Настоящее сокровище

Еще не ступив на порог, он уже понял: случилось что-то ужасное. Ощущение этого повисло в воздухе тяжестью и напряжением, как приближение грозы; океан шипел и пенился так сильно, что это было слышно даже от дома. Он хотел постучать, но дверь открылась от первого же легкого прикосновения, обнажив перед ним пустой коридор. Он замер, не сделав ни шага. Весь пол был засыпан мелкими и крупными осколками стекла, кусочками бумаги от порванных в клочья книг, деревянными щепками от мебели и железными деталями сломанных приборов. Все выглядело так, словно в дом пришли с обыском и искали тайники во всех возможных местах; или хозяин дома вступил в неравную битву с противниками, в борьбе с которыми ему пришлось использовать все, что попалось под руку. Несколько секунд он оторопело оглядывал этот кошмар от порога, а потом вошел в дом, не закрыв за собой двери. Пробежав прямо по осколкам, не замечая, как больно впиваются некоторые из них в ноги через подошвы сапог, он преодолел лестницу, перешагивая через две ступеньки за раз, и оказался на втором этаже. Здесь было то же самое, что и внизу. Плохое предчувствие, пригнавшее его к дому раньше, теперь сжало сердце мощной ледяной лапой. Его трясло. Он прошел по второму этажу быстрым шагом, похожим на бег, распахивая все двери, но внутри комнат его не встретило ничего, кроме разбитых и сломанных предметов и приборов. Обойдя все комнаты, он добежал до лестницы и поднялся наверх, к белой двери, прячущей за собой мастерскую. Дрожащими руками толкнул ее. Он знал, он знал, что не должен был оставлять их одних. Столы были исцарапаны, словно их драл когтями огромный монстр, весь пол покрывали разноцветные пятна и стекло от колб и пробирок. Единственная раковина была разбита, кран вывернут под неестественным углом. Осколки были повсюду: торчали острыми гранями, угрожающе блестя в свете тусклого закатного света, доходящего из окна, и таились в тени. Даже воздух, кажется, был насыщен ими: в груди словно кололо после каждого вдоха. В углу комнаты, рядом с перевернутым столом, сидела девушка, уткнувшаяся лицом в согнутые колени. Руками она обхватила себя за плечи. Кровь была повсюду вокруг нее. Он рванулся к ней от двери, и стекло, которое он пнул, тут же зазвенело, предупреждая о его присутствии. Девушка резко подняла голову. Глаза у нее были пустые, как у мертвеца. Они ничего не выражали, пока не наткнулись на посетителя и не узнали его. Он остолбенел, так и не добежав до нее, когда она подняла свою бледную руку со множеством глубоких порезов и указала на него. – Это ты во всем виноват, – сказала она. Голос у нее сделался хриплым и низким, почти неузнаваемым. Говорила она негромко, но спокойствия в ее голосе не было – только натянутое безразличие. – Что произошло? – не подходя, спросил он. Оглядев комнату, он не нашел никого, кроме девушки, и задал второй вопрос: – Где она? – Это ты во всем виноват, – повторила девушка. Оперевшись о стену, оставив на ней кровавый след, она, пошатываясь, поднялась на ноги. – Что ты сделала? – удерживая спокойствие последним усилием, спросил он. – Что я сделала?! – взвизгнула она. – Что сделал ты! Кран в углу зашипел, в потолок струей ударил пар. Мокрые пятна на полу задымились. Осколки на полу начали дрожать и подпрыгивать. Воздух стал намного более колким и тяжелым, чем раньше. Он не отступил. Его не пугала ее сила – куда более пугающим было другое. – Что ты сделала?! – закричал он. Дом содрогнулся. Несколько осколков, подпрыгнув с пола, глубоко впились ему в ноги, вгрызлись в плоть, словно разозленные осы. В груди начало жечь, при каждом вдохе – все сильнее. По голове словно огрели чем-то тяжелым, и в ушах тут же разлился высокий, на грани визга, вой. Он с трудом удержался на ногах. Перед глазами двоилось. Лишь огромным усилием ему удалось сфокусировать взгляд, чтобы увидеть девушку перед собой четко. Она стояла на месте. Ее руки спокойно свисали по бокам, но пальцы были чуть согнуты. На белом лице застыло отрешенное выражение счастья. – Убирайся отсюда, – тихо сказала она, и голос ее громыхнул в его голове так, что ноги наконец подкосились. Он ожидал падения прямо на осколки, но его словно схватила огромная невидимая рука, стиснула в кулаке, а потом потащила прочь из комнаты, вниз по лестнице, вниз... Его вытолкнуло на улицу, и дверь захлопнулась за спиной. Он поднялся, кривясь от боли, но не стал заниматься застрявшими в ногах осколками, а кинулся к двери и попытался снова открыть ее. Дверь, с виду деревянная, на удары ответила таким гулом, словно была из металла. Кулак, которым он ударил, сразу же будто отнялся от боли. Он бы не стал бить дверь так сразу, но у нее исчезла дверная ручка. Он встал, хромая, отошел немного, и попробовал выбить дверь плечом. Плечо, судя по хрусту и боли, на мгновение выжегшей из глаз весь свет, вышло из сустава. – Открой! – закричал он, сползя по двери, чтобы стоять на коленях. Сил почти не было, и он просто заколотил кулаками, причиняя себе напрасные страдания. Энергия словно уходила из него прямо в землю. К тому моменту, как он подумал о других путях, вроде окон, у него не осталось силы даже встать. Конечно, ему говорили. Теоретически возможно, но маловероятно... При большой совместимости... Он сполз на землю и прижался щекой к доскам крыльца. Правильнее всего было бы отказаться от попыток попасть в дом и уплыть отсюда как можно дальше, но океан злобно шипел, выбрасывая в воздух брызги кипятка, и соваться в него сейчас было бы сущим самоубийством. Он попробовал разжать губы, чтобы прошептать хоть слово, но челюсти оказались слишком тяжелыми и уже не повиновались ему. Это и будет концом? Земля под ним задрожала. Он уже думал, что она разверзнется и поглотит его, но в тело неожиданно вернулось немного энергии. Слишком мало, чтобы идти, но достаточно, чтобы уползти от дома подальше. Он не верил, что это произошло. Войти в резонанс возможно только при полной потере контроля над собственным сознанием – не говоря уже о невозможной степени совместимости. Если бы он изучил этот вопрос, если бы догадался... В усталый разум пришла ехидная мысль, что он должен был сообразить раньше, потому что признаки были: то, как легко ей все удавалось, когда она находилась в этом доме; как ее слушались приборы, которые никогда не слушались его. Теперь ему оставалось только проклинать все на свете и медленно ползти к закипающему океану. Не надо было задавать ей вопросы – надо было уходить сразу. Дурак, он так боялся, что с ней что-то случилось, что даже не понял – это она сотворила все, что он видел в доме. Весь разгром, все разрушения, все раны, которые покрывали ее кожу – дом, с которым она вошла в резонанс, дал ей невиданную власть. Власть крушить, разбивать и ломать, причинять боль не только себе, но и вещам... Она могла бы потопить весь остров одним движением пальца – это бы ей ничего не стоило. Весь расход энергии взяло бы на себя ядро, а его энергетического заряда хватит еще на тысячи лет, не говоря уж о каком-то пустяковом шторме... Он наконец добрался до берега, и, не обращая никакого внимания на боль от ожогов, полез в кипящую воду. У него были догадки, что она еще может вытворить – этого даже он не перенесет, не выживет с таким грузом в груди. Он почти успел забраться в воду – только голова торчала, – когда воздух вдруг загустел и потяжелел, став плотнее воды. Из дома донесся крик, похожий на вой умирающего зверя, пытающегося рассказать миру о своей боли, передать ее, выбросить из себя, как будто это могло залечить смертельную рану. Боль обрушилась на него с такой силой, что сразу же потопила. Она разлилась в каждой клеточке тела, в каждом миллиметре плоти, и вода не защитила от нее. Эта боль сводила с ума, грызла мозг, превращая его в кровавую кашу. Крик в доме резко оборвался, но только для того, чтобы явиться через минуту. К этому времени он опустился под воду так далеко, что сокрушительная сила достигла его не в полной мере. Едва осознавая себя в этом разорванном, обожженном теле, больше похожем на кусок едва шевелящегося мяса, он, превозмогая течение кипящей воды, поплыл прочь. В том, что произошло, действительно была его вина, поэтому он не мог сдаться, не мог поддаться этой обжигающей боли. Он не имел права умирать так просто. Нужно было искупить вину, взяться за дело – пускай с первого раза вышло только хуже. «Я все исправлю».

****

Через пять дней Джонатан и Племяш закончили ремонт «Гуся», и Гвендолин была приглашена осмотреть результат их работы. Миси уже была там и помогала наводить последний лоск, протирая все металлические поверхности тряпкой, смоченной в специальном растворе. Когда Гвендолин пришла на ремонтную площадку, Миси бросила свое дело и поспешила к ней. – Они отлично постарались, правда? Выглядит просто великолепно! Починенный Гусь лишь совсем немного напоминал птицу, в честь которой был назван, и нисколько не походил на ту груду обломков, из которой был восстановлен. Гвендолин обошла его кругом. Миси больше ничего не говорила; Джонатан и Племяш так же сохраняли молчание. Обойдя Гуся, Гвендолин протянула руку и погладила его по части, отдаленно похожей на клюв. Миси внезапно заметила, что голубые глаза Гвендолин полны блеска, будто она сейчас заплачет. – Прости меня, приятель, – шепнула ведьма. – Я обошлась с тобой не слишком-то справедливо, а? – после этого она повернулась к Джонатану и Племяшу. – Вы просто здоровски потрудились, ребята. Я рада, что вам удалось вернуть этого засранца к жизни. – Тут она по-хозяйски хлопнула Гуся по боку и отошла от него. – Мне было очень приятно гостить у тебя, – искренне сказал Джонатан. Несмотря на успех – они уже проверили Гуся на способность летать и выяснили, что это ему по силам, – он вдруг почувствовал ком в горле. – Ты на самом деле очень помогла мне. – Э? А ну нет, я тебя раскусила! – Гвендолин, уже было отвернувшаяся к дому, резко повернулась к нему. – Ты что, улетать собрался? Уже? – Я бы хотел задержаться, но время не ждет... – пробормотал Джонатан. По его подсчетам, в реальном мире должно было пройти не больше трех дней с момента его отсутствия – «Рожденная воздухом» должна была совсем недавно вернуться в порт, – но не стоило забывать и о времени, которое будет потрачено на полет, когда он покинет пределы волшебного острова. – Ммм, не думаю, что это хорошая идея, – протянула Гвендолин. – Мы ведь совсем не знаем, вернешься ли ты вообще. – Я вернусь, – быстрее, чем успел подумать, заявил Джонатан. – Только заберу сестру и вернусь, сразу же, обещаю! – Лады, но мы же не знаем, как все будет... – Гвендолин задумчиво почесала кончик носа. – Поэтому я настаиваю, чтобы устроить тебе грандиозное прощание! А ты что думаешь, Миси? Миси стояла в стороне, никак не вмешиваясь в их разговор. Когда Гвендолин обратилась к ней, она даже вздрогнула. – Я? Я... может быть... – она посмотрела на Джонатана немного потерянно. – Может быть, я могла бы полететь с тобой?... А потом мы бы вместе вернулись сюда... – Это исключено, – в один голос отрезали Джонатан и Гвендолин. – Это слишком рискованно, – сказал Джонатан. – Мне будет неудобно без помощницы, – сказала Гвендолин. Поймав на себе взгляд Джонатана, она поспешила добавить: – К тому же, это опасно! Жители островов предпочитают видеть сирен на энергостанции, за решеткой. Миси отвела взгляд. – Я не очень-то похожа на сирену, если честно... – Да что ты! – воскликнула, опередив Джонатана, Гвендолин. – Ты маленькая, бледная, с большими глазами – ну прямо вылитая сирена! – Но я не умею петь, – раньше такое признание далось бы ей тяжело, но за все время проживания на острове Миси ни разу не видела, чтобы Гвендолин использовала способности своего голоса, поэтому уже давно не ощущала своей обычной неправильности. – Все сирены умеют петь, – отмахнулась от нее Гвендолин. – Не хотят некоторые, вот и все. – Она умеет петь, но очень плохо управляет своим волшебством, – вступился Джонатан за Миси. – Что значит умею петь?! – возмутилась она. – Голос ведь у тебя есть, – пояснил он. – И именно такой, какой нужен – мягкий и мелодичный. Проблема не в голосе, проблема в волшебстве. – Много ты понимаешь! – фыркнула Миси. – Ну-ну, давайте не будем превращать все в ссору, – вмешалась Гвендолин. – Признаем, что волшебница из Миси так себе, а вот если она немного подучится, то сможет стать ведьмой. Идет? Но появляться на берегу ей все равно опасно. Миси сложила руки на груди и, хмыкнув, демонстративно отвернулась. – Давайте для начала отпразднуем то, что Гусь восстал из железной кучи – лады? – примирительно сказала Гвендолин. – А там попутно и решим остальное, хорошо? Джонатан попытался поймать взгляд Миси, но не смог. Он не хотел думать, что его пребывание в родном доме может как-то затянуться, но обстоятельства могли сложиться не лучшим образом. К тому же, где-то там его ждал человек, подкупивший команду «Рожденной воздухом», чтобы они избавились от своего капитана. Возвращение вполне могло обернуться встречей с этим таинственным неприятелем и приобрести опасный оттенок. Джонатану не хотелось улетать, поссорившись с Миси. – Я согласен отметить свой отлет, – сказал он Гвендолин, украдкой поглядывая в сторону Миси. – Превосходно! – обрадовалась Гвендолин и сразу же развернулась к дому. – Сейчас я все принесу и вернусь! – Как будем отмечать? – спросил Джонатан, делая шаг следом за ней. – Выпивкой! – бодро ответила Гвендолин, и прежде, чем Джонатан успел возразить, быстро зашагала к дому. **** Выбрав три одинаковых бутылки из тайника в столовой, Гвендолин поставила их все на разделочный стол и открутила железные крышки. Порывшись в карманах платья, она откопала целую горсть круглых белых таблеток и бросила по одной в каждую бутылку. Подумав немного, бросила еще одну в бутылку посередине. Закрутив крышки обратно, она по очереди потрясла каждую из бутылок, чтобы таблетки полностью растворились в них, потом взяла ту, куда добавила две таблетки вместо одной, открыла ее и сделала небольшой глоток на пробу. Удовлетворившись результатом, она сделала глоток побольше, прихватила две оставшиеся бутылки и вышла из кухни вместе с ними. Джонатан, Миси и Племяш ждали ее там же, где она оставила их – возле поблескивающего на солнечном свете «Гуся». Погода стояла теплая, а легкий ветерок не давал ей никакого шанса преобразоваться в жару и заодно приносил с собой приятный аромат цветов: в разных частях сада цвели разные деревья. Гвендолин протянула Джонатану и Миси по бутылке. Мельком взглянув на Племяша, взирающего на нее строгим взглядом, она сказала, указав на него своей бутылкой: – Он – наш трезвый следильщик. Любитель ЗОЖ, а? Племяш, как и всегда безмолвный, ограничился осуждающим взглядом. Гвендолин подошла поближе и сунула закрытую бутылку под нос Джонатану. – Берешь или как? Он неуверенно взял ее, но открывать и пить так уж сразу не стал. Миси тоже забрала свою бутылку и осторожно взялась за крышку. Гвендолин показала ей, как открывать. Миси, справившись с крышкой, поднесла бутылку к лицу и понюхала, чем пахнет из горла. – Гвендолин, а что это? – спросил Джонатан. – Выпивка, – просто ответила она. Увидев, что он ничуть не удовлетворился этим ответом, Гвендолин нетерпеливо пояснила: – Медовуха домашнего приговления. Пей, не отравишься! Джонатан был другого мнения, но тут Миси, задержав дыхание, глотнула немного из своей бутылки, и ему пришлось переключиться на нее. – Миси, ты хоть знаешь, что такое алкоголь?! Миси оттолкнула его руку, протянутую за ее бутылкой с явным намерением забрать ее. Один глоток сомнительной медовухи ничего с ней не сделал, только глаза заблестели чуть ярче. – Я доверяю Гвендолин, Джонатан, – сказала она, продолжая держать одну руку вытянутой, чтобы он не достал до нее. Другую руку, с бутылкой, Миси подняла к себе, чтобы сделать новый глоток. – Я уверена, она не предложит нам ничего дурного. – Будет весело! – пообещала Гвендолин, уже ополовинившая собственную бутылку. Джонатан колебался. В поисках поддержки он оглянулся на Племяша. Тот пожал плечами с безразличным видом. – Ладно, с одной бутылки ничего не будет, – решил Джонатан, снимая крышку, и, как Миси раньше, принюхиваясь к жидкости внутри. – Пахнет не плохо. Гвендолин промычала что-то невразумительное, как раз делая новый глоток. – Если... – Джонатан остановился, так и не донеся бутылку до рта, – Если ты туда ничего не добавляла. – Да как ты можешь! – возмутилась Гвендолин. Ее немного повело в сторону, когда она возмущенно шагнула к Джонатану, но он в этот момент заглядывал внутрь своей бутылки, поэтому ничего не заметил. – Неблагодарный! За кого ты меня вообще принимаешь?! – Тебя не надо ни за кого принимать, чтобы предположить такое, – парировал Джонатан. – Крышки были закручены не очень плотно. Что тебе стоило... – Не хочешь – не пей, – отрезала Гвендолин. – Но мы, вообще-то, собирались отметить твой отлет. Не присоединишься – нам больше достанется. Правда, Миси? Миси, уже сделавшая очередной глоток, энергично закивала. – А ведь алкоголь – это яд, – глубокомысленно заметила Гвендолин, глядя на свою бутылку, опустевшую уже на три четверти. – Если ты не присоединишься, мы с Миси выпьем на одну бутылку яда больше, чем если бы ты был с нами. Можно сказать, ты потравишь нас. – Я могу просто вылить ее на траву, – резонно заметил Джонатан, опасно наклоняя бутылку. – Ну и что? – спросила Гвендолин, невозмутимо приподняв бровь. – Быть трезвым среди пьяных это ж полный отстой. Можешь остаться скучным взрослым, конечно, а можешь присоединиться к нам. Или ты боишься? Не бойся, Племяш присмотрит за всеми нами и не даст нам совершить дерьма! Джонатан снова взглянул на Племяша. Племяш кивнул с самым решительным видом. Джонатан вздохнул и посмотрел на бутылку в своих руках. – Хорошо, но если что – ты за все головой отвечаешь, Гвендолин. Гвендолин провела рукой по шее, словно примеривалась, как ей отсекут голову, а потом показала Джонатану язык. Джонатан на нее не смотрел. Последний раз все взвесив, и в точной уверенности, что с одной бутылки с ним ничего не будет, он сделал первый глоток. **** Через час они все еще оставались в саду, но сам сад неузнаваемо переменился: на деревьях вспыхнули крупные мигающие огни разного цвета, небо иногда меняло оттенок от дневного к ночному, а земля то и дело своенравно подпрыгивала. Качало хуже, чем на палубе корабля, когда он только-только выходит из воздушного порта. Джонатан, за все время успевший выпить только половину «медовухи» из своей бутылки, переодически прятался за деревьями, чтобы в очередной раз попытаться вспомнить, где он и что делает; в остальное время он выглядывал и отдавал громкие распоряжения в капитанской манере. Гвендолин прыгала по поляне, очень натурально изображая курицу, пытающуюся взлететь, а Миси сидела на свободном стуле, отодвинутом от стола с инструментами, и хохотала – кажется, не всегда понимая, что именно ее смешит. Племяш, словно тень, безмолвно и неподвижно стоял около Гуся. В очередной раз выбравшись из-за деревьев, чтобы приказать убрать паруса, Джонатан заметил, что на небе ни облачка, и паруса убирать не нужно – их вообще нет, они же в саду. Зацепившись за это осознание, как за спасительный плот, он поскорее бросил злосчастную бутылку на землю и поспешил к веселящимся сиренам. Спешил он довольно своеобразно: попытки удержаться на пляшущей земле заставляли его выделывать изумительные пируэты. Гвендолин, заметив приближение Джонатана, гостеприимно раскрыла объятия, прекратив притворяться курицей. Джонатан, тем не менее, приближался слишком медленно, чтобы ей не надоело поджидать его с раскинутыми руками. – Смотри, он танцует! – сказала ведьма, указывая Миси на капитана. – Классно танцуешь, кэп! – Ничего подобного! – возмутился Джонатан. Отвлекшись на Гвендолин, он не уследил за своими ногами, и правая немедленно обвилась вокруг левой, словно змея. Джонатан упал, но не ощутил боли – тревожный признак, учитывая, что к нему уже начало добираться понимание, как сильно он пьян. Сильнее, чем думал. – Теперь он изображает червяка! – с умилением сказала Гвендолин, наблюдающая за ним со стороны. – Это же червяк, верно? Я угадала? Червяк? – Что значит «танцевать»? – спросила Миси, наклонившись вперед на своем стуле. Язык у нее еще не начал заплетаться, но слова приходили на ум с трудом, будто она говорила на незнакомом языке. – Вот как! – Гвендолин отвесила ей низкий поклон и протянула руку. – Сейчас научу! Разрешите пригласить вас на танец, миледи? Миси взялась за ее ладонь, и Гвендолин сразу же выдернула ее со стула и притянула к себе. К зависти Джонатана, все еще пытающегося подняться с земли, ведьма держалась на ногах превосходно. Ее так же знатно шатало, как и его – это было хорошо видно со стороны, – но Гвендолин умудрялась удерживаться в вертикальном положении с такой ловкостью, будто подобные неприятности были для нее обычным делом. Миси явно удивилась, не сумев удержать равновесия – ощущение было такое, как если бы она вновь разучилась ходить, – и ей пришлось вцепиться в Гвендолин, чтобы устоять. Гвендолин обняла ее за талию, и, мурлыча себе под нос какую-то мелодию, потащила по поляне за собой. Это нельзя было в полной мере называть танцем; хотя бы потому, что Миси едва стояла на ногах, но неожиданно оказалось довольно весело. К тому времени, как Джонатан встал и дошел до них, Гвендолин уже позволяла Миси некоторую свободу передвижений: способность держать равновесие возвращалась довольно быстро. – Смотри, Джонатан, это так круто! – Миси крутанулась на месте, и с помощью ловкого движения Гвендолин неожиданно оказалась прямо перед Джонатаном. Он вынужден был подхватить ее, чтобы она не упала, и потерял возможность добраться до ведьмы, убежавшей на другой край поляны. – В этой медовухе определенно что-то было, – убийственным тоном сказал он, осторожно ведя Миси за собой к Гвендолин, схоронившейся в тени одного из деревьев на краю поляны. – И кое-кто за это ответит... – Но ведь весело же, – заявила Миси, притормаживая его, чтобы закружиться в очередной раз. Джонатан, придерживая ее за руку, неоднозначно хмыкнул. «Отходишь от этой дряни быстро», – подумал он, отметив, что к нему возвращается способность стоять на ногах. Миси заметила то же самое, потому что теперь уже сама повела его к Гвендолин, решившей использовать в качестве прикрытия одно из самых толстых деревьев в округе. Гвендолин не стала отступать, видимо, посчитав ствол дерева достаточным прикрытием, и Джонатан получил возможность приблизиться на расстояние, достаточное для разговора. – Разве не весело?! – спросила Гвендолин, но голос ее звучал немного нервно. Джонатан попытался вспомнить то время, что провел, воображая себя капитаном, и не смог откопать в памяти ничего вразумительного. Он определенно не находил это веселым. Миси, похоже, не понимала всей опасности выданной ей бутылки, а потому, выхватив ее словно бы из неоткуда, сделала внушительный глоток. Джонатан чуть было не подумал на волшебство, но потом обнаружил, что не может вспомнить, видел ли, чтобы Миси куда-то убирала свою бутылку. Проклятое пойло все еще действовало и на него самого, так что нечего было жаловаться на провалы восприятия. – Весело! – подтвердила Миси, снова повиснув на нем. – Я никогда еще не чувствовала себя такой мягкой! Вялой... я хотела сказать, как слизняк! – Как слизняк, это точно, – подтвердила Гвендолин, одним махом опустошая свою бутылку и выходя из-за дерева к ним с поднятыми руками. Джонатану очень хотелось подойти к ней, взяться за воротник платья и хорошенько встряхнуть, чтобы привести ведьму в себя – если понадобится, трясти до тех пор, пока она не протрезвеет, – но ему помешала Миси, относящаяся к происходящему гораздо благодушнее. Толкнув Джонатана в сторону с неожиданной силой, она сделала пару шагов навстречу Гвендолин, и они обнялись, как две давние подруги. – О, Гвендолин, – совсем не типичным для нее сентиментальным тоном сказала Миси, – Если бы ты только знала, как я тебя люблю! – Я знаю, лапочка моя, – отозвалась Гвендолин, обнимая ее за талию и легонько раскачивая, словно это был медленный танец. – Я никогда не хотела помощницу, но ты заставила меня пересмотреть свои убеждения! Ты... – голос ее дрогнул, и она замолчала. Джонатан скептически наблюдал за этой трогательной сценой, и находил ее преувеличенно пафосной. Миси вела себя так, словно алкоголь подействовал на нее в полной мере, а Гвендолин ей открыто подыгрывала. Он не видел лица ведьмы и не мог различить его выражения, потому что Гвендолин опустила голову и уткнулась лбом в плечо Миси. – Как мило, – наконец сказал он, когда ему надоело просто стоять в стороне и наблюдать за ними. Гвендолин ему ничего не ответила, и он заметил, что Миси поглаживает ее по растрепавшимся волосам, словно утешая. Наконец, когда затягивать объятия стало уже просто невежливо, Гвендолин отпустила Миси и почти сразу же отвернулась. Джонатан, не спускающий с ведьмы глаз, заметил как она вытащила из карманов своего платья таблетки и флягу, которые немедленно были использованы ей для утешения своей душевной печали. Закончив с этим, она повернулась лицом к своим гостям. Джонатан отметил ее плавающий взгляд и дрожь в поправляющих платье руках, но ничего не сказал. Миси смотрела на ведьму с настоящим участием. – Если я могу помочь... – начала она, но Гвендолин перебила ее: – Самое крутое, что мы можем сделать – продолжать танцевать! Если Джон хочет остаться не при делах, я его не заставляю. Миси поклонилась и протянула Гвендолин руку. Гвендолин сделала правильный реверанс, просто невероятный, учитывая ее состояние, и они снова начали танец. Джонатан не знал, что и думать – победил он или Гвендолин, все-таки, переиграла его. Все, что ему оставалось – отойти в сторону, чтобы не заступать сиренам путь. Миси и Гвендолин прошли мимо него, не слишком искусно копируя движения танца. Они покружились по поляне еще какое-то время, а потом о чем-то пошептались, сблизив головы, и направились к дому. Джонатану оставалось только смотреть им вслед. **** Даже прожив в волшебном доме месяц, Миси не знала, что третий этаж – не самый последний. Гвендолин провела ее на четвертый по тайной лестнице. Возможности осмотреться не дала, потянув к широкому балкону, охватывающему целую стену с внешней стороны. Там она отпустила руку Миси и позволила ей свободно перемещаться. Балкон был достаточно широк, чтобы на него можно было вытащить обеденный стол или пригласить с десяток гостей. Пол у него был ровный и белый, но на нем не нашлось никаких следов – возможно, каждый дождь смывал с него все оставленные посетителями пятна. Перила, огораживающие балкон по краю, слабо светились поблекшим от времени металлом, и большей частью были медного цвета, с парой черных, проеденных временем пятен. В высоту они доставали примерно до груди, так что рядом с ними можно было стоять, не опасаясь свалиться, даже пьяной. Для четвертого этажа здесь была удивительная высота. Миси посмотрела вниз и отпрянула, не справившись с сильным приступом головокружения. Гвендолин, стоящая у самых перил, никакого страха не показывала. Увидев, как Миси отскочила от края, она снисходительно улыбнулась и поманила ее к себе. Миси подошла, стараясь не смотреть за край перил. Гвендолин обняла ее за плечи: – Не надо смотреть вниз, – мягко сказала она. – Смотри вдаль. Миси, уже собирающаяся зажмуриться, заставила себя поднять голову и посмотреть вперед, как и наставляла ее Гвендолин. – Отсюда остров кажется таким маленьким, – сказала она, удивленно распахнув глаза. – А Джонатан и Племяш такие-е крошечные! «Медовуха» еще не перестала действовать, поэтому Миси внезапно стало очень смешно. Она захихикала, не отрывая глаз от острова внизу. Сверху было хорошо видно все границы острова кроме тех, что находились за домом. Полоски песка и земли около океана временами темнели от набегающих на них волн, а потом светлели снова. Цветущие деревья добавляли цветных пятен в сплошной массив зеленого цвета, занимающий большую часть острова. Ручеек, через который был переброшен небольшой деревянный мостик, казался не толще плотной нитки голубого цвета. Поляна, на которой стояли Джонатан и Племяш, сияла металлическим блеском с одного края – так подсказывал о себе Гусь, такой маленький сверху. Здесь определенно было очень высоко. Справившись со страхом высоты самым простым способом – просто не глядя вниз, Миси с большим интересом осматривала остров. – Красота, правда? – спросила Гвендолин, положив руки на перила балкона и глядя вдаль. – Да, – сказала Миси. Она взглянула на Гвендолин, но почти сразу же отвела взгляд. – В океане такого не найти. – Да, там ничего особо и не разглядишь, – усмехнулась Гвендолин. – Слишком много воды. Миси нашла Джонатана внизу. Джонатан, видимо, решив провести время с пользой, возился рядом с Гусем. – Не хочешь отпускать его, да? – спросила Гвендолин, проследив за ее взглядом. Миси ничего не сказала. – Мы могли бы не пустить его, – продолжила Гвендолин. Говорила она с легкой задумчивостью, будто рассуждала сама с собой. – Изменить ему память... Заставить забыть о своей сестре... Он мог бы остаться здесь навсегда... Миси уставилась на нее. – Это легко, – сказала Гвендолин в ответ на ее взгляд. – Пара капель моего Стирателя Памяти с добавленной функцией изменения воспоминаний – и всю прошлую жизнь Джона сможем придумать заново. Он будет свято верить в то, что мы ему подскажем. А если использовать версии после триста пятьдесят седьмой, можно будет внушить ему даже новые навыки... – она пьяно хихикнула, глядя куда-то за пределы балкона. – Те, кто приходят ко мне за магией, почти всегда хотят себе возможность помять чей-то мозг... Придумать новую память. У меня множество вариаций от первоначального рецепта... Кто бы знал, что эта идея окажется так популярна... Миси слушала ее, не говоря ни слова. Гвендолин, вполне довольная этим, продолжила рассуждать о свойствах некоторых из своих зелий – ценная информация, если бы Миси сейчас была способна воспринимать ее. Наконец, исчерпав тему изменения памяти или просто пресытившись ею, Гвендолин обратила внимание на молчание Миси. – Если спустишься в мастерскую, там, за тайной дверью, есть небольшая комнатка для готовых зелий. Тебе нужна вторая полка сверху, четырнадцатый ряд. – Гвендолин вытащила из кармана небольшой железный ключ на толстой шерстяной нитке и вложила его в ладонь не сопротивляющейся Миси. – Там вся полка в Стирателях Памяти, выбирай, какой хочешь. Только посмотри, чтобы номер был больше двести семнадцатого, только поздние версии поддерживают не только стирание, но и изменение памяти. Иди, что же ты стоишь? Надо поторопиться, пока Джон не решил улететь, не попрощавшись. Миси сжала отданный ей ключ. Металл уколол ладонь, а шерстяная нить защекотала кожу, свесившись на запястье. Не говоря ни слова, она вышла за балконную дверь и только там обернулась. Гвендолин стояла спиной к ней, сжимая тонкими пальцами деревянные перила балкона. От напряжения пальцы у нее побелели. Миси вышла в коридор и пошла, все больше ускоряя шаг. Дойдя до лестницы, ведущей на третий этаж, она бегом преодолела коридор, спустилась на второй этаж, потом на первый, вылетела за дверь... Джонатан не ожидал, что Миси на полном ходу врежется в него, а потому едва устоял, придержав и ее, чтобы они оба не упали. – Все хорошо? – спросил он, обнаружив, что она обхватила его руками и явно не собирается отпускать. Миси сказала что-то невразумительное, уткнувшись лицом в его плечо. Джонатан успокаивающе обнял ее. – Я еще не улетаю. Я бы не сделал этого, не поговорив с тобой в последний раз. Она подняла голову. Ее большие синие глаза были полны слез. Казалось, океан вышел из берегов. – Все в порядке, – сказал Джонатан, ненавидя себя за то, что заставляет ее плакать. – Я вернусь, ты даже не заметишь, что меня нет. Мне всего-то надо будет забрать Шарлотту, и я сразу же назад, – он не стал упоминать своего врага и опасности, связанные с возвращением, но Миси все равно смотрела так, словно не верила его спокойному тону. – Я не хочу, чтобы ты улетал, – сказала она, снова уткнувшись ему плечо. Джонатан осторожно погладил ее по спине. – Я тоже, но у меня нет выбора. Я должен спасти Шарлотту. Она моя сестра. – Я знаю, – ответила Миси, и голос ее сорвался, превратившись в рыдания. Джонатан, не зная, что может сказать в утешение, продолжил просто обнимать ее. Миси нужно было время, чтобы принять его выбор. Джонатан был готов подождать. Гораздо быстрее, чем он ожидал, она справилась с собой и отстранилась, вытирая глаза руками. Вид у нее все еще был откровенно расстроенный, но Миси мужественно старалась справиться со своей печалью, потому что сейчас было совсем не время. – Прости, я так задерживаю тебя... – Ничего, – сказал Джонатан. Ему было по-настоящему важно спасти Шарлотту, но Миси значила для него не меньше. Он смотрел в ее глаза, покрасневшие от слез, но такие же прекрасные, как всегда, и не мог найти нужные слова. Миси тоже молчала, но ему казалось, что ее взгляд говорит с ним. Если так, Джонатан надеялся, что все понимает правильно. Миси обняла его за шею, приподнялась на носочки и поцеловала. Этот легкий поцелуй длился всего несколько секунд, но Джонатану показалось, что перед глазами пронеслась вся прошлая жизнь – такая бессмысленная, пока в ней не появилось этих ярко-синих глаз, этих мягких губ на его губах, всей Миси. Отстранившись, она сразу же сделала шаг назад. Ее бледные щеки горели от смущения. – Я буду тебя ждать, – сказала она, и, не добавив ни слова больше, убежала в дом. Джонатан какое-то время просто смотрел ей вслед, а потом повернулся к Гусю. Племяш кивнул ему на открытую металлическую дверь, ведущую внутрь летательного аппарата. Джонатан махнул рукой, чтобы он шел первым, а сам обернулся на дом, где уже скрылась Миси. Несмотря на то, что это была минута расставания, он не мог справиться с легкой улыбкой. Пожалуй, время, которое ему довелось провести на острове, было самым лучшим временем в его жизни. Племяш, который отправлялся вместе с ним для подстраховки, негромко кашлянул, заставив его отвернуться от дома, и Джонатан все-таки забрался внутрь «Гуся». Когда они отлетели так далеко, что остров внизу сделался похож на маленькую зеленую точку, Джонатан вдруг обнаружил что что-то мягкое тыкается в его ноги сзади. Обернувшись, он увидел Сельдь, встретившую его непринужденной собачьей улыбкой. «Гусь» был достаточно большим, чтобы в нем могло поместиться два человека, запас еды и воды, достаточный для путешествия длинной в пару дней, и несколько сидячих мест – для того, чтобы лечь, в нем не хватало места, а в кабине управления приходилось и вовсе стоять. Впрочем, Джонатан не думал, что несколько дней в стоячем положении как-то повредят ему. Племяш возился с одним из навигационных приборов, собранных ими вместе с кораблем, и заметил собаку только тогда, когда Джонатан удивленно сказал: – А ты какими судьбами здесь? Сельдь завиляла хвостом и коротко гавкнула, отчего Племяш, повернувшийся к ним, недовольно покачал головой: внутри «Гуся» все звуки обретали стойкое металлическое эхо, и звук звонкого собачьего лая в замкнутом пространстве вызывал настоящую ушную боль. Сельдь снова потерлась о ноги Джонатана, и он наконец заметил необычную деталь: Гвендолин одела на собаку ошейник. Потрепав Сельдь по голове, Джонатан поддел ошейник, нащупал на нем странное утолщение и скоро нашел застежку. Освободив собаку, он перевернул ошейник и обнаружил на его внутренней стороне свернутое в трубочку письмо и маленький стеклянный бутылек с какой-то прозрачной жидкостью. Отделив бутылек и письмо от ошейника, он сунул первый в карман, отложил ошейник на первую попавшуюся под руку коробку и взялся разворачивать помятый бумажный лист. Внутри оказалось послание, написанное мелким, трудночитаемым почерком: «Я верю в твой успех, кэп, но не теряй бдительности. В бутыльке – зелье для твоей сестрицы. Оно поправит ей здоровье, чем бы она не была больна. Будь острожен. Миси не простит тебя, если ты ненароком помрешь.» Джонатан не смог сдержать улыбки. Гвендолин была достаточно специфичной волшебницей, и они не во всем сходились, но одного у нее нельзя было отнять – она была ему хорошим другом. – Спасибо, – сказал Джонатан, обращаясь к Сельди, снова радостно завилявшей хвостом. Бережно свернув послание, он положил его в нагрудный карман своей рубашки и достал стеклянный бутылек. Жидкость в нем напоминала воду, если не считать легкого блеска, поднявшегося со дна, когда Джонатан тряхнул ее. Он был бесконечно признателен Гвендолин за то, что она не вручила зелье ему лично – никакие слова благодарности не смогли бы выразить того, что он чувствовал сейчас. Джонатан спрятал бутылек в тот же карман, что и письмо, обращаясь с ним так аккуратно, будто тот мог немедленно взорваться, и мысленно пообещал себе, что по возвращению сделает все, о чем бы Гвендолин его не попросила, хотя и чувствовал, что этого будет мало.