мне не хотелось об этом думать. Дочь она была ему или нет, такое поведение отвратительно. Сколько бы я не надеялся, что лишь выдумываю пренебрежение и раздражение с его стороны, у меня все меньше получалось оправдывать его поступки. Однажды он серьезно спросил доктора, нет ли каких-нибудь более дешевых лекарств, аналогов тех, что требовались. «Какие-нибудь такие же, – сказал он. – Ну, только для собак…» – Джонатан на секунду замолчал и заметил, что пальцы его впились в ладони до крови. Он не стал разжимать кулаки. На сирен Джонатан не смотрел. На какое-то время он позабыл, что у него есть слушательницы, а потому продолжил не сразу. – Я услышал эти слова отца. Мне нужно было, чтобы он за них ответил. Я спросил у него прямо – что не так с Шарлоттой, за что он ненавидит ее, пусть лучше ненавидит меня, – но отец уклонился от ответа. Тогда я решил, что узнаю все сам. Подождал, пока он займется делами, и пробрался на его постоянный корабль. Раздобыть ключи было не трудно – он оставил их дома, вместе с мундиром, когда отправился по делам. Я знал, что все капитаны должны вести дневники своих путешествий и надеялся найти его или какие-нибудь бумаги, письма – что угодно. Я думал, мне придется потратить время на обыск каюты, но был неправ. Отец оказался буквально одержим Шарлоттой и тем, что было связано с ней. Он хотел узнать, кто ее настоящий отец. Это меня не сильно удивило, его холодное отношение давно подсказывало, что что-то не так. Что меня поразило, так это настойчивый, если не сказать, ненормальный, размах поисков. Если верить всем документам, что я нашел у отца, он побывал чуть ли не на каждом острове, везде пытаясь достать нужные сведения. Такие поездки должны были быть сильно рискованными и согласованными с экипажем – ведь они были незаконны. Контакты жителей разных островов находятся под строгим запретом, и даже за одно подозрение в них можно оказаться за решеткой. Мой отец же буквально делал невозможное, пользовался каждой лазейкой, чтобы провести очередной этап своего расследования. Изучая подробности этого невероятно скандального дела, я нашел дневник отца. Не тот, который ему следовало предоставить по первому же требованию советника – нет, самый настоящий, личный, из которого я узнал все, что не узнал из других бумаг. Этот дневник был не таким старым, чтобы в нем можно было найти подробности появления Шарлотты в нашей семье, и записи в нем были отрывочными и явно выражали лихорадочное безумие моего отца. Он писал о какой-то женщине. Имени ее не называл. Я так понял, он был до беспамятства в нее влюблен. Эта женщина и отдала ему своего ребенка, потому что не могла оставить у себя. Естественно, он не был отцом. Согласившись, быстро пожалел – Шарлотта унаследовала черты не матери, а ее таинственного любовника, и одного взгляда на нее всегда было достаточно, чтобы отец вспоминал – так горячо любимая им женщина принадлежала другому. Как я понял, взаимностью на чувства моего отца она никогда не отвечала, да и видеться с ней он мог исключительно редко – эта женщина жила на другом острове. Чем старше становилась Шарлотта, тем больше приобретала незнакомые отцу черты, и он в итоге помешался на поиске своего соперника. Как я понял, он хотел найти и убить его, но поиски успехом не увенчались. А потом... потом я убил моего отца. Не нарочно, конечно – на такой результат я не рассчитывал. Просто кое-что подправил в его картах, а через несколько лет он не вернулся из плаванья... – Джонатан замолчал. Он по-прежнему сидел, глядя на свои руки. На лице ощущалась улыбка – не такая, какой ей полагается быть, не радостная, а горькая, дергающая уголки губ, как в судороге. – Не плохо, парниша, – хрипло сказала Гвендолин откуда-то сбоку. – Да, о таком в первую встречу не говорят... Джонатан поднял глаза на Миси. Он ожидал, что она будет осуждать его, хотя бы немного, но теплая рука, внезапно оказавшаяся у него на плече, сжалась в жесте поддержки. – Я понимаю, – прошептала Миси, когда Джонатан посмотрел на нее. Она тоже улыбалась без всякого намека на радость или веселье. Джонатан порывисто сжал ее руку у себя на плече, не отводя взгляда.