Настоящее сокровище

Джонатан не смог бы вспомнить все подробности этого ужасного полета, даже если бы захотел. Он находился в полубреду все время, особенно после того, как они обнаружили сирену. Сперва, услышав тревожный сигнал, он подумал, что это ему просто показалось – ведь в голове звенело все время с тех пор, как его выпустили из камеры на корабль, и чем больше они приближались к океану – тем сильнее. Команда слушалась его безупречно. Для справедливости ему дали других людей, и, похоже, их Селвин не стал подкупать для предательства. Наверное, посчитал, что у Джонтатана и так нет шанса вернуться из этого путешествия с сиреной. Джонатан считал точно так же. Именно поэтому, услышав громкий звон тревожного сигнала, он не пошел проверять показатели приборов и не вышел на палубу, чтобы дать указания команде. Нет, он просто заперся в своей каюте и попытался заглушить звон, сжав уши руками. Когда он понял, что это действительно помогает, а значит – звон абсолютно реален, ему пришлось бегом броситься вон из каюты. Сначала Джонатан собирался саботировать все усилия команды по поимке сирены, но потом ему пришло в голову, что они могут рассказать о произошедшем в городе – и если его собственной жизни не жалко, и все уже решено, то Шарлотта не должна пострадать от его необдуманных решений. А советник вполне может проявить свое разочарование, сделав с ней что-нибудь назло капитану. Это заставило его, пускай и скрепя зубами, но выполнить свои обязанности. Когда сирена была поднята на борт, Джонатан не хотел ни секунды смотреть на нее, а тем более – находиться с ней в одной каюте. Тошнотворное ощущение собственного предательства заглушило в нем даже удивление от выпавшей на его долю невероятной удачи, и за весь полет он так ни разу и не подумал, насколько же все-таки фантастичным было его везение. От одного взгляда на сирену Джонатан, все же, не удержался: когда ее подняли на борт, он посмотрел на нее мельком, как бы боком, и увидел, что волосы у нее темные, похожие на спутанные водоросли. Это на короткое время принесло ему облегчение, а потом затопило жаркой лавиной ненависти к себе: какая, в сущности, разница, что они поймали не Миси? Да, это была другая, незнакомая ему сирена, но то, что они не были знакомы, нисколько не давало ему права радоваться ее пленению. Эта неведомая девушка заслуживала свободной жизни ничуть не меньше, чем Миси и Гвендолин. Не меньше, чем любое другое живое существо, пойманное против воли. Ее поместили в ту же клетку, где когда-то оказалась Миси, но Джонатан не знал, говорила она или нет: он вышел из каюты еще до того, как ее внесли туда, и весь полет не возвращался. Все следующие после поимки дни Джонатан провел в кабине управления, хотя его вмешательства здесь и не требовалось. Но он раскопал в одном из ящиков джин, а кресло в центре комнаты было достаточно мягким. На этом кресле Джонатан и провел все время обратного полета в обнимку с меняющимся бутылками, пока джин не кончился. После этого он просто спал. Никто его не потревожил до самого прилета: почти все процессы в корабле были тщательно отлажены и не требовали личного вмешательства: кабина управления, в которой засел Джонатан, нужна была только для экстренных маневров, выходящих за пределы обычной программы, и он так и не нажал ни одной кнопки, хотя такая шальная мысль и посещала его от джина. По прибытии в порт его достаточно ласково извлекли из кресла, немного привели в порядок – кто-то из команды оказался добрым малым, – а потом, такого безучастного, словно от него осталась только пустая оболочка, проводили в поместье к советнику на срочно собранное повторное слушанье дела. Все, включая советника, были потрясены его удачливостью, и, несмотря на вялые возражения Селвина, приговор признали состоявшимся, и Джонатана отпустили на все четыре стороны, не двусмысленно приказав убираться с острова как можно дальше. Стража проводила его до ворот поместья, а потом он побрел по наполненным пылью и солнечным жаром улицам, не особенно понимая, куда идет. Впрочем, ему это было неважно. Возвращаться к дому не имело смысла – там его никто не ждал, Шарлотта вряд ли поменяла решение, – но и уйти он как будто бы не мог. Уйти, вернуться на остров... Как сможет он смотреть в глаза Гвендолин и Миси, зная, что сделал? Это было решительно невозможно, но каким был третий путь, Джонатан не знал. Поэтому все, что ему оставалось – брести вперед наугад. Он сам не заметил, как вышел из города, покинув пределы узких мостовых и давящих сверху домов. Свежий воздух, ударивший в лицо, заставил его очнуться, как хлесткий удар. Джонатан оглянулся на оставшийся позади город. Он должен был ощущать отчаяние и безнадежность, потому что судьба словно бы насмехалась над всеми его планами, вывернув их наизнанку, но не ощущал ничего. Чувств не было, только бесконечная усталость. Не физическая – он много времени проспал на корабле, а потому никакого недостатка в отдыхе не испытывал, но все же им властвовала странная потребность ничего не делать, перестать принимать решения, просто спрятаться где-нибудь, где бы его никто не нашел. В таком месте, где его не нашел бы даже он сам. Тем не менее, Джонатан продолжил идти вперед, выбрав направление на восток, откуда сейчас в небо потихоньку вползал предвечерний полумрак. Остров был не таким большим, чтобы не суметь обойти его, если захочется, и Джонатана внутренне беспокоила мысль о Племяше, хотя он и убеждал себя, что Племяш уже давно улетел и точно не может ждать его. Менее рациональная часть разума, та его часть, что сохранила способность к надежде, внушала совсем другое, и именно она заставила Джонатана пойти через поля к тому месту, где в самый первый раз спустился на землю «Гусь». Племяш ждал его там. Просто стоял в тени одного из деревьев, тех, что подальше от шахты, а потом быстрым шагом прошел половину разделяющего их расстояния, чтобы Джонатан увидел, и принялся жестами звать за собой. Джонатан прирос к месту, только увидев его, но отделался от ступора, когда Племяш развернулся и стал удаляться в сторону оставленных им деревьев. Оставаться на открытом месте не следовало. Джонатан еще раз оглянулся, сам не зная, зачем, потому что город виделся отсюда размытым силуэтом, а потом поспешил за своим проводником. Племяш привел его к «Гусю», замаскированному листьями и ветками в одной небольшой роще. Спрятан аппарат был так искусно, что Джонатан сам не сразу увидел его, а когда увидел, восхитился находчивостью и способностями Племяша. Сейчас, впрочем, Племяш начал разрушать все проделанные им приготовления, явно освобождая «Гуся» для полета. Джонатан понимал, что должен помочь, но вместо этого просто стоял и смотрел за работой друга. Когда Племяш стряхнул последние листья с железного корпуса и обернулся к нему, Джонатан покачал головой. – Я не могу полететь с тобой. – Он понятия не имел, куда еще может податься, но возвращение на волшебный остров виделось ему наградой, которую он не заслуживает. Должно было найтись что-нибудь соразмерное – какое-нибудь полезное дело или страдание, каким он смог бы искупить свою вину, смыть мерзость совершенного им поступка. Племяш смотрел на него молча, и было совершенно непонятно, понимает ли он истинные мотивы Джонатана, или нет. Глупцом он не был, и Джонатан с новым приступом стыда подумал, что Племяш легко может сопоставить его прежний рассказ и теперешнее возвращение. А он ведь сказал тогда, что ни за что и никогда больше не лишит ни одну сирену свободы. Джонатан отвернулся, не найдя в себе храбрости смотреть Племяшу в лицо. Пусть даже оно не было осуждающим или гневным, – но лучше бы он гневался или осуждал. – Я не могу, – сказал Джонатан, и эти слова дались ему неожиданно тяжело. – Я не... не заслужил вернуться, – продолжить оказалось гораздо проще, потому что именно так он и думал. Племяш не мог сказать ему слов поддержки, но Джонатану едва ли стало бы легче, услышь он хоть немного утешительной лжи. Слова нисколько не смогли бы уменьшить тяжесть совершенного им поступка. Тяжесть, которая угрожала раздавить его. Впервые в своей жизни Джонатан думал, что не справится. Племяш куда-то отошел, но не для того, чтобы запрыгнуть в «Гуся» и улететь в одиночестве, как Джонатан очень надеялся. Когда он вернулся, то подошел к Джонатану вплотную и сунул ему в руки небольшую записку, полностью совпадающую по содержанию с той, что ранее отправлял вместе с Сельдью на волшебный остров. Джонатан взял записку, немного подержал ее в руках, не уверенный, что хочет это читать, а потом все-таки прочел и перечел еще раз. Не было никакой нужды в дополнительных объяснениях – если сирены получили это послание, он просто обязан вернуться, чтобы их успокоить. Можно, конечно, послать Племяша с запиской обратно, чтобы он передал им добрые вести... Джонатан с надеждой протянул записку чистой стороной вверх и сделал знак, будто бы пишет, но Племяш со строгим видом покачал головой. – Я не могу, – повторил Джонатан. – Правда. – ему вдруг представилось заплаканное лицо Миси, то, с какой неохотой она прощалась с ним и надеялась, что он вернется... Ему стало еще более стыдно, чем прежде. Может быть, не вернувшись, он совершит еще большую ошибку? Окончательно подведет и Гвендолин, и Миси – не только совершенным, но еще и трусостью за этот поступок ответить? Может, теперь, после сделанного, его обязанностью стало уберечь тех, кого он знает, а не бросить их на произвол судьбы? Джонатан посмотрел на Племяша, посмотрел прямо, в глаза, надеясь увидеть в них ответ, надеясь, что Племяш подскажет ему, что делать. Лицо Племяша было непроницаемым, и взгляд Джонатана он выдержал спокойно, после чего повернулся и кивнул на «Гуся». Джонатан кивнул ему в ответ. Может быть, он принял не то решение, которое стоило бы, но оно определенно принесло ему облегчение. Может, именно это и следовало сделать. **** Обратный полет прошел в куда большем напряжении, чем прежде, хотя Джонатан старался как можно меньше сомневаться в себе и выбранном пути. К тому же, без Сельди на борту было как-то неуютно. Племяш, пригодный только для монолога, но никак не для полноценного разговора, никаких сообщений Джонатану не передавал, так что всю дорогу капитан, можно сказать, говорил только с самим собой. Приземление, как можно было ожидать, принесло ему невиданное прежде облегчение. Дороги назад больше не существовало. Тепло острова, запах деревьев и цветов, благословенная тишина и покой, ощущение того, что он дома – все, чего ему так не хватало, захлестнули Джонатана, подобно теплой волне прибоя. Он даже не догадывался, как ему не доставало этого места, пока не оказался в нем снова. Здесь все становилось другим, и даже груз собственной вины словно бы переставал давить в полную силу. Если где-нибудь Джонатан и смог бы смириться с тем, что сделал, то только в этом месте. Потом, когда первоначальный восторг немного отошел в сторону, он подумал о том, почему их никто не встретил: приземлились они на ремонтную площадку, а та была перед самым домом. С другой стороны, Гвендолин и Миси сейчас могли заниматься своими делами в мастерской или спать, поэтому в их отсутствии не было ничего тревожного. Джонатан оставил Племяша разбираться с «Гусем», приводить его в порядок после длительного полета, а сам поспешил к дому, с каждым шагом все больше приближаясь к тому, чтобы побежать. Дверь была, как и всегда, не заперта. Он заскочил внутрь, пробежал по коридору до кухни и увидел внутри Гвендолин. Она была одна, стояла около стола с кружкой в руках и задумчиво помешивала изящной ложечкой жидкость внутри. Шаги Джонатана, по-видимому, были слышны издалека, потому что при его появлении она ничуть не удивилась. – Здравствуй, Гвендолин, – радостно сказал он, не в силах сдержать широкую улыбку. Пока Джонатан не увидел ее, ему даже не приходило в голову, как же счастлив он может быть от новой встречи с ведьмой. Гвендолин медленно убрала ложечку из кружки, отпила немного, неторопливо, словно это был какой-то сложный ритуал, и только потом подняла на него глаза. Джонатан не знал, почему, но его радость от этого взгляда притупилась, побледнела и выцвела, как будто кто-то настойчиво стирал резинкой слишком яркое пятно на бумажном листе. – Гвендолин, с тобой все хорошо? Глаза у нее были вроде бы обычные, такие же яркие и светлые, как раньше, но Джонатану показалось, что они полны такой же вины, как у него самого. Гвендолин посмотрела на дверь за его спиной, словно ей было трудно смотреть ему в глаза, а потом, явно неохотно, перевела взгляд на него. – Ее нет, – сказала она. – Что? – спросил Джонатан, ничего не понимая. – Кого? – Она сделала это ради тебя, – продолжила Гвендолин, словно не слыша вопроса. Говорила она бесстрастно, как будто просто озвучивала заученный наизусть текст, не вызывающий у нее никаких эмоций, словно речь шла о незнакомце. Джонатан почувствовал, что комнату немного повело в сторону – на самом деле, это была, конечно, не комната. Он не мог стоять. До стула было слишком далеко, так что Джонатан прислонился к дверному косяку, чтобы не упасть. «У нее были темные волосы, темные», – мысленно повторял он себе, думая о пойманной сирене. Должно быть, Гвендолин что-то напутала. Конечно, она ошиблась. Этого просто не может быть... Но вместе с этими успокаивающими размышлениями до него медленно доходила и мысль о своем невозможном везении. Никакой удачи не было. Все спланировали нарочно... – Скажи, что ты пошутила, – потребовал он от Гвендолин, но в голосе не было настоящей твердости. Больше всего это походило на мольбу. Он не просто не мог стоять – ноги ему полностью не повиновались. Сердце билось так быстро и тяжело, что его удары болью отдавались в кончиках пальцев. – Гвендолин... Она опустошила всю кружку за один глоток и грохнула ее об стол. – Я не могла остановить ее, ублюдок! – закричала она. – Если она что-то задумала, у меня не было ни шанса ее остановить! Джонатан сполз на пол, вцепившись в голову руками. – Но что... что нам делать теперь?! Гвендолин выглядела безучастной, но это была только удачно одетая маска. Ее трясло. Она попыталась заварить себе новую порцию успокоительного отвара, но кружка выскользнула из непослушной руки, ударилась об стол и упала на пол. Гвендолин попыталась ухватить ее в полете, но только ударилась о столешницу ладонью. Кружка с громким треском распалась на горку осколков. Гвендолин уставилась на нее, как загипнотизированная. – Что мне делать?! – провыл Джонатан, вцепившись в свои волосы так крепко, будто собирался вырвать все разом. Гвендолин смотрела на осколки, ничего не говоря. Сколько времени прошло в полном молчании, когда каждый из них остался наедине с собой, никто не мог бы сказать. Джонатан побелел и осунулся, как будто не ел и не спал неделю, но все-таки принял какое-то решение и начал тяжело подниматься, отпустив голову и вцепившись руками в дверь кухни. Когда он поднялся, Гвендолин оторвала взгляд от осколков и посмотрела на него. – Я вернусь за ней, – сказал Джонатан. Слова дались ему с трудом, потому что язык почти не повиновался. – Я вытащу ее оттуда, даже если это будет стоить мне жизни. Гвендолин открыла было рот, но он перебил ее: – А ты оставайся здесь. Так будет безопаснее для тебя. Это ведь твой выбор. – Что ты имеешь в виду? – Гвендолин спрашивала больше с удивлением, чем с гневом, но лежащие в ящиках столов приборы зазвенели и задрожали, будто их коснулась чья-то нетерпеливая рука. – Ничего, – сказал Джонатан, отворачиваясь от нее. И пускай сейчас им двигали только страх и гнев, и гнев этот распространялся в основном на него, а не на Гвендолин, он не удержался и добавил: – Ты не должна была позволять ей делать это одной, – а потом вышел, хлопнув за собой дверью. **** Миси сохраняла мужество всю миссию, но когда ее сгрузили с корабля в экипаж, перетащив туда тяжелую клетку, ей стало настолько жутко, что она на мгновение забыла обо всех своих планах, и не позвала Джонатана на помощь лишь потому, что у нее отказал голос. Но зелье маскировки перестало действовать: поднявшись в клетке, она схватилась непослушными пальцами за решетку, пытаясь дотянуться до узкого окна экипажа – если бы Джонатан оглянулся, он увидел бы ее белое испуганное лицо. Джонатан не оглянулся. Миси выдавила из себя какой-то тонкий хрип, совсем не похожий на призыв о помощи, и бессильно опустилась на пол клетки. Если не считать окна, в экипаже было темно, и темнота давила на Миси, заставляя ее вжиматься в решетку. Она не могла бы объяснить этот страх – он был иррациональным, лишенным смысла, – она ведь знала, что ее ждет, и оказалась здесь по собственной воле. Храбрости это ей не прибавляло. Экипаж трясло, но эта тряска ничуть не походила на покачивание океанских волн, даже предштормовое. От этой качки Миси тошнило. Страх раскручивался, словно змея, распускающая кольцо за кольцом, становясь все больше в размерах. К счастью, доехали они достаточно быстро, и паника, разъедающая разум Миси, не успела взять над ней верх: иначе она впилась бы в решетку клетки и начала трясти ее, заходясь при этом истошным, нечеловеческим криком. Эта идея посетила ее, не больше, не успев получить своего воплощения. Когда распахнули дверцы экипажа, и внутрь хлынул яркий дневной свет, Миси на мгновение зажмурилась, почувствовав себя ослепленной. Людские силуэты на фоне солнечного сияния оставались просто силуэтами, Миси не могла разглядеть у них лиц, и ей захотелось зарычать на них, как дикому зверю. Клетку вытаскивали сразу четверо, а потом ее поместили на какую-то штуку с колесами – Миси едва не взвизгнула, когда клетку резво покатили куда-то, оставив позади экипаж. Она не успела осмотреться: все мелькало отдельными цветными пятнами, никак не складывающимися в цельные картины, и понять, где она находится и что ее окружает было невозможно. Миси и не пыталась. Ее пугал яркий свет. Пугали люди. Пугала тряска клетки, которую катили на невидимом ей устройстве. Единственным настоящим, что оставалось для нее в этом мире, была твердость металла решетки, и она хваталась за нее, как за единственное спасение. Клетку увезли с дневного света в полумрак и прохладу каменного здания, где гулким эхом звучали шаги и дребезжали колеса под клеткой. Здесь было еще хуже, чем на улице, потому что теперь стены давили сверху и сбоку, как вторая клетка. Миси уткнулась лицом в пол, чтобы этого не видеть, и зажала уши руками, избавляя себя от этого гула. Так она могла представить, что находится в другом месте – например, в своей кровати, – и ей просто снится кошмарный сон. Она стиснула зубы, унимая начавшуюся в них дрожь, но дрожь эта плавно перешла на все тело. Из зажмуренных глаз на пол клетки падали слезы, и остановить их не было ни возможности, ни смысла. Когда клетка остановилась, Миси не решилась сразу же открыть глаза. Она почувствовала, как ее опустили ниже – наверное, убрали устройство с колесами, чтобы клетка просто стояла, – но даже это не заставило ее взглянуть на происходящее. Она хотела дождаться, когда уймутся слезы. Она хотела дождаться окончания дрожи. Она хотела... Вокруг нее была только тишина и ничего больше. Шаги людей стихли, грохот колес – тоже, никакие другие звуки не пришли им на замену. Она осталась совсем одна в этом неведомом месте. Это заставило Миси распрямиться и осмотреться, попутно вытирая лицо от слез, оставляя на щеках грязные разводы – пыли в клетке собралось немало, и она многое собрала на свои ладони. Ничего примечательного в том месте, куда она попала, не было. Сначала Миси вообще показалось, что ее привезли в пещеру: серые стены, пол и потолок, полное отсутствие мебели, грубость уходящего назад прохода, скрывающего коридор, откуда ее привезли – с первого взгляда все это совсем не походило на настоящую комнату. Приглядевшись, она все-таки признала, что место это было рукотворным, и скорее построенным, чем выбитым в камне: ей приходилось видеть пещеры в океане, и она знала, как выглядит настоящий камень. Стены же для этого помещения явно состояли из отдельных блоков, пусть и тщательно подогнанных друг к другу. Постепенно страх отпускал, как если бы все тело медленно согревалось. Миси обратила внимание на себя, на свои грязные руки, и поспешно вытерла их о грубое платье, натянутое на нее кем-то из команды. Раньше Миси не находила времени изучить клетку и понять, насколько надежно или не надежно она заперта в ней: мысль о том, что от нее свободной будет больше пользы, чем от пленницы, посетила ее только сейчас. Чем больше страх отступал, тем вольнее становились мысли, легче приходили идеи. Миси осматривалась уже не с опасением, а с любопытством. Подергав решетку на пробу, ощупав все четыре стороны клетки в поисках замка или слабого места, Миси нащупала замочную скважину. Без ключа она была бесполезна, но, стоило ей обернуться, чтобы поискать что-нибудь подходящее рядом с клеткой, как Миси снова парализовал страх. Около клетки стоял человек. Он подошел бесшумно, будто просто образовался из воздуха – Миси могла бы поклясться, что еще секунду назад его не было. Он стоял и молча смотрел на нее. Миси не могла оторвать от него взгляда. У него был некрасивый загнутый нос, похожий на клюв, и во всем его облике было нечто от хищной птицы. Глаза были темные и словно бездонные, Миси не могла удержать взгляд на них. Одет незнакомец был непримечательно: темный пиджак, наброшенный на плечи, обычная рубашка, только с золотыми пуговицами, и темно-синие брюки. В руках ничего не держал. Миси не понимала, почему его пристальный взгляд заставил ее одеревенеть и сжаться от страха – он смотрел на нее без злобы. – К-кто вы? – выдавила она, огромным усилием заставив себя заговорить. Мужчина словно ждал ее вопроса: стоило ей открыть рот, как он двинулся с места, будто она сняла с него обездвиживающее заклятье. Он приблизился к той стенке клетки, где Миси обнаружила замок, достал из кармана пиджака маленький ключик и отпер дверцу. Когда он подошел, Миси вжалась в противоположную стенку клетки. Мужчина открыл дверцу, но не стал заходить сам, словно ожидая, что она решит выбраться сама. Миси стояла, не двигаясь. Он, видимо, понял, что пугает ее, поэтому сделал несколько шагов назад. Миси продолжала наблюдать за ним испуганным взглядом. Она не понимала, чего хочет этот человек – чтобы она вышла к нему? Он терпеливо ждал, пока она решится, и в конце концов Миси действительно решилась. Поднявшись на ноги, она подошла к открытой дверце и, немного помедлив, сделала шаг за пределы клетки. – Что дальше? – спросила она у странного человека, как надеялась, достаточно спокойно. Он наконец-то заговорил с ней – голос у него был тихий и чуть сипловатый: – Идем. Миси не знала, как именно все должно быть, но даже так ей было ясно, что что-то идет неправильно – зачем привозить сирен в клетках, если потом их спокойно выпускают и достаточно вежливо просят последовать к своей судьбе? Мужчина ничуть не облегчал ей задачу: отвернувшись, он зашагал назад, к тому проходу, по которому ее привезли, и Миси ничего не оставалось, кроме как следовать за ним – она приметила в стене тяжелую железную дверь с другой стороны комнаты, но та дверь была закрыта. Пойдя за мужчиной, она последний раз оглядела помещение, надеясь, что ей под руку попадется, чем можно его стукнуть, чтобы оглушить и убежать в суматохе, – но ничего подходящего не нашлось. В этой комнате вообще не было ничего, кроме клетки и запертой железной двери. Мужчина провел ее по коридору в большой зал, тоже полностью пустой, а потом открыл дверь, откуда на Миси выплеснулся яркий дневной свет. Он ни разу не посмотрел на нее и не заговорил, но когда она в нерешительности замерла перед дверью, он обернулся, заметив, что вышел на улицу один. – Выходи, – сказал он. – Куда вы меня ведете? – спросила Миси. Она уже начинала жалеть, что покинула клетку – ощущение неправильности происходящего не оставляло ее. – Ты должна уйти, – спокойно ответил незнакомец. Видя ее полнейшее непонимание, он мягко продолжил: – Если пойдешь прямо, а у первой улицы свернешь направо, к вечеру будешь у края острова. Прыгнешь в воду. Миси показалось, что она ослышалась. Это какая-то шутка, или ей действительно предлагают сбежать? – А как же другие сирены? Как же ваша... – она не сразу смогла вспомнить непривычное слово, – Энергостанция? Мужчина смотрел на нее так, словно ее слова ничего не значили для него. Он вышел в слепящий свет дня, больше не зовя ее за собой, но она лишь немного подумала, прежде чем пойти следом. У нее осталось еще слишком много вопросов. Он молча провел ее по каменной дорожке мимо аккуратных деревьев и кустов к кованному металлическому ограждению, окружающему и сад, и здание, из которого они только что вышли. Перед воротами стояло двое часовых, сразу же вытянувшихся, стоило им увидеть ведущего Миси человека. – Господин советник... – начал один из них, но тот оборвал его небрежным взмахом руки. – Выпустите нас. Второй стражник бросился исполнять приказ, а первый взглянул на неподвижную Миси. – Девушку тоже? То есть... разве она не... Второй к этому времени управился с воротами и открыл их на ширину, достаточную для свободного прохода двух человек. Советник не повернулся к Миси, но сделал ей знак, чтобы она шла первой. – Она может уйти, – спокойным, но не терпящим возражений тоном сказал он. Стражники посторонились, не задавая вопросов. Советник повернулся к Миси. – Уходи, – сказал он. – Но... – она не очень понимала, что хочет сказать, на чем именно строятся ее возражения – «но ведь я сирена, а сирен вы заточаете на энергостанции», однако под взглядами двух стражников и птичьих глаз советника слова совсем не шли. Миси неуверенно вышла за ворота, но сразу же остановилась и обернулась. – Что-то не так? – участливо спросил первый стражник, тот же, что говорил с советником раньше. Второй по-прежнему сохранял молчание с невозмутимым лицом. – Все в порядке, – ответил советник за Миси, все еще растерянно смотрящую на него. – Произошла ошибка. Девушка может идти. Она не сирена. Еще один вздох – и она заплачет. Осознав это, Миси отвернулась и поплелась, едва не запинаясь, по улице. Она не смотрела, куда идет, хотя сквозь слезы это все равно было невозможно определить. Когда она обернулась, и советник, и ворота, за которыми он стоял, и высокое здание неправильной формы, оставшееся еще дальше позади – все исчезло. Окружающие дома возвышались слишком высоко и плотно, чтобы за ними можно было разглядеть хоть что-нибудь. Миси остановилась и огляделась, пытаясь сориентироваться. Как-то раз, в один из их вечерних разговоров, Джонатан рассказывал ей о своем доме. Он говорил об улицах, которые к нему ведут, о широком балконе, о небесного цвета краске на фасаде. Миси все это хорошо запомнила, хотя человеческие дома в ее представлении, несмотря на все старания Джонатана, все равно выглядели, как дома из коралла. Настоящие же дома людей были сложены из маленьких красных блоков, называемых кирпичами, и немного походили на детские поделки, если бы их строили дети великанов. Среди этих домов было душно и страшно, они как будто сжимались по бокам с каждым шагом. Миси пошла вперед наугад, держа в памяти описанные Джонатаном подсказки: следовать совету освободившего ее мужчины и возвращаться в океан она не собиралась. Пусть себе воображает что хочет, этот странный человек; на самом деле она настоящая сирена и своих в беде не оставит. Находясь на свободе, будет даже легче придумать план освобождения для всех плененных сирен, но для начала ей понадобятся союзники. Хотя бы потому, что кто-то должен приютить ее у себя на ночь. Блуждания по городу заняли порядочное количество времени, так что Миси сильно стерла свои босые ноги о камни мостовой, и каждый шаг вызывал у нее теперь мучительную боль в ступнях. Городские жители глазели на нее – скорее всего, из-за балахона, больше всего походящего на мешок от картофеля с прорезями для головы и рук. Она слышала их шепотки у себя за спиной и почти что морщилась от любопытных или презрительных взглядов, пока боль и усталость не отвлекли ее от этих мелочей. Если бы Миси умела читать на человеческом языке, она могла бы найти путь по названиям улиц, выбитых на табличках, прикрепленных с номером к каждому дому, но человеческая письменность оставалась для нее загадкой. Наконец Миси устала блуждать и набралась такой храбрости, что подошла к светловолосой женщине, свесившейся из окна своего дома, чтобы потрясти над мостовой какой-то пыльный коврик. Женщина отличалась пышными формами, совершенно чуждыми для сирен, но за день Миси уже успела насмотреться на людей и поняла, что они бывают самые разные. В отличие от сирен, похожих друг на друга телосложением и чертами лица, люди выглядели, подчас, совсем не похожими друг на друга. Миси это сбивало с толку, но одновременно и увлекало. Она никогда не рисовала, но внезапно ей очень захотелось запечатлеть всех людей в их неповторимой разности. Это желание немного подбодрило ее. – Добрый вечер, – для начала сказала она, обращаясь к незнакомке, уже закончившей трясти коврик и собирающейся скрыться в окне. – Вы не могли бы подсказать мне, где находится дом капитана Лайтера? Женщина окинула ее придирчивым взглядом. Несмотря на напускную строгость, лицо у нее было доброе. – А тебе зачем это надобно? – Эм... Я слышала о его истории... – неуверенно сказала Миси. – Мне бы хотелось поддержать его сестру. – Хм, да, бедняжка совсем плоха, – ответила женщина. – Но ты выглядишь не лучше. – Послушайте, я просто хочу знать, где его дом. – Потеряв терпение, перебила Миси. Боль в ногах терзала ее, словно ступни кто-то помаленьку обгрызал, и она была готова сделать почти все, что угодно, лишь бы эта боль прекратилась. – Да там он, – сказала женщина, неопределенно махнув рукой куда-то вперед. Миси повернулась в указанную сторону, не желая продолжать их странный диалог, но женщина явно не считала его оконченным. – Эй, подожди! – крикнула она, а когда Миси обернулась, немного смущенно добавила: – Тут не все в городе думают, что Джон виноват был. Передай ей это, лады? Последнее так напомнило ей Гвендолин, что Миси против воли улыбнулась. Ничего не ответив, она пошла вперед. Женщина сказала ей правду: Миси находилась близко к своей цели. Несмотря на отличия реальной картины от воображаемой, Миси сразу же узнала дом Джонатана, как только увидела его: он выглядел иначе, совсем не так, как другие дома. Небесно-голубой цвет фасада делал его похожим на океанские волны в ясный день, и это подействовало на Миси так успокаивающе, что, стоило его увидеть, у нее сразу же закружилась голова. Окружающие дома словно расступались, выпускали ее из плена. Миси шла, не сводя глаз с дома. Добравшись до крыльца, она постучала, едва слыша этот звук за разлившемся в ушах звоном. Дверь открылась почти сразу – видимо, человек стоял около нее. Он с удивлением уставился на Миси. Она попыталась что-то сказать, выдавить свое имя и цель посещения, попутно выуживая из памяти имя незнакомца, но в голове все путалось, а язык не слушался ее. Звон в ушах сделался таким сильным, что в нем растворились все остальные звуки. Миси успела лишь подумать, что в этот день пережила слишком много, а потом ноги под ней подогнулись, разум закрылся черным занавесом, и она потеряла сознание прежде, чем Селвин успел подхватить ее.