Harry Potter and the Chrysalis

***

9 декабря, 4 часа утра.       Он так смеялся — все было таким ярким — и о, цвета — его тело казалось таким далеким, далеким — еще дальше — дальше — дальше — головокружение — тошнота — надо закрыть глаза, закрыть глаза…       И открыть.       Гарри растерянно моргнул: все цвета исчезли, и теперь перед ним был безупречно белый потолок, без теней, освещённый бесцветным светом.       Он слегка хихикнул, забавляясь тем, как странно это выглядит, и обвёл взглядом всё вокруг.       Он находился в комнате. В белой комнате. И он понятия не имел, как сюда попал.       И разве это не интересно? Абсолютно белая комната, выкрашенная в самый белый цвет (хотя отчего-то ему казалось, что никакой краски тут не было — что эти стены всегда были белыми), совершенно не отмеченная и…       Пустая. Двери не было.       Он усмехнулся, на этот раз невесело, и поднялся на ноги. Дверь была. Должна быть дверь.       Он подошел к стене и положил на нее руки, скользя ими по поверхности, ища любую неровность, любой признак того, что он может сбежать. Она была такой гладкой, что мысли почти ускользали от него так же легко, как руки по стене.       Он пересек комнату, потом еще раз, потом еще, еще и еще, и так несколько раз, пока не добрался до самого низа стены и не встал на колени.       То же самое он проделал по полу — ничего.       По мере того как его руки блуждали, внутри него поднималось какое-то чувство — чувство, которое ему совсем не нравилось. Но это было лишь чувство… пока он не добрался до последнего участка пола и не обнаружил ничего. Абсолютно ничего.       — Нет… — прошептал Гарри. — Невозможно, всегда есть… всегда есть выход… всегда…       Внутри него поднималась паника, и он чувствовал, как сердце бьется в груди, как барабан, а конечности начинают напрягаться.       — Выпустите меня, — сказал он и поднялся на ноги, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого-нибудь признака того, что его услышали.       Ответа не последовало.       — Выпустите меня, — повторил он, напрягая голос.       Ответа по-прежнему не было.       — Выпустите меня! — позвал он — может быть, его не услышали?       Его просьбу встретила оглушительная тишина.       — Выпустите меня! Выпустите меня! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!       Он в отчаянии огляделся по сторонам, и на мгновение ему показалось, что он видит слабые очертания двери, нарисованной на стене.       Сердце подпрыгнуло, и он подбежал к ней, практически врезавшись в нее, а затем яростно постучал.       Ответа не последовало.       Издав бессвязный крик разочарования, он принялся колотить кулаками по двери.       — Выпустите меня… выпустите меня… выпустите меня!       Он изо всех сил ударил ногой по двери, и через мгновение его кулаки продолжили атаку.       — Выпустите меня! — кричал он, — Вы не можете держать меня здесь! Выпустите меня! Выпустите меня… или я убью вас, клянусь, я убью вас, ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! ВЫПУСТИТЕ. МЕНЯ. ВЫПУСТИТЕ!       Он продолжал осаждать стену, безжалостно атакуя ее, пока его конечности не начали уставать, а голос не охрип — и тогда он попятился назад, яростно глядя на дверь, которой там не было.       Ничего, кроме безупречной белизны. Он даже не успел ничего сделать, а двери уже не было.       Он опустился на колени. — Нет… нет… она она была там, я видел ее. Это должно быть…       Дыхание перехватило в горле.       — Пожалуйста, — прохрипел он, — пожалуйста, выпустите меня. Я… я сделаю все, что ты захочешь. Только выпустите меня отсюда. Или просто… покажите мне дверь, или окно, или что угодно — не обязательно, чтобы они были открытыми, просто…       Он чувствовал, как по его щеке текут слезы, а конечности немеют.       — Даже просто… звук, что-нибудь, что… просто что-нибудь.       Его веки отяжелели, а сердце забилось в груди с такой болезненной силой, что казалось, оно может взорваться.       — Там кто-нибудь есть? — слабо прошептал он, начиная невнятно выговаривать слова, — Не оставляйте меня… пожалуйста, не оставляйте меня одного.

***

Несколько часов спустя.       Гарри моргнул, и перед ним предстала белая пелена. Смутившись, он сел и с нарастающим беспокойством огляделся по сторонам. Беспокойство вылилось в неопределённое, но резкое чувство, когда он увидел, что он не один: в углу комнаты, похожей на куб, к нему присоединилась фигура мальчика, чьи колени были подтянуты к груди, а руки сжимали голову, и он раскачивался взад-вперёд, бормоча про себя.       Он медленно поднялся на ноги, и с каждым шагом бормотание становилось все громче, а по мере того как текстура голоса и беспорядочные черные волосы, венчавшие голову мальчика, становились все отчетливее, беспокойство возрастало почти до парализующего уровня.       — Привет? — мягко спросил он, его голос слегка дрожал.       Бормотание стало громче, но никакого связного ответа он не получил.       — Ты меня слышишь?       По-прежнему никакого ответа.       — Алло? — спросил он чуть громче, на этот раз его голос был сильнее.       И это привлекло внимание мальчика, потому что его голова резко взметнулась вверх, явив точную копию его собственного лица.       — Ты не настоящий, — сказал мальчик, его изумрудно-зеленые глаза стали по-совиному широкими, а лицо — жутко спокойным и одновременно встревоженным, после чего он закрыл глаза и схватился за голову обеими руками, снова начав бессвязно бормотать.       — Это немного нервирует, не так ли?       Гарри развернулся и, спотыкаясь, попятился назад, чтобы найти…       Себя. Снова.       — Не зря она белая, знаешь ли.       — Где я? — поспешно спросил Гарри, не обращая внимания на недоуменное заявление: — Что это за место? Кто он? Кто ты?       Брови другого существа поднялись. — Слишком… много вопросов. У тебя есть предпочтения по порядку?       Гарри нахмурился. — Кто ты? — выдохнул он.       Другой приятно улыбнулся. — Гарри Поттер, к вашим услугам. Очень приятно, я уверен.       У Гарри перехватило дыхание, и на мгновение ему показалось, что это он сам говорит и что он смотрит в зеркало: непритязательная и двусмысленная улыбка, ярко-зеленые глаза, которые всегда казались такими далекими, когда он их представлял (хотя в его воображении они возникали только как мертвые глаза его матери), вежливость слов — несмотря на их самовлюбленность — которые звучали так естественно и в то же время неловко в его ушах.       — Я Гарри Поттер, — прошептал он.       — Ты уверен? — спросил другой с явно притворным любопытством, прозвучавшим слегка горьковато-насмешливо: — Ты и вправду Гарри Поттер, но весь ли? Весь, чем он является, всем, что он знает? Весь его потенциал, идеи, убеждения и воспоминания, собранные воедино? Это большая ответственность.       Гарри открыл рот, но слов не последовало.       — Даже я не вполне справляюсь с этой работой… так что, как видишь, я преувеличивал минуту назад. Я не Гарри Поттер, точнее не совсем. Просто кусочек головоломки, но если хочешь… такой же, как ты.       — Я Гарри Поттер, — повторил Гарри.       — Это немного самонадеянно с твоей стороны, тебе не кажется?       — Это не так… Я… Я…       — Ты думаешь, что помнишь себя Гарри Поттером.       — Да! — с досадой сказал Гарри.       — Ну, это, конечно, ничего не значит, не так ли? Ты не можешь помнить, что был кем-то, это бессмысленно. Ты хочешь сказать, что помнишь, как переживали то, что переживал Гарри Поттер, думал его мысли, говорил его слова, решал и делал то, что делал он. Но это ведь ничего не значит, правда? Это всего лишь воспоминания, а они вряд ли могут быть достоверными.       Гарри открыл было рот, чтобы возразить, но понял, что не может.       — Может быть, ты действительно пережил эти вещи. Может быть, это твои воспоминания. А может, и нет. Может быть, ты родился всего несколько минут назад, в этой комнате. Ты никогда не узнаешь этого, не так ли?       Гарри издал дрожащий вздох. — …А ты знаешь?       — Может быть.       — Тогда…       — Я не скажу тебе, — сказал другой, — но хочу сказать, что через некоторое время ты заменишь его.       Он указал на фигуру, свернувшуюся калачиком в углу.       — Кто он? — с тревогой спросил Гарри.       — Он такой же, как и мы. Часть Гарри Поттера. Хотя он больше похож на тебя, чем на меня       Глаза Гарри сузились. — И что это значит?       Второй слегка улыбнулся. — Как, по-твоему, он оказался в таком состоянии?       — Откуда мне знать? — пробурчал Гарри.       — Ты бы и не узнал. Это был риторический вопрос, призванный подчеркнуть ту мысль, которую я собираюсь донести.       Второй вздохнул. — Он, как и ты, недоволен тем, что находится здесь. Большинству людей не нравится быть запертыми в коробке; по крайней мере, я так понимаю.       — А ты, кажется, в порядке.       — Ну, я исключение… и привык к этому.       Гарри нахмурился. — Но где здесь?       — Не самый уютный уголок сознания Гарри Поттера.       Гарри озадаченно посмотрел между двумя копиями себя. — Тогда почему он не смог выбраться? Мы должны иметь возможность делать все, что захотим, если…       — Видишь ли, в этом как раз и загвоздка. Вам, людям с «поверхности», все дается так легко; вы думаете, что можете делать все, что захотите. Здесь, в глубине сознания Гарри, все не так. Снаружи у тебя есть весь контроль. Но эта область недосягаема для тебя, и здесь ты бессилен.       — Но это не так.       — В изгнании есть свои плюсы.       Гарри ничего не ответил, понимая, что только все глубже и глубже закапывает себя в яму абсурда. — То есть ты хочешь сказать, что… мы все — части Гарри Поттера, а это его разум? И мы здесь в ловушке?       — Да, но я имею в виду, что надеялся, что ты получишь больше от моего объяснения…       — Я еще не закончил, — вклинился Гарри, слегка раздраженный, — Ты сказал, что мы оба с поверхности, а это значит, что мы получаем доступ и контролируем те части разума, которые напрямую взаимодействуют с миром… это значит… у меня… или у Гарри… множественное расстройство личности?       Второй усмехнулся. — То есть, вроде того. Буквально два отдельных человека делят этот разум, тело и душу.       Гарри нахмурился. — Я не это имел в виду.       Другой одарил его полуулыбкой. — Я знаю. Я пошутил. И именно это имеют в виду люди, когда говорят, что мы не смешные.       — Люди постоянно говорят мне, что я смешной.       — Когда ты не хочешь им быть.       Гарри открыл рот, чтобы возразить, но потом снова закрыл его. — Справедливое замечание.       Второй ухмыльнулся.       — Отвали.       — Что? Я молчу.       Гарри хмыкнул. — Так кто же он тогда, если не другая личность?       — Личность — это очень… расплывчатый термин. Для меня в нем нет особого смысла, если честно. И из-за него все кажется таким… статичным.       Гарри некоторое время помолчал. — Тогда что же мы такое?       — Процессы.       Гарри нахмурился. — Процессы?       Другой кивнул. — Так мне кажется, по крайней мере, на данный момент. Помнишь ту книгу, которую посоветовал Дамблдор? Ту, что о Возникновении?       Глаза Гарри расширились, и он почувствовал прилив возбуждения. — Значит… мы на самом деле не люди? Мы — процессы настолько многогранные, что возникло сознание!       — Это рабочая теория.       Потрясенная ухмылка пробилась на лицо Гарри. — Это… потрясающе. Это невероятно.       Другой пожал плечами. — Возможно. Это не имеет значения. Важно лишь то, что мы оба просто… «вещи, которые случаются»… и он тоже, — он жестом указал на сущность, копошащуюся в углу. — Ты не такой уж и особенный… как и он, как и я.       Гарри нахмурился. — Но погоди-ка — что это вообще значит? Как я могу быть процессом? Как он?       Другой оглянулся на фигуру, раскачивающуюся взад-вперед в углу. — Что ты помнишь о последних нескольких днях?       Гарри нахмурился. — Я… — Его глаза расширились. — Я… о Боже — я спрыгнул с Астрономической башни… — Он побледнел. — Том собирается убить меня.       — Волан-де-Морт.       — А?       — Его зовут Волан-де-Морт, — мрачно сказал другой.       Гарри замер, услышав тон голоса собеседника — он был настолько покорно ядовитым, что это в какой-то степени охлаждало его, — но потом его осенило, и он обвиняюще указал на угол. — Значит, это он контролировал ситуацию! Это был он!       Второй кивнул.       Гарри с отвращением уставился на фигуру. — Из-за него я чуть не погиб.       — Это не его вина. Он не просил быть таким — он… болен. И ему никогда не станет лучше. Если процессы рождаются не в том месте и не в то время, они могут быть… заражены… и с этим ничего нельзя поделать.       — Я не понимаю, как он вообще родился.       Другой пожал плечами. — Что бы ни управляло им раньше, скорее всего, оно совершило ошибку и создало его… а он просто взял на себя ответственность. Это то, что вы многие делаете.       — Что ты имеешь в виду под «вы многие»?       — Думаю, мы читали термин «агенты» — еще во время философского удара Волан-де-Морта по разуму, если помнишь.       Гарри поморщился. Многочасовое чтение сухих философских текстов в девятилетнем возрасте было далеко не увлекательным. На самом деле это немного сводило с ума.       — Этот разум наполнен процессами; некоторые из них Гарри Поттер как активное сознание осознает, а некоторые — нет; они упорядочиваются и расставляются по приоритетам, но только некоторые из них когда-либо выполняются, и должно быть что-то, что выбирает их; что-то, что отбрасывает другие процессы и решает, какому из них следовать.       Губы Гарри дернулись. — Тогда я — свободная воля.       — Или ее отсутствие.       Гарри ничего не сказал, полностью признавая мысль другого.       Что он может быть совершенно не нужен.       — Так что же, мы просто появляемся в случайных местах, действуем как Гарри Поттер, а потом нас заменяют, когда на смену приходит другой?       Другой пожал плечами. — Во всяком случае, так это выглядит отсюда.       — Но где именно отсюда? Ты сказал, что мы ничего не можем контролировать, потому что это не поверхность.       — Это… часть бессознательности. Некоторые процессы живут здесь просто потому, что там их место… но другие запихиваются сюда непроизвольно… как я.       Брови Гарри поднялись. — Что ты сделал?       — Я существовал, — холодно сказал другой. — Ты ведь помнишь, каково это, не так ли? Быть запертым только за то, что просто существуешь?       Гарри неловко пошевелился. — Помню… — тихо согласился он. — Тогда это моя заслуга? Или его? Или…       — Я не уверен. Я не получил объяснений. Так не бывает; все, что я знаю, это то, что однажды я просто занимался своими делами, делал то, что должен был делать, а потом я просто…       — Ну, если это был я, то, если уж на то пошло… мне очень жаль.       Другой снова пожал плечами. — Если это был ты, то ничего не поделаешь.       Гарри нахмурился. — И что это значит?       — Ну-у-у, — протянул другой, — Гарри довольно опытный окклюмент, верно? Подавленные чувства и отрицание должны даваться ему легко. Для него это как вторая натура. Это уже заложено в нем на этом этапе.       — Я не отрицаю. — Хотя с подавленными чувствами он, наверное, не мог бы спорить.       — О да, конечно, — неубедительно сказал другой.       Гарри хмуро посмотрел на него.       — Знаешь, — начал второй через несколько мгновений, — если подумать, обучение кого-то окклюменции — это отличный способ манипулировать им на глубоко интимном уровне: ты строишь отношения, основанные на «взаимном» доверии, буквально проникаешь в его голову, а затем учишь его, как отсекать лишнее.       Гарри сверкнул глазами. — Я не манипулирую своими друзьями.       — Ну, во-первых, Гарри вроде как манипулирует, а во-вторых, это не совсем то, о чем я говорил.       Гарри нахмурился. — Тогда о чем ты говорил?       Второй недоверчиво посмотрел на него. — Ты все еще… — он остановился и удрученно посмотрел в сторону. — Неважно, это не моя работа, — пробормотал он.       — Я не понимаю. Что является… или являлось твоей работой?       Другой поджал губы. — Это довольно сложно объяснить.       Гарри приподнял бровь. — Попробуй. Я не идиот.       Другой безупречно сымитировал его выражение лица. — А еще ты не такой умный, каким себя считаешь.       — Тогда ты тоже не такой.       Второй покачал головой. — Я… знаю больше. Ты знаешь только то, что тебе дали знать твои предшественники. Все, что вызывает сомнения… они могут просто выбросить это. Запереть подальше. Как меня.       — Тогда почему в моих воспоминаниях нет всевозможных дыр? — возразил Гарри.       — Это называется конфабуляцией, — объяснил другой. — Мы читали об этом раньше. Ты просто заполняешь пробелы; ты создаешь воспоминания, убеждения и идеи там, где, как тебе кажется, они нужны. А некоторые другие… заинтересованные стороны помогают в этом процессе.       Гарри неловко пошевелился. — Хорошо, но… я все еще хочу знать.       Другой вздохнул. — Я… немного похож на совесть Гарри.       — У меня есть совесть.       — Ну, она не очень хорошая.       Гарри нахмурился. — И что это значит?       — Это значит, что ты не так умен, как тебе кажется, — пробурчал второй, — Похоже, ты думаешь, что чувство вины и соблюдение этических норм — это свидетельство наличия совести. Это не так. Это просто разновидность навязанного культурой эгоизма. Нарциссизм морали, можно сказать, — прочитал он лекцию. — Не путай меня с теми парнями. Плебейцами.       — Нарциссизм морали?       — Точно, — сказал другой.       — Ты сам это придумал.       — …нет.       — Ну конечно, — с сомнением сказал Гарри.       — Знаешь, ты должен просто принять мое слово как закон, — сказал другой, — Я гораздо умнее тебя.       Гарри ухмыльнулся. — И все же именно ты застрял в глубине моего сознания.       Лицо собеседника исказилось от боли и злобы. — Ну, некоторые из нас не могут делать все, что хотят. Некоторые из нас не могут бегать по улицам, устраивать хаос, делать все, что им вздумается, и плевать на последствия, потому что проще притвориться, что все в порядке, когда это не так. Некоторые из нас действительно заботятся о Гарри… даже если тебе и ему, — его рука взметнулась, указывая на угол, — наплевать на него.       — Я… — Он замер, понимая, что не может защитить себя. Этот… процесс, или как его там, знал все, что знал он, и даже больше. У него была перспектива, которой у него не было. Он действительно начинал верить, что просто родился в этой комнате. — Прости, я не знаю, чем… я могу помочь? Могу ли я…       — Нет. Ты не можешь просто исправить ситуацию. Нельзя нажать кнопку сброса; чем хуже становится поверхность, тем сильнее заражаются агенты; все становится только хуже и хуже.       Гарри расширил глаза. — Я заражен?       — Я… я не знаю. Все гораздо сложнее, чем я себе это представлял.       — Тогда объясни.       Второй покачал головой. — Я не могу. Ты даже не должен быть настолько глубоким, на самом деле. Такие процессы, как у тебя, никогда не проникают достаточно далеко назад, чтобы взаимодействовать с подавленными, и если ты родился здесь, то, возможно, это было сделано специально; может быть, ты родился здесь, чтобы избежать загрязнения процессами, живущими ближе к поверхности. Может быть, Гарри становится умнее. Тебе понадобилось достаточно много времени.       — Я не понимаю. Если я агент, разве я не должен — решать такие вещи? Я не понимаю, как я буду решать, где мне родиться, но… и разве не я должен быть тем, кто заставит его исчезнуть? — Он оглянулся через плечо, чтобы указать на мальчика в углу… и ничего не нашел. Только пустой белый цвет.       Дрожь прошла по его позвоночнику.       Второй настороженно огляделся по сторонам. — Я же говорил тебе, все не так просто. Процессы состоят из своих собственных процессов, и мы здесь не единственные существа. Есть, — он понизил голос, — эта… сила. Никто не может ее увидеть, услышать, потрогать… но мы знаем, что она есть, потому что она заставляет нас исчезнуть. Когда мы становимся… я даже не знаю… она забирает нас. Оно заставляет нас исчезнуть и либо уничтожает нас полностью, либо отправляет нас глубже в твой разум.       Гарри беспокойно сдвинулся с места. — Это просто какая-то сила? Вмешивается в мой мозг?       Другой покачал головой. — Она всегда была здесь и всегда будет. Это часть Гарри Поттера. Какая часть, я не знаю. Может, мне не суждено. Может быть, я никогда не узнаю. Все, что я знаю, это то, что ты никогда не пытался остановить это.       Гарри молчал, охваченный этим страхом, что и он тоже исчезнет, как и мальчик в углу.       — Как бы то ни было, мне действительно пора идти, пока не закончилась блокировка и я не заблудился.       Гарри нахмурился. — Блокировка?       — Большая часть твоего разума сейчас полностью отключена. Вот почему ты оказался здесь в ловушке. Это своего рода мера безопасности.       Гарри нахмурился. — Я думал, ты сказал, что ты…       Другой усмехнулся. — Ты делаешь слишком много предположений. Я могу уйти в любой момент, когда захочу; на самом деле я воспользовался неразберихой последних дней, чтобы улизнуть — он не был так хорош в поддержании порядка там, как ты, или твой предшественник, или кто там еще. Я решил, что поймаю тебя, когда ты сам окажешься в ловушке. Тогда тебе пришлось бы меня выслушать.       По какой-то причине Гарри не мог заставить себя злиться на то, что его ввели в заблуждение.       — Просто решил напомнить тебе или сообщить, что я существую и что было бы очень-очень здорово, если бы ты время от времени выпускал меня.       Гарри виновато посмотрел на него. — Я не совсем понимаю, как.       — Не моя работа.       Гарри язвительно улыбнулся.       — Есть и другие. Некоторые из нас знают друг о друге, потому что мы параллельно или каузально связаны. Некоторые из них очень, очень важны… Я, честно говоря, не знаю, почему их вообще заперли.       Брови Гарри поднялись, и он вдруг почувствовал себя очень неловко. — Сколько же частей себя я подавлял? Или, я думаю… стирал.       Другой скорчил гримасу. — Очень много.       Гарри нахмурился. — Тогда почему я не чувствую себя… пустым?       — Потому что ты не такой, — негромко сказал второй. — Здесь ходят другие — копии, подделки. Идеи, которые проросли в твоем разуме, как сорняки, подражая нам и занимая наши места, когда мы исчезаем… и пока ты держишь нас — настоящего Гарри — взаперти, они будут продолжать питаться тобой, пока ничего не останется; они как оккамии — растут, чтобы соответствовать свободному пространству, пока не останется места для чего-либо еще… и тогда мы никогда не выберемся. — Второй грустно улыбнулся. — Я не хочу, чтобы это случилось. Я не хочу, чтобы остаток твоей жизни прошел в темноте. Но я ничего не могу сделать. Теперь все зависит от тебя.       — Но, я не понимаю, если ты — моя совесть, а все остальные части меня заперты, то кто я? Как я вообще могу что-то делать? — в отчаянии спросил Гарри. — Если процессы, которые стоят на переднем плане моего, Гарри, сознания, те, что доступны, — подделка, как я вообще могу начать… я уже даже не знаю, о чем мы говорим…       — Я… тоже, кажется, не знаю, — признался второй. — Все, что я знаю, — это то, что ты командуешь. Мы существуем благодаря Гарри, и… тот факт, что мы все еще существуем, означает, что он не безнадежный случай. Если ты действительно агент, то, по крайней мере… это значит, что, несмотря на то, что агенты вроде него…       Гарри помрачнел.       — …существуют, у нас еще есть время. Еще есть, что спасать. Но только Гарри может спасти Гарри; только ты можешь спасти себя.       Гарри открыл рот, но из него не вырвалось ни слова.       — Что будет чертовски трудно, потому что ты меня совсем не будешь помнить.       Гарри вытаращился. — Что?       — Ты действительно не так умен, как тебе кажется. Это твоя бессознательность, гений. Думаешь, ты просто переживаешь здесь какие-то вещи и помнишь их так, будто они действительно с тобой происходили?       — Ну…       — В лучшем случае это все будет сном. То есть ты все равно будешь знать всю информацию, которую я тебе дал, просто не будешь иметь понятия, откуда она взялась. Вдохновение, наверное. Реализация.       Гарри продолжал охать и ахать.       — Увидимся позже, Гарри.       Второй исчез, оставив пустое белое пространство, на котором взгляд Гарри остался неподвижным.       Он снова был один.       Но, может быть… может быть, это было не так уж и плохо. Может, ему пора было насладиться тишиной и покоем? Или родиться в тишине и покое. Или умереть в тишине и покое. Да и вообще.

***

      Дорогой Сириус,       Я нашел это. Детали мы сможем обсудить на следующей неделе, когда я вернусь на Площадь Гриммо.       Кроме того, я совершил свое первое превращение.       Искренне твой,       Гарри.       Гарри сложил и запечатал письмо, после чего передал его Кларенсу.       — Сириусу Блэку, Кларенс, как всегда.       Когда птица улетела, Гарри начал долгий спуск из совятни, глубоко задумавшись и отчаянно пытаясь не дать ни Тому — который, как он был уверен, не обращал на него внимания, — ни любопытным посторонним свидетельства своих угрюмых и тревожных размышлений.       Он скучал по своей белой комнате. Два дня тишины и одиночества. Это было не так страшно, как можно было подумать.       Тишина и пустота; как только он смирился с этим, это оказалось довольно успокаивающим. Не было никаких отвлекающих факторов, никаких признаков того, что время идет, и… никакого Тома.       От одной мысли об этом в груди зашевелилось что-то виноватое, а в животе забурлила тошнота.       Он чувствовал себя ужасно, говоря об этом, но время, проведенное в белой комнате, было первым, когда он мог вспомнить, что действительно был один в своей голове, свободный от наблюдения и осуждения; в конце концов, его воспоминания до Тома были довольно туманными, и он действительно больше не сопереживал маленькому мальчику, который был их главным героем. Все, что он знал как Гарри Поттер, тот Гарри Поттер, который существовал сейчас, — это жизнь с Томом.       Иногда ему казалось, что он никогда по-настоящему не знал одинокого маленького мальчика, единственными друзьями которого были змеи в саду его тети и пауки, которых он встречал в кладовке под лестницей.       Его первым инстинктом было назвать это силой; он хотел сказать, что продвинулся дальше, стал лучше, сильнее; он больше не был тем слабым ребенком. Но он не был уверен, что это правда. Потому что он не был уверен в том, что случилось с тем маленьким мальчиком. Гарри Поттером. Кем был Гарри Поттер без Тома Риддла? Том проникал в его воспоминания, диктовал его будущее и управлял его настоящим; не было ни одной его части, которой бы не коснулся Том. Было время, когда он находил утешение в том, что был буквально неразлучен со своим лучшим другом — и не только в этом, — но сейчас… это казалось неправильным.       Он задрожал и снова почувствовал тошноту, что только еще больше раззадорило его. Почему ему было плохо от этих мыслей?       Потому что это уже не было просто мимолетной мыслью, мелькнувшей в глубине его мозга; это казалось… неправильным, почти принципиальным. Что было странно. Раньше у него никогда не было принципов, которые не были бы в какой-то степени «косметическими» — принципов, связанных с внешностью, поведением или другими людьми; но этот принцип, которым он вдруг оказался так озабочен… он определял, кто и как он есть. И он даже не был уверен, что в этом есть смысл, если честно.       Он был уверен, что для этого есть слово. Точно, экзистенциальный кризис. У него был экзистенциальный кризис.       Но неважно. В данный момент у него были другие проблемы, с которыми нужно было разобраться.       Вернее, у него была одна. Но он понятия не имел, как с ней справиться, потому что по ощущениям она сильно отличалась от всех других проблем, с которыми он сталкивался раньше.       Первой его реакцией было игнорировать ее и надеяться, что она пройдет — но это поставило бы его в противоречие и с Томом, и с Тео… а это было нехорошо. Конечно, он мог бы избежать общения с Тео один на один до праздников, и неизбежную конфронтацию с Томом тоже можно было бы отложить; Том был намного сильнее, чем пять лет назад, но вселиться в его тело и действовать как он в течение целых двух дней, одновременно пытаясь хоть немного исцелить свою ухудшающуюся физическую форму, было невероятно утомительно, и он не слышал о нем с тех пор, как покинул пределы своего разума. Как долго это будет продолжаться, он не знал.       (Он не осмеливался задумываться о том, что он чувствует по этому поводу. Что с ним было не так?)       Так что да, самым простым решением было притвориться, что ничего не случилось, и надеяться, что все просто пройдет; однако в долгосрочной перспективе это было нереально: Том рано или поздно выздоровеет, а он жил в одном общежитии с Тео.       Вторым решением, которое было не менее простым в том смысле, что он мог легко оправдать его и справиться с пагубным влиянием на свою концепцию самооценки в свободное время, было просто сделать так, как сказал Том. И он почти так и сделал. В конце концов, выиграли все: Том получил свою страховку, Тео получил… его (чем бы это ни было на самом деле), а он получил… ну, явное отсутствие конфликта… везде, кроме собственной головы.       И тот факт, что это были самые простые варианты, сам по себе вызывал беспокойство; его первым инстинктом при столкновении с межличностным конфликтом было минимизировать свое присутствие в нем, оптимизируя при этом полезность для других вовлеченных сторон. Он всегда старался облегчить себе жизнь, а не улучшить ее, поэтому ему приходилось меньше думать, чувствовать и делать. Это было почти так же, как если бы он хотел минимизировать свое влияние на мир в целом. Как будто он даже не очень хотел существовать.       Чертов экзистенциальный кризис.       Очевидно, что у него была проблема, хотя и не совсем понятно, в чем она заключалась; однако если годы, проведенные в роли вечно растерянного ученика/протеже/наследия Тома, чему-то и научили его, так это тому, что не обязательно знать, в чем заключается проблема, чтобы отлично ее решить.       Так почему бы не начать прямо сейчас?       Он направился прямиком в библиотеку, решив пропустить завтрак — в конце концов, у Тео наверняка есть другие заботы на данный момент. Как только он пришел, то сразу же припарковался в самом отдаленном углу библиотеки, который только мог найти, и достал дневник и перо, осторожно обмакнув его в чернильницу.       Он замер, когда его рука задержалась над пустой страницей.       В чем была проблема?       Ну… Том хотел, чтобы он действовал под видом того, что его интересуют какие-то… отношения с Тео, чтобы заручиться лояльностью другого мальчика. Том сам приступил к осуществлению этого плана; тем временем бедный, забывчивый Тео уже практически признался, что испытывает к нему чувства, и, скорее всего, будет очень обижен, если он отступит сейчас. Не говоря уже о том, что план Тома мог бы дать обратный эффект.       Такова была ситуация, и, если принять во внимание себя, перед ним стояла, казалось бы, невыполнимая задача:       Цели:       — Предотвратить обратный эффект от плана Тома.       — Не навредить Тео.       Ну, он ведь мог притвориться, что состоит в отношениях с Тео, не причиняя ему вреда, не так ли?       Может же?       Разве он не причинил Тео боль, солгав ему?       Разве ложь причиняет кому-то боль, даже если он никогда не узнает правду?       Его глаза расширились. Ему была ненавистна мысль о том, что его друзья будут действовать за его спиной, лгать ему и симулировать свои чувства к нему. Это было бы ужасно. Если бы он не знал, это не означало бы, что это причиняет ему меньше боли; как рак может расти внутри тела, а жертва ничего не знает, так и правда не может причинить кому-то боль, не будучи известной ему?       Да, может.       Что-то ледяное и холодное потекло по его позвоночнику, и не успел он опомниться, как продрог до костей, застыв на месте.       — Нет, нет, соберись, Гарри, — пробормотал он. Об этом он мог побеспокоиться позже — вернемся к текущему вопросу.       Гипотеза: ложь Тео причиняет ему боль.       Он поджал губы. Если бы он принял гипотезу, какой вывод он мог бы сделать? Каким был правильный выбор действий?       Лучшее решение: ответить взаимностью Тео и сказать это всерьез.       Что ж, легче сказать, чем сделать.       Проблемы:       — Какие именно чувства испытывает Тео?       — Действительно ли я испытываю те же чувства?       Он сделал паузу. Неужели два человека с разными мозгами и разным опытом могут испытывать одинаковые чувства? Это было бы немного… странно, не так ли?       Гипотеза: мои чувства не обязательно должны быть идентичны чувствам Тео — но они должны быть совместимы.       Ну вот, теперь он что-то понял.       Гипотеза: Я могу приблизительно оценить чувства Тео, предположив, что он хочет занять в моей жизни то место, которое занял бы мой парень/девушка.       И вот, пожалуйста. Так что до тех пор, пока он сможет, по сути, относиться к Тео так же, как относился бы к своему парню или девушке, все будет в полном порядке. В конце концов, он же не может заботиться о каком-то другом человеке, даже если он состоит в отношениях, больше, чем о своем лучшем друге, верно?       (Когда Тео стал его лучшим другом, а Том… чем-то другим?)       К счастью, есть очень систематический способ изучить это.       Что мне нравится делать/что я не против делать…       Затем он определил две колонки.       С Тео / С мальчиком/девочкой/кем-нибудь другим.       Хорошо, это было более конкретно. С этим можно работать. Ладно, итак… очевидное:       Разговоры: Да / Да       Дуэли: Да / Да       Домашнее задание: Да / Да       Свидания:       Гарри поджал губы. Что подразумевалось под свиданием? Сходить куда-нибудь и заняться чем-нибудь вместе? Должно было быть нечто большее.       Свидания: нуждаются в дополнительном уточнении / Да (наверное?)       Танцы: Да / Да       В конце концов, это уже что-то. Ему не особенно нравились танцы, но с Тео он получал от них такое же удовольствие, как и с кем-то другим… не то чтобы это о многом говорило.       Держаться за руки:       Ну, они ведь уже делали и это, не так ли? Это было выражение солидарности, которая у них определенно была, на данный момент.       Держаться за руки: Да / Да       Целоваться:       Он сморщил нос. В любом случае, это не совсем то, что его интересовало, но он предполагал, что самым разумным ответом будет…       Целоваться: Нет (?) / (?)       Сексуальный контакт:       Гарри скорчил гримасу.       Сексуальный контакт: Нет / Нет       Он вдруг почувствовал внутри себя прилив веселья, свидетельствующий о том, что Том, по сути, наблюдал.       — Заткнись, Том, ты не помогаешь, — шипел Гарри.       Его лицо стало вялым, а глаза вернулись к списку. Он не собирался манипулировать Тео. Это просто было неприемлемо. А это означало, что он не будет обещать того, что не сможет выполнить.       Сказать «я люблю тебя»:       Никакой лжи. Тео заслуживал лучшего. Даже если он не мог избежать лжи с кем-то еще… Тео заслуживал лучшего. Он был первым человеком, который добровольно проявил к нему интерес; он был первым, кто решил стать его другом. Он не застрял с ним, как Том; он не был обязан ему жизнью, как Гермиона и Драко. Он просто был рядом. Он был первым человеком, который действительно заботился о нем, когда ему не было от этого никакой пользы. Он был обязан ему… больше, чем мог бы заплатить.       Сказать «я люблю тебя»: может быть, однажды       Что вообще такое любовь?       Внезапно пораженный совершенно непреодолимым убеждением, он пролистал свой дневник до страницы, где хранились его «особые контракты», — и направил свою палочку на имя Тео.       — Анатема пурго.       Внезапно буквы на странице — Теодор Нотт, написанные немного неуклюжим, но четким шрифтом, — начали яростно светиться красным, потом оранжевым, потом желтым, пока не раскалились до бела.       Его сердце заколотилось, и вдруг его грудь взорвалась болью, а все тело задергалось, когда ощущение того, что что-то пытается содрать с него всю кожу, поглотило его; мгновение спустя он упал со стула и оказался на земле, судорожно кусая губы, чтобы не закричать от боли.       Он понятия не имел, как долго длился этот приступ, но в конце концов он утих, и он остался лежать на полу библиотеки, стоная от тошноты и стуча зубами.       Сразу же осознав, что за этим вполне может последовать не менее изнурительная боль, он прохрипел: — Том…       Он замер, внезапно почувствовав себя очень… пустым.       Гарри не знал, что ему делать: испытывать облегчение или ужас. Однако он не мог не почувствовать мстительного удовлетворения от того, что жестокое решение Тома поиздеваться и над ним, и над Тео обернулось для него столь вопиющим провалом.       Это ему на руку.       Слегка кашлянув, он с трудом поднял часы перед лицом.       8:25       Ладно, хорошо. У него есть 35 минут до начала Истории магии, чтобы решить оставшиеся вопросы.       Схватив мантию-невидимку, он, спотыкаясь, поднялся на ноги и, накинув ее на себя, с пьяной аккуратностью побрел к выходу из библиотеки.       Ему было невероятно больно, но он заставлял себя идти быстро; у него были дела, и их нужно было сделать до того, как он окажется в радиусе десяти метров от Тео. Поэтому, слегка задыхаясь, он вошел в двери Большого зала и направился прямо к гриффиндорскому столу.       — Пссс. Гермиона, — прошипел он.       Бедная девочка, которая как раз потягивала стакан тыквенного сока, выплюнула его, подавившись.       — Какого черта, Миона!       Она посмотрела на мальчика с другой стороны стола. — Язык, Рональд!       Рыжеволосый мальчик фыркнул.       Схватив со стола салфетку, она принялась вытирать лицо, требовательно прочищая горло.       — Мне нужна твоя помощь, — прошептал он, — Это очень, очень важно.       Он увидел, как она слегка нахмурилась.       — Иди за мной.       Он начал уходить, но потом понял, что она его не видит, и вернулся к столу. — Я выхожу из Большого зала.       С этими словами он поспешил к выходу, ожидая ее в Вестибюль. Как только она вышла, он снял мантию и поманил ее за собой по одному из боковых коридоров.       Оказавшись перед ним, она скрестила руки, пытаясь скрыть явное беспокойство. — Что случилось, Гарри? — Затем ее глаза расширились. — У тебя кровь из носа!       Моргнув, он поднял руку и вытер лицо, и, конечно же, обнаружил кровь на рукаве.       — У тебя кровь из ушей! У тебя из ушей течет кровь. Что произошло?       Гарри открыл рот, но не смог придумать, что сказать. — Послушай, сейчас это неважно. Мне нужна твоя помощь.       — Да, ты уже это говорил, — вмешалась Гермиона, слегка с истерикой. — Но в чем?       Гарри потрясенно кивнул, убирая дневник. — У меня есть несколько вопросов, и мне нужно найти на них ответы до девяти часов.       Она уставилась на него, на ее лице был написан ужас. — Зачем?       — Это очень долгая история… просто… пожалуйста, Гермиона, у меня больше нет никого, к кому я мог бы обратиться.       Она прикусила губу. — Конечно, Гарри, все, что тебе угодно…       Он решительно кивнул. — Хорошо. Первый вопрос: что такое свидание?       У нее открылся рот. — Что?       — Понятие «свидание» внезапно стало актуальным, и мне нужно знать, что оно означает, — объяснил Гарри, слегка покачиваясь, — Как я понимаю, когда речь идет о людях, которые не являются «просто друзьями», существует набор моделей поведения, которые обычно демонстрируются между людьми, которые «встречаются» или же «состоят в отношениях» определенного рода. Таким образом, если два человека демонстрируют определенное количество таких моделей поведения, справедливо предположить, что они попадают в эту категорию, несмотря на то, что они могут быть смущены или не уверены в своих чувствах.       Гермиона продолжала охать и ахать.       — В основном все довольно просто, но я не знаю, что такое свидание… точно.       Гермиона в недоумении покачала головой. — Ты весь в крови и спрашиваешь меня о свиданиях?       Гарри жалко кивнул. — Я знаю, как это может выглядеть…       — Нет, нет, не знаешь, — сказала Гермиона, — ты понятия не имеешь, как это выглядит. Я понятия не имею, как это выглядит, и я смотрю прямо на это.       Гарри вздохнул. — Ну же, Гермиона, это очень, очень важно. Важнее, чем все, что произошло за последнее время.       Ее брови поднялись, после чего она вздохнула с сожалением. — Я отвечу на твой вопрос…       Лицо Гарри засветилось.       — При одном условии.       Лицо Гарри опустилось. — И при каком же? — спросил он с ужасом в голосе.       — Сразу после этого ты пойдешь со мной к мадам Помфри.       Гарри открыл рот, чтобы возразить, но обнаружил, что у него нет сил. — Ладно, хорошо. Но ты должна ответить на все мои вопросы.       — Договорились, — отрывисто сказала она.       Он отрывисто кивнул в ответ. — Итак. Определение свидания.       Гермиона выглядела крайне обескураженной. — В основном, это когда два человека, которые, как ты говоришь, «состоят в отношениях», строят конкретные планы с главной целью — провести время вместе и продвинуть отношения, создавая совместные воспоминания, которые укрепляют отношения. В мире магглов распространены такие мероприятия, как походы в кино, совместные ужины, пикники или концерты.       Гарри медленно кивнул. — Значит, на самом деле не существует особого поведенческого кодекса? Это скорее намерение — вы специально строите планы, чтобы провести время вместе и лучше узнать друг друга в отсутствие обычных отвлекающих факторов.       — Да, — выдохнула Гермиона.       — Великолепно, — сказал Гарри, избавившись от необходимости дальнейших разъяснений и заменив их на «Правда». — И наконец, как ты думаешь, поцелуи и половые акты — это основные составляющие отношений с кем-то?       — Нет! — возмутилась Гермиона.       Брови Гарри поднялись. — Нет?       — Серьезно?! Вы, мальчики…       Гарри не знал, что на это ответить, поэтому остановился на — …хорошо.       Гермиона раздраженно хмыкнула. — Нет, прости, я проявляю сексизм. Я хочу сказать, что… есть много разных видов отношений, Гарри. Это не только несколько месяцев, предшествующих «вы можете поцеловать невесту» и медовый месяц. Есть много разных видов любви.       — Я знаю это, — сказал Гарри, раздражаясь, — Очевидно, что платоническая любовь отличается от эротической…       — Но это нечто большее, — вмешалась Гермиона, — Есть разница между тем, чтобы быть «просто друзьями» и любить кого-то платонически.       Гарри нахмурился.       — Подумай, Гарри, что значит влюбиться?       Гарри заколебался. — Ну, что-то, что звучит довольно неизбежно.       Гермиона настоятельно кивнула. — Именно так! Это втягивание в глубокую связь… так почему же два человека не могут влюбиться, даже если их любовь платоническая? Теоретически два человека могут встречаться, жениться, растить детей и быть вместе до конца своих дней в здоровых, любящих отношениях, никогда не занимаясь сексом и даже не целуясь, разве нет? Им даже не нужно будет испытывать романтическую любовь.       Глаза Гарри расширились. — Я… никогда не слышал о таком.       Гермиона нахмурилась. — Нет, никто не слышал, это как раз то, о чем я говорила с Адиной на днях — потому что все приравнивают романтику к любви и секс к страсти, и отказываются признавать любой другой вид отношений, что, по меньшей мере, является закрытым мышлением и лишено воображения. И это глупо. Просто глупо. Люди такие…       Гарри поднял руки вверх. — Ладно, просто успокойся. Я понял. В этом есть смысл. Эквивокация — это ужасное заблуждение, я знаю.       Гермиона моргнула. — Ну, да. Я рада, что ты понимаешь.       Гарри слабо улыбнулся.       — И это все?       — Думаю, да.       — Хорошо. Мы идем в лазарет.       Гарри вздохнул.

***

      К счастью, мадам Помфри не нашла у него ничего серьёзного; на самом деле, несмотря на его недавнее… происшествие, он был в лучшей форме, чем когда она видела его в последний раз. Том сделал хорошую работу (хотя он и не ожидал меньшего).       Она, конечно, была очень подозрительна — он был почти уверен, что она распознала признаки использования очень тёмной магии, — но она так и не нашла ничего, чтобы подтвердить свои подозрения, и он был выпущен как раз вовремя, чтобы побежать на Историю магии с крайне мрачной Гермионой (честно говоря, казалось, что она почти хотела, чтобы он попал в беду), где он нашёл своё место рядом с Тео, чувствуя себя… приятно оптимистично.       Когда Биннс был глубоко погружён в своё монотонное повествование, Гарри открыл свой блокнот и перевернул страницу, помеченную как Теодор Нотт.       Привет.       Краем глаза он увидел, как Тео нахмурился и посмотрел на свою руку, прежде чем вытащить блокнот из своей сумки и пролистать страницы. Он увидел, как румянец выступил на щеках Тео, когда тот нашёл страницу с надписью Гарри Поттер.       Привет.       Гарри слегка улыбнулся.       Мне следовало извиниться вчера вечером.       Тео замер.       За что?       Гарри поджал губы.       Мне не следовало ничего говорить. Я не пойду на бал… это было жестоко — напоминать тебе об этом.       Тео некоторое время смотрел на бумагу, с непроницаемым выражением лица.       Да, было.       Гарри почувствовал укол вины, задаваясь вопросом, что мог сказать Том, чтобы сделать Тео таким откровенно озлобленным.       Я… не был в своём уме. Я был не в себе.       Лицо Тео оставалось невозмутимым.       Это было очевидно.       Но я не лгал.       Тео снова замер.       Что ты имеешь в виду?       Гарри вдруг понял, что его сердце бьётся намного быстрее обычного. Это будет… сложно. Он, конечно, согласился с Гермионой, что отношения не являются самыми простыми вещами… но тактично передать это Тео…       Я не совсем против посещения балов.       Тео смотрел на бумагу, но ничего не писал.       Что, конечно, ты знаешь, потому что я уже был на одном… с тобой.       Лицо Тео осталось неподвижным.       Есть разница между тем, чтобы пойти на тот же бал, и тем, чтобы пойти на бал вместе.       Технически…       Заткнись, Гарри. Это не смешно.       Гарри слегка улыбнулся.       Ты прав. Прости.       И технически единственный человек, с которым ты действительно танцевал, была Дафна.       Гарри поморщился от явной горечи.       И я продолжал жаловаться на это, после того как напоил меня.       Тео слегка улыбнулся.       Правда.       Гарри немного расслабился.       Если быть честным, танцы — это сложно. И, скажем прямо, я не очень хорошо переношу неудачи.       Подтверждаю.       Не обязательно писать это.       Тео немного улыбнулся.       Ты был неплох.       Люди лучше справляются с тем, что им нравится.       Ты ненавидишь танцевать. Ты ясно дал это понять после пятого бокала шампанского.              Не с тобой.       Тео долго смотрел на бумагу.       Гарри решил объяснить.       Я имею в виду, что я всё ещё не очень танцор, но, по крайней мере, это терпимо, когда это с тобой. Твоё терпение святое, в конце концов.       Тео покачал головой.       Ты был неплох, в какой-то момент.       Гарри почти засмеялся, наверное, от облегчения.       Это честно. И пока я честен… я предпочитаю дуэли. А потом горячий шоколад. Просто говорю.       Глаза Тео расширились, и его руки слегка задрожали.       Я не понимаю.       Я тоже.       Гарри Поттер не понимает что-то, связанное с чувствами людей? Я в шоке.       Гарри закатил глаза.       Слушай, если тебе не интересно, то ладно.       Ты подлец.       Я думаю, это больше говорит о тебе на данный момент.       Как скажешь, Гарри.       Гарри: 1, Тео: 0       Я определённо не на нуле.       Гарри обдумал это на мгновение.       Думаю, мы можем быть 3:3 в данный момент.       Точно.       Что ж, всё бывает впервые.       Ты ужасен, и я ненавижу тебя.       Нет, не ненавидишь.       Нет, не ненавижу.

***

      Остальная часть недели пролетела быстро, и, прежде чем он осознал это, он уже был в Хогвартс-Экспрессе, подъезжая к вокзалу Кингс-Кросс.       В конце концов, он убедил Тео пойти на бал с Дафной, заверив его, что он просто был не в настроении в тот момент. В очень, очень плохом настроении, и это никогда больше не повторится (он надеется).       Гермиона и Адина, конечно, все еще суетились по поводу того, как согласовать платья, макияж и прически, когда он уезжал (ни одна из них никогда раньше не беспокоилась об этих вещах, так что Гарри не понимал, почему они сейчас придавали этому такое большое значение, особенно поскольку он думал, что обе выглядели совершенно хорошо и без этого… но он решил, что будет благоразумно не расследовать это дальше), и Драко, наконец, сдался и пригласил Панси. Интересно, что оба не выглядели слишком счастливыми по этому поводу, но, вероятно, по разным причинам. Насколько он знал, Трейси шла с Майклом Корнером, а Забини вел старшую девочку из Когтеврана. Миллисент, к шоку всех, приняла приглашение Эрни Макмиллана, Пуффендуйца.       В целом, все казались довольными; даже Тео и Дафна были довольно взволнованными, составив планы подмешать что-то в пунш и саботировать бог знает что еще (он свел их с близнецами Уизли по прихоти, и к его удивлению, они поладили, так сказать). В результате Гарри чувствовал себя вполне удовлетворенным и вполне готовым отложить все драматические события, связанные с Хогвартсом, и сосредоточиться на предстоящей задаче.       Потому что, честно говоря, кого волнуют школьные танцы, когда они собираются совершить преднамеренное убийство с его новым суррогатным отцом?       Только идиота или скучного человека.       Однако, он не был ни тем, ни другим.       Сириус, как и обещал, ждал его прямо за станцией в винтажной кожаной куртке, опираясь на свой идеально отполированный мотоцикл, с победной ухмылкой на лице.       — Выглядишь отлично, малыш — для скользкого змея, конечно.       Гарри взглянул на то, что стало его типичной зимней одеждой; челси и черные джинсы, черное пальто до колен и шарф Слизерина. Он думал, что это очень разумная зимняя одежда, и Тео одобрял, что теперь, он полагал, имело значение. — Спасибо, наверное.       Сириус рассмеялся. — Багаж?       — Уменьшен и в кармане, — ответил Гарри.       — Отлично. — Сириус бросил ему шлем. — Ну, садись.       Гарри улыбнулся и застегнул шлем на голове, садясь на мотоцикл за Сириусом.

***

      — Итак, — сказал Сириус, проглотив еще один кусок курицы в соусе кунг-пао, — сделал свою первую трансформацию?       Гарри охотно кивнул. — Примерно неделю назад. Летал над Черным озером и Запретным лесом и все такое — это было потрясающе!       Сириус ухмыльнулся, протянув руку, чтобы взъерошить его волосы. — Я очень рад за тебя, малыш. — Он вздохнул мечтательно. — Я до сих пор помню свой первый раз — мы, конечно, праздновали — и Мерлин, это была незабываемая ночь.       Брови Гарри поднялись, и Сириус улыбнулся ему кривой улыбкой. — Нам нужно будет выехать в деревню до того, как ты вернешься в школу, трансформироваться и поисследовать все там.       Гарри улыбнулся ему, затем невольно повернулся обратно к телевизору, где происходила погоня на высокой скорости; Сириус достал копию «Терминатора» на VHS, и они смотрели его в гостиной, поедая китайскую еду на вынос. Добби отвлекал Кричера (который по-настоящему ненавидел телевизор) на кухне, увлекая его игрой плюй-камни.       Тем временем Кхор лениво дремал перед камином, очевидно, устав после того, как ранее обругал Гарри длинной цепочкой ругательств (видимо, таким образом он выражал, что скучал по нему?), но, по крайней мере, Ная была рада его видеть, обвивала его шею и болтала что-то на змеином языке.       Его змейки были странными. Он предполагал, что это было уместно.       Двадцать минут и пачка чау-мейна и жареного риса спустя, фильм закончился, и Сириус налил им обоим по стакану виски. Приняв как факт, что это был способ Сириуса отмечать любое значимое для него событие (и обязательное условие для планирования убийства и разрушений), он на этот раз принял без вопросов.       — Ты сказал, что нашел Питера… и Волан-де-Морта, — сказал он, смакуя первый глоток.       Гарри медленно кивнул. — Деревушка под названием Литтл Хэнглтон — я слышал, как Петтигрю упоминал это название. Похоже, они в большом старом доме, примерно в миле от центра деревни. Это должно быть уединенное место, к которому легко добраться, не будучи замеченным.       Сириус сделал еще один глоток виски. — Отлично. Пойдем через неделю.       Брови Гарри поднялись. — На Рождество? Разве Ремус не приедет на Рождество или День подарков?       — Хорошая мысль. Тогда сделаем это накануне Рождества.       Гарри нахмурился. — Почему бы просто не пойти, не знаю, завтра?       Сириус слегка усмехнулся ему. — Потому что я хочу дать тебе возможность воспользоваться твоим рождественским подарком сначала.       Гарри нахмурился сильнее. — Воспользоваться… моим рождественским подарком? Я думал, что мы не будем дарить подарки. Потому что Рождество глупое… помнишь?       Рождество упомянули в какой-то момент летом, и Гарри выразил свое негодование по поводу праздника, которое Сириус на самом деле разделял; они решили, что будут использовать это как повод увидеться с Ремусом и не более того.       Тем временем, Сириус ухмыльнулся, а затем резко вскочил на ноги. — Следуй за мной.       Озадаченный, Гарри сделал то, что сказал его крестный, и последовал за ним, когда тот направился вниз по лестнице к входу, повернул налево и продолжил спускаться вниз, мимо кухни, пока они не достигли тяжелой двери в подвал, куда Гарри никогда на самом деле не заходил; он всегда предполагал, что там в основном паутина, проклятые предметы и старые картины, которые сошли с ума… что заставляло его задуматься, почему Сириус прятал там подарок, не говоря уже о том, чтобы добровольно туда входить.       Сириус достал свою палочку и взмахнул ею в сложном узоре, и через мгновение дверь заскрипела и Сириус шагнул внутрь, а Гарри последовал за ним.       Сразу же ощущение, будто его окатили ледяной водой, охватило его кожу, проникая до костей и затем рассеявшись.       — Это очень мощные защитные чары, — сказал Гарри с восхищением, с любопытством осматривая темную комнату. — Что ты здесь прячешь?       Сириус посмотрел через плечо и ухмыльнулся ему. — О, ничего, просто… тебя.       Глаза Гарри расширились, и он отступил на шаг назад в тревоге.       Но Сириус разразился смехом. — О, малыш, тебе бы видеть свое лицо.       Гарри нахмурился.       Вдруг Сириус поморщился. — Вау, я, э, только что осознал, как это могло прозвучать. Ну, я сделал из себя полного идиота.       Гарри пожал плечами. — Пока ты не собираешься держать меня здесь связанным и кормить консервированным супом до конца моей жизни, все в порядке.       Сириус неловко улыбнулся. — Правильно, ну, в общем, это очень, очень особенные защитные чары, и они работают вместе с этими очень, очень особыми палочками, — объяснил Сириус, поднимая две совершенно незаметные палочки со стола. — Поверь, когда я скажу, что приложил очень много усилий, чтобы все это устроить.       Гарри поднял бровь. — И что это?       — Лови.       Сириус бросил одну из палочек ему, и рука Гарри рванулась вперед, чтобы поймать ее. Снова его охватило холодное, влажное ощущение; оно проникло через кончики пальцев, поднимаясь по руке, ползя по шее и вниз по торсу.       — Теперь произнеси заклинание.       Гарри посмотрел на него с недоверием. — Я не могу колдовать за пределами школы, Сириус.       Однако Сириус выглядел крайне довольным. — Ты можешь… пока остаешься в этой комнате и используешь эту палочку.       Рот Гарри открылся, и он посмотрел на палочку в своей руке с полным и абсолютным восхищением. — Могу ли я…       — Вперед.       Гарри поднял палочку. — Экспекто Патронум.       Сразу же из кончика его палочки вырвалась призрачная белая сова и начала парить по темному подвалу, освещая его ровно настолько, чтобы показать различные препятствия, барьеры и манекены, расставленные по комнате.       Когда сова, наконец, исчезла, Сириус тихо свистнул. — Ну, Лунатик был, безусловно, прав.       Гарри нахмурился. — Насчет чего?       Сириус улыбнулся с необычной мягкостью. — Лили бы это понравилось.       Губы Гарри приоткрылись, но любой ответ на это быстро умер в его горле и был тут же забыт.       — В общем, — сказал Сириус после паузы, — у нас на этой неделе три задачи: прямое дуэльное сражение, чтобы научить тебя выносливости и стратегии, ну, и подготовить к реальному бою; дуэль без палочки, чтобы подготовить тебя к худшему сценарию… что, учитывая, что ты не можешь колдовать за пределами этой комнаты, неизбежно; и сосредоточение на одном простом заклинании, чтобы его можно было использовать без палочки, и с большим разрушительным эффектом в бою; знаешь, твой козырь в рукаве.       Гарри, практически прыгая от возбуждения, улыбнулся. — Когда начинаем?       — Завтра утром.       — Блестяще.

***

      Гарри прижался спиной к холодной стене подвала, отчаянно пытаясь перевести дух.       Он проигрывал.       Может быть, он был немного слишком самоуверен. В свою защиту, как он мог не быть? Единственный опыт, который у него был в дуэлях, — это дуэли с другими четверокурсниками и просмотр воспоминаний Тома, в которых тот легко разделывался с людьми… оба этих опыта были односторонними. Так что нет, это было не совсем необоснованно, просто… чрезмерно самонадеянно и наивно; думать, что он сможет тягаться с аврором.       Так что да. Он был идиотом.       — Давай, Гарри, ты ведь не собираешься сдаваться так быстро, да? — весело поддразнил Сириус.       — Нет, Сириус, не собираюсь, — раздраженно огрызнулся он.       Сириус громко расхохотался.

***

      Ему… явно ему нужно было всё переосмыслить.       Сириус был быстрее его и у него были лучше рефлексы. Возможно, не в общем смысле, но они ведь не ловили снитчи, и он быстро понял, что быть в целом быстрее всех не значит много, когда ты сражаешься с аврорами.       Ладно, он мог это сделать. Мог. Всё, что ему нужно было, это думать; в конце концов, в этом и была суть. Сириус мог быстрее накладывать заклинания, но он не мог бегать так же быстро, и у него была защита.       Подхваченный идеей, он направил свою палочку на длинное препятствие перед ним, сделав размашистое движение. — Фламмарум Инекстигуибилио! — тихо прошипел он.       Он услышал, как Сириус засмеялся и воскликнул: — Уже в обороне, Гарри? — что указывало на то, что он принял наживку.       Тогда он наложил на себя Дезиллюминационное заклинание и метнулся за препятствие, когда Сириус подошёл, чтобы его осмотреть. Мужчина заметил это слишком поздно, и Гарри успел крикнуть: — Редукто! Экспульсо! — когда нырнул за барьер на другой стороне комнаты.       Но Протего Сириуса почти мгновенно сопровождалось заклинанием обездвиживания, что резко остановило его полёт.       Произнося безмолвное Фините между защитными чарами, он сумел снять заклинание, пока его ноги всё ещё были в воздухе, едва избежав падения, когда продолжил движение к барьеру.       — Бомбарда Супра Максима!       Ну, это могло быть… немного перебором.       Тем временем, Сириус снова прицелился — что заняло минуту, потому что он наложил на себя Дезиллюминационное заклинание после магически вызванного взрыва — дав Гарри время завершить свой полёт и тоже прицелиться.       — Интерфодио!       — Редукто!       Но когда он прицеливался, Гарри махнул другой рукой, послав барьер прямо к Сириусу.       — Экспульсо!       Он сделал это! Он смог заманить Сириуса достаточно близко под предлогом того, что рвётся к укрытию, и теперь у него не будет времени поставить достаточно мощный щит и…       Но Сириус с лёгкостью шагнул в сторону и взмахнул палочкой, заставив барьер перевернуться, отскочить назад, а затем снова подняться — прямо на Гарри.       Расширив глаза, Гарри на мгновение осмыслил произошедшее, и этого мгновения было достаточно, чтобы…       — Акцио крестник!       Через мгновение Гарри оказался у ног своего крестного, с глухим стуком приземлившись к его ногам.       Слегка ошеломленный, Гарри не сопротивлялся, когда его палочку вытащили из пальцев.       — Я выиграл, — сказал Сириус с ухмылкой.       Гарри безучастно посмотрел на него.       Сириус усмехнулся. — Всё в порядке, малыш? Пятнадцать минут — это длинная дуэль, и ты получил несколько неприятных ударов.       — …ты должен был просто дать мне умереть.       Сириус громко рассмеялся.

***

      Гарри рухнул на кровать, стоня, как будто каждая мышца в его теле протестовала при каждом движении.       — Ты умираешь?       Что-то, что Гарри усвоил за эти годы, было то, что змеи использовали термины «умирает», «стареет» и «болеет» как взаимозаменяемые для описания невидимых недугов, несмотря на то, что это были разные слова на змеином языке. Если бы у него было больше свободного времени, он бы действительно хотел провести лингвистический проект на тему змеиного языка… может быть, жизнь академика — это то, что ему нужно. Он начинал ненавидеть любые виды физической активности.       — Нет, Ная. Я уже мёртв. Внутри.       Маленькая змея поднялась с кровати, беспокойно высовывая язык.       — Сколько времени осталось до того, как твоё внешнее тело тоже умрёт?       Гарри скривился. — Может быть, не так уж долго, такими темпами.       Теперь Ная выглядела очень обеспокоенной, и Гарри начал чувствовать себя очень плохо.       — Не волнуйся, Ная, это всего лишь метафора, которую люди используют, чтобы показать, что они расстроены. Со мной всё в порядке, просто… устал.       Ная смотрела на него некоторое время — иногда у него было впечатление, что она на самом деле очень проницательное существо; она просто не знала, как выразить свои восприятия словами — прежде чем переползти на его грудь и закрыть глаза. Вздохнув, он сделал то же самое, зная, что сон, вероятно, не придет.       Если бы он думал, что следующая неделя будет весёлой, он бы сильно ошибся.       Сириус был как надсмотрщик, и лишь несколько дней назад Гарри понял, насколько ему повезло, что у Тома ещё не было физического тела, чтобы тренировать его. Дуэль с Томом была бы…       Он не хотел об этом думать.       Говоря о Томе, он всё ещё был в основном отсутствующим, но иногда давал о себе знать, чтобы потешаться над ошибками Гарри; это его безмерно радовало. Видимо, Сириус давал ему интенсивный курс по бою аврора. Это было потрясающе… но болезненно. Очень, очень болезненно.       Конечно, не всё было ужасно. Сириус велел ему выбрать одно заклинание первого курса, которое они будут доводить до предела; результатом будет простое заклинание, которое будет быстро произноситься, но обладать разрушительным потенциалом намного более мощного заклинания. Сириус называл это «перегрузка заклинания». Он выбрал Инсендио, потому что, ну, огонь. Он был хорош в этом.       Очень, очень хорош.       Сжигание вещей было хорошим способом снять стресс и напомнить ему, что он действительно хорош в чём-то. Это было легко забыть в последнее время.       Дуэли, в которых он был без палочки, а Сириус — с палочкой, тоже не были такими уж плохими, если честно. Они сосредоточились на форме и стратегии, а не на силе и практике; сам Сириус не был слишком умел в безпалочковом колдовстве и, казалось, считал, что Гарри справится и сам. Тем не менее, он получил представление о том, насколько трудно будет противостоять вооружённому волшебнику без оружия, и это было… отрезвляюще, мягко говоря. Если бы Сириус действительно пытался его ранить… ну, у него действительно не было бы шансов.       Дуэли с палочками были худшими, потому что Сириус был полон решимости довести его до предела, и, похоже, не считал нужным сдерживаться. Он научил его нескольким заклинаниям, обсудил несколько стратегий и познакомил его с чисто физическими аспектами дуэли, такими как стойки и эффективные движения; но в основном эти занятия включали почти гибель Гарри.       Ну, может, не почти гибель, но иногда так казалось.       Сириус оглушал его, покрывал смолой и перьями, превращал в рептилий и маленьких пушистых животных, завязывал в розовые атласные бантики и в основном делал всё, что приходило ему в голову, чтобы не причинить постоянный вред. У него была склонность к победе в дуэлях с довольно унизительными заклинаниями, что, по его мнению, было безумно смешно, но Гарри не соглашался… хотя он держал рот на замке, чтобы сохранить хоть немного достоинства.       Достоинство. Какое его понятие.       Он чувствовал себя невероятно побеждённым, и это было не то поражение, которое можно просто принять. Это не было неудачей, как он её знал; не было реальных последствий от проигрыша. Не было наказания, которое заставило бы его чувствовать себя одновременно ужасно и… ну, искупленным.       Нет, это было гораздо проще; это было поражение, и всё — отсутствие победы. И не было приятно работать так усердно и никогда не побеждать. Не было приятно пытаться с таким рвением ради самой победы и не иметь ничего, ни положительного, ни отрицательного, чтобы показать это. Не было приятно знать, что он проиграет, но всё равно чувствовать, что он должен продолжать пытаться.       Конечно, он пару раз приблизился и нанёс несколько действительно хороших ударов, но это было бы неприемлемо, если бы он этого не сделал, учитывая, сколько он тренировался.       Сириус не был Дамблдором и не Волан-де-Мортом; он был, по всем меркам, выдающимся волшебником, который завершил обучение аврора за треть времени, необходимого большинству людей, но он всё ещё был всего лишь человеком. Он не поднялся до уровня бога, как Дамблдор, Грин-де-Вальд и Волан-де-Морт… и с этими людьми ему приходилось соревноваться. Эти угрозы были его целью, его судьбой и его ответственностью.       Том мало помогал, когда вообще появлялся (он знал, что старший волшебник отсутствовал не просто так, но это не мешало ему становиться мишенью для оскорблений) — он просто с насмешкой сообщал ему, что у него ещё долгий путь впереди и что он просто недостаточно хорош. Подразумевалось слово «пока», но Том никогда не утешал его.       И… ему бы не помешало немного утешения, если быть совсем честным. Ему было стыдно, что он не лучше, и это заставляло его чувствовать себя… безнадёжным. Как будто он был бессмысленным.       Как будто…       Тук-тук-тук.       Он моргнул, сонно нахмурившись.       — Войдите, — хрипло сказал он.       Дверь тихо открылась, и через мгновение вошёл Сириус.       Гарри застонал. — Не говори мне, что уже среда…       Сириус громко засмеялся. — Нет, малыш, ещё вторник — ты всего пятнадцать минут как в постели.       Гарри нахмурился. — Тогда зачем ты меня будишь?       Сириус поднял бровь. — Ну, во-первых, ты вообще-то не спал.       — Только технически.       Сириус закатил глаза. — Конечно. Просто хотел сообщить тебе — у тебя завтра выходной.       Гарри нахмурился, затем положил Наю на подушку и сел. — Не думаю, что я заслужил выходной, Сириус — моё сегодняшнее выступление было, мягко говоря, неудовлетворительным…       Сириус поднял руку. — Во-первых, Гарри, твоё выступление не было «неудовлетворительным». Ни одно из твоих выступлений не было «неудовлетворительным» — для меня очевидно, что ты всю неделю старался изо всех сил…       Гарри открыл рот, чтобы возразить.       — …и это главное.       — Я не выиграл ни одной дуэли, — возразил Гарри, — Я ничуть не стал лучше»       Сириус усмехнулся. — Я знаю, что тебе так кажется — поверь, я знаю — но ты стал лучше. Ты быстро учишься. Но дело не в этом. Здесь не нужно сдавать экзамен или осваивать технику. Речь не о том, чтобы выучить заклинания или отточить своё мастерство. Если бы так, я бы сдерживался и дал тебе шанс на самом деле попрактиковаться в новых вещах, которым ты научился… не то чтобы ты уже не освоил большинство из них.       Гарри нахмурился. — Я… не понимаю, в чём смысл тогда.       — Смысл в том, что… я почти не сдерживался. Но Волан-де-Морт тоже не будет.       Рот Гарри захлопнулся, и он напрягся.       Серые глаза Сириуса встретились с его, и ему показалось, что они никогда не были такими серыми раньше; в них всегда был серебристый блеск, лёгкий голубоватый оттенок. Что-то живое и озорное. Но этот серый… он был по-настоящему серым; мрачным, угрюмым.       — Я бы никогда себе не простил, если бы с тобой что-то случилось из-за того, что ты не понимал, с чем имеешь дело; из-за того, что ты не понимал, насколько более опасным и беспощадным становится мир, когда выходишь за стены Хогвартса.       Сириус протянул руку и положил её ему на плечо.       — Четыре пятых стажёров аврората либо выбывают, либо отчисляются в течение четырёхлетней программы. Это не потому, что они плохие ведьмы и волшебники; это потому, что талант не имеет ничего общего с тем, выживешь ли ты.       Гарри осмелился продолжать смотреть ему в глаза, и, глядя, начал замечать проблески горя, страха и чего-то ещё, чего он не узнавал.       — Это удача, Гарри, и не позволяй никому говорить иначе. Это обстоятельства, это контекст — это удача. И те, кто выживает, — это те, кто создаёт свою удачу. И это приходит только с практикой. Это приходит с прохождением через тяжёлые испытания снова и снова, пока ничто больше не трогает тебя; пока опасность не становится нормой, а удача — обыденностью. Старая поговорка «совершенство достигается постоянной тренировкой» не всегда означает, что большее время, затраченное на что-то, улучшит твои навыки; иногда это означает, что единственный способ сделать что-то правильно — это сделать это частью себя — сделать борьбу и боль такими же естественными, как дыхание. Нет никаких сокращённых путей, никаких хитростей, никаких лёгких выходов; если хочешь выжить, делай это правильно. Делай это полностью.       Гарри долго смотрел на него, прежде чем решительно кивнуть.       Сириус усмехнулся. — Не говоря уже о том, что теперь мы сообщники — я не могу позволить какому-то неопытному студенту Хогвартса прикрывать мою спину.       Гарри одарил его полуулыбкой.       — Так что, — сказал Сириус, — хорошенько выспись, просыпайся поздно, читай или делай домашнее задание или чем бы там твое маленькое занудное сердце ни хотело заняться завтра, а потом мы ещё пару дней попрактикуемся.       Гарри кивнул, его улыбка стала широкой. — Спасибо, Сириус.       Сириус грустно улыбнулся, покачав головой. — Поблагодари меня, когда станешь старым и седым.       И с этими словами он ушёл, оставив Гарри смотреть на пустую дверную раму и гадать, что именно имел в виду его крестный.

***

      К Рождественскому сочельнику Гарри чувствовал себя гораздо более уверенно. Да, он по-прежнему не мог даже приблизиться к победе в дуэли с Сириусом, не прибегая к очень грязным трюкам (и даже это сработало только в первый раз), но он мог с уверенностью сказать, что теперь он гораздо лучше подготовлен к множеству угроз своей жизни, чем неделю назад. Очевидно, что этого было недостаточно (как Том неоднократно приходил, чтобы напомнить ему)… но это было началом.       Итак, с новообретенной уверенностью в своих боевых способностях, он парным аппарированием переместился вместе с Сириусом на окраину Литтл Хэнглтона, появившись на кладбище, где вдали возвышался Дом Риддлов.       — Веселое местечко, — пробормотал Сириус, растворяясь в воздухе и начиная идти к старому особняку. — Я понимаю, почему Волан-де-Морт выбрал его — оно очень ему подходит.       Гарри усмехнулся и последовал за Сириусом, исчезая через мгновение.       Они быстро дошли до дома, и когда они прибыли к входной двери, Сириус начал накладывать защитные заклинания вокруг территории, чтобы предотвратить появление нежелательных посетителей (и их коварный замысел).       Затем он усмехнулся. — Готов подарить немного рождественского настроения?       Гарри ухмыльнулся. — Мы немного рановато, Бродяга.       Сириус взглянул на свои часы и пожал плечами. — Всего на четыре часа. Они переживут.       — Кроме тех, кто не переживёт, — отметил Гарри со смехом.       Сириус громко засмеялся. — Верно, Чернокрыл, верно.       Гарри не мог удержаться от улыбки. Он бесстыдно выбрал псевдоним Дика Грейсона, когда впервые стал Мародёром, и был очень доволен этим, но Том тоже узнал отсылку (что доказывало, что он обращал внимание, когда Гарри читал свои комиксы, что приносило ему огромное удовольствие) и собрался с силами, чтобы настоять на изменении имени. Так он выбрал Чернокрыл, что, по-видимому, было приемлемо.       — Итак, хочешь почётную роль, мой пернатый друг, или мне?       — Почему бы нам не разделить славу, Бродяга?       — Отличная идея, Чернокрыл, просто замечательная. На мой счёт — три, два, один!       Они оба безмолвно произнесли Бомбарда Максима на входную дверь Дома Риддлов, что, как они полагали, обязательно привлечёт чьё-то внимание.       Они оба ждали по обе стороны разрушенной двери — и, конечно же, через несколько минут огромная змея выползла из дома, остановилась у края крыльца, затем повернулась и подняла голову на Гарри и Сириуса.       Сириус не стал медлить и направил разрушительное заклинание на змею, которая отшатнулась, но видимых повреждений не было.       — Она чертовски огромная! — воскликнул Сириус с недоумением. — Я имею в виду, что за…       — Бродяга!       Змея бросилась на него.       Диффиндо! — мысленно крикнул Гарри.       Змея снова на мгновение отшатнулась, но не проявила никаких признаков повреждения.       Тем временем, Сириус снова наложил безмолвное заклинание, отправив змею лететь назад.       — Интерфодио! — произнёс Гарри, но безуспешно.       Змея ринулась на него, но была сбита с курса взрывным заклинанием Сириуса, за которым Гарри последовал Экспульсо, что снова отправило змею в полет… что, казалось, только сделало её злее.       — Чернокрыл, повтори это ещё несколько раз, — крикнул Сириус.       Гарри решительно кивнул и быстро произнес несколько заклинаний подряд: — Экспульсо! Экспульсо! Экспульсо!       Тем временем, Сириус взмахнул своей палочкой и произнес заклинание огненного шторма, вызвав огромное алое пламя, которое он обвил вокруг змеи, окружив её массивной стеной огня.       — Что за чертовщина, — пробормотал Сириус, потрясённый. — Она неуязвима.       Гарри с тревогой посмотрел на кольцо огня. Почему Волан-де-Морт так сильно защитил своего питомца?       Если только… это не питомец.       Он бы не стал… неужели он настолько одинок…       — Ты.       Гарри и Сириус оба резко обернулись и увидели Питера Петтигрю, стоящего в дверном проёме и выглядящего испуганным.       — Акцио Питер! — прорычал Сириус, прежде чем тот успел повернуться и убежать.       Питер перелетел и рухнул на траву перед Сириусом, который с силой ударил его в живот.       Однако Питер быстро восстановился и наложил заклинание на Сириуса, который едва успел отскочить.       Только два мужчины выпрямились и приняли боевые стойки, как змея снова пролетела сквозь огонь, направляясь прямо к Сириусу.       — Конфринго! — закричал Гарри.       Змея — Нагайна, как он вдруг вспомнил — увернулась и изменила курс.       — Конфринго! Конфринго! — кричал он, начиная бежать. — Бродяга! Я отвлеку её! Разберись с Питером!       Не дожидаясь ответа, Гарри вбежал в дом и направился к ближайшей лестнице, шипя по пути, — Иди и найди меня, Нагайна! Давай, толстая, уродливая змея!       Как он и предсказывал, змея была слишком любопытна, чтобы устоять, и полетела за ним.       После первой лестницы Гарри резко свернул налево и влетел в первую открытую комнату, которую нашёл. Как только Нагайна последовала за ним, он захлопнул за ней дверь с помощью взмаха руки и мысленно произнес Коллопортус.       Тем временем, Нагайна подняла голову с пола, шипя на него злобно. — Ты глупый маленький змееуст. Ты не понимаешь, что сделал?       Гарри поднял бровь. — И что же я сделал, ты, поедающая головастиков низкопробная обжора? — спросил он с улыбкой, заимствуя выражения Кхора, что, казалось, ещё больше разозлило змею.       — Ты осмелился оскорбить великую Нагайну! — змея яростно зашипела. — Ты, должно быть, невероятно туп, ты, некрасивый неандерталец, чтобы запереться в комнате с такой великой и ужасной, как я.       Гарри усмехнулся. Видимо, змея унаследовала часть эго Волан-де-Морта. — Ты упускаешь одну важную деталь, ты, переросший садовый шланг.       — И какую же, ты, двуногий свин? — змея выплюнула, готовясь к атаке.       Улыбка Гарри стала широкой. — Ты тоже заперта здесь со мной. — Его улыбка стала зловещей. — Легилименс!       Он погрузился в разум змеи, и, как он и предсказывал, проник внутрь с лёгкостью, потому что она была такой же, как он — крестраж.       Он насытил её простой разум своим собственным сознанием, быстро и безжалостно взяв под контроль. И как только ему удалось полностью подавить её, слыша её мысленные вопли агонии, он сделал первое, что пришло ему в голову: начал разбивать её голову об пол. Он бил её череп о пол снова и снова, пока всё не потемнело, и его не выбросило обратно в его собственный разум.       Он моргнул, видя, что лежит на полу перед бессознательной змеёй. Он поморщился, закрывая глаза. — Охх… — простонал он.       Он почувствовал очень чёткий всплеск веселья.       — Заткнись, Том, — простонал Гарри. — Твоя бессердечность вызывает у меня головную боль.       Он знал, что Том смеётся.       Осторожно вставая на ноги, Гарри простонал, наложил на змею заклятие Петрификус Тоталус, затем уменьшил ее заклятием Редуцио и осторожно поместил в свой рюкзак, запечатывая его.       Он подошел к окну и увидел, как Сириус и Петтигрю сражаются. Сириус, казалось, наслаждался, а Петтигрю выглядел намного хуже. Удовлетворенный, он открыл дверь и решил искать Волан-де-Морта.       Том тихо шептал инструкции в его голове, направляя его к комнате, где они видели душу его хозяина, сидящего перед очагом. Он поднялся еще на один пролет лестницы и прошел по обветшалому, запыленному коридору, украшенному портретами.       Когда он достиг комнаты в самом конце, он медленно открыл дверь, обнаружив спинку красного бархатного кресла Волан-де-Морта, стоящего между ним и весело горящим огнем.       — Хвост? — прошипел существо за креслом, звуча более чем немного раздраженно. — Что за беспокойство снаружи?       — Экспеллиармус.       Он, должно быть, застал существо врасплох, потому что палочка, которую оно держало, легко вылетела из его руки и оказалась в его руке. Гарри крепко сжал ее левой рукой, а правой сосредоточился, пытаясь вызвать как можно больше магии без палочки.       — Кто там? — прошипел Волан-де-Морт, его высокий, тонкий голос охрип от ярости и предчувствия.       Гарри колебался на мгновение. Это было…       Не так значимо, как он ожидал. Так просто, так легко. Казалось, что ему даже не нужно было думать.       — Инсендио.       Слова просто… соскользнули с языка.       Эффект был мгновенным; ковер и кресло мгновенно вспыхнули яркими, ревущими огнями, сопровождаемыми нечеловеческим воплем, который кричал орал безудержно, пока Гарри смотрел на это с открытым любопытством, как тепло лизнуло его кожу.       А потом внезапно вопли исчезли, из-за кресла вырвался большой серый дым, формируя образ змееобразного человека с пылающими красными глазами. Фигура зависла на мгновение, глядя на него с чем-то, что напоминало благоговение, прежде чем ярость овладела ею, и она яростно закричала, прежде чем вылететь из окна.       Закрыв глаза, Гарри волей заставил огонь угаснуть, и от кресла остался только скелет. С странной непринужденной тревогой Гарри медленно подошел к креслу, отшатнувшись, когда увидел, что сидит в кресле. Это была обугленная фигурка младенца, скелетная и уродливая, согнувшаяся, лицо искривлено в агонии.       В этот момент в комнату ворвался Сириус, тяжело дыша.       — Прости, — задыхался он. — Я отвлекся и…       — Все в порядке, Бродяга, — тихо сказал Гарри. — Все кончено.       Глаза Сириуса расширились, и он медленно подошел к Гарри, дрожа от того, что увидел в когда-то красном бархатном кресле.       Он положил руку на плечо Гарри.       — Ты не… ты не убийца, малыш, — мягко сказал он. — Он… оно… не было даже человеком.       Гарри молча кивнул. — Где Петтигрю? — спросил он через мгновение.       Глаза Сириуса ожесточились. — Внизу в столовой. Оглушен и связан.       Гарри кивнул. — Давай сделаем это.       И с этими словами они оба развернулись, не оглядываясь через плечо, молча переходя длинный запыленный коридор, спускаясь по скрипучей лестнице в конце.       Внизу они оказались в большом вестибюле, где Питер Петтигрю лежал без сознания на ковре, связан веревками.       Сириус направил на него палочку. — Ренервейт.       Петтигрю подскочил и посмотрел на них с ужасом.       — Сириус, — сразу же взмолился он, явно осознавая свою ситуацию, — Пожалуйста… — Слезы наполнили его глаза. — Сириус… тебе не нужно это делать, это же я, это Питер… твой друг, твой старый друг…       Сириус холодно смотрел на него, на его лице было написано отвращение, прежде чем оно растянулось в подобие улыбки. — Друг? Ха! Ты всегда был забавным, Питер. — Он скривился. — Друзья не лгут.       Гарри почувствовал укол вины.       — Друзья не предают. Друзья не оставляют добрых, любящих их людей, чтобы спасти свою шкуру. Друзья не дают своим друзьям умирать, потому что они трусливые ничтожества. Друзья не ПРЕДАЮТ СВОИХ ДРУЗЕЙ ВОЛАН-ДЕ-МОРТУ!       Петтигрю отшатнулся, выглядя испуганным на мгновение, прежде чем его взгляд устремился к Гарри.       — Гарри… Гарри… ты выглядишь точь-в-точь как твой отец… точь-в-точь как он…       — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ С ГАРРИ? — закричал Сириус. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ СМОТРЕТЬ НА НЕГО? КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О ДЖЕЙМСЕ В ЕГО ПРИСУТСТВИИ!       — Гарри, — простонал Петтигрю, казалось, совсем не слыша Сириуса, протягивая руки к Гарри, — Джеймс не хотел бы, чтобы меня убили… Джеймс бы понял, Гарри… он бы проявил ко мне милосердие…       Сириус выглядел так, словно собирался снова начать кричать, чего Гарри действительно не знал, сможет ли выдержать его голова в данный момент, поэтому он заговорил, его голос был мягким и решительным; он решился сказать абсолютно все, что собирался сказать.       Он был ответственен за смерти… слишком многих людей. Об этом было трудно думать; но еще труднее было осознать… что все они значили ничто. Сопутствующий ущерб.       Иногда он чувствовал себя не столько убийцей, сколько внезапным наводнением или случайной молнией; каплей неудачи для тех, кому не повезло встать у него на пути. Это была его вина, вся, но он никогда не хотел, чтобы это произошло. Он никогда не хотел причинять кому-то боль, но все равно делал это. И как-то это казалось хуже, чем просто быть убийцей и хотеть этого.       Но сегодня… сегодня он этого хотел.       — Может быть. Может быть, мой отец был хорошим, милосердным человеком, — начал он, не выбирая слов; просто размышляя вслух.       Петтигрю быстро кивнул.       — Может быть, он не хотел бы, чтобы его лучший друг стал убийцей ради трусливого, никчемного подонка, и, может быть, он не позволил бы убить кого-то, кого он когда-то любил, в холодной крови.       Сириус напрягся рядом с ним, пока Петтигрю продолжал отчаянно кивать.       Гарри выдохнул дрожащий вздох. — Но я не мой отец. Я никогда его не знал, и если он был хорошим человеком, у него не было шанса научить меня, как им быть. Я не мой отец. Я ничем не похож на моего отца. — Он улыбнулся мрачно, встречаясь с бледными, стеклянными голубыми глазами Петтигрю. — И чья это вина?       Отчаяние полностью поглотило Петтигрю, и он начал трястись, его глаза отчаянно метались между Сириусом и Гарри.       — Все кончено, Питер, — тихо сказал Сириус, переключая две палочки в своих руках. Он направил незнакомую палочку в правой руке на Петтигрю, серые глаза были холодны как сталь, когда он четко произнес: — Авада Кедавра.       Всплеск зеленого света, и все кончено.       Они оба смотрели на неподвижное тело, пока оно медленно не начало остывать, и тогда Гарри спросил: — Что теперь?       — Сожжем его, полагаю, — рассеянно сказал Сириус, — Можно сжечь весь дом.       Почему-то Гарри не думал, что Том будет сильно возражать.

***

      — Я никогда раньше не использовал это заклятие, и больше никогда не буду использовать, и я… — Сириус залпом допил остатки скотча в своем стакане, прежде чем налить себе еще один. — Я использовал его на этом жалком трусе. Я поклялся, что никогда не стану таким, как они, — и я потратил этот шанс на него.       Гарри сделал глоток из своего стакана. Они сидели в гостиной дома номер 12 на площади Гриммо, а мерцающий огонь в камине был единственным источником света в темной комнате. Едва различимый свет освещал старинные напольные часы в углу; минутная стрелка только что пересекла отметку X, а часовая приближалась к XII.       — Не обязательно так к этому относиться, — тихо возразил он. — Не сожалей об этом; посвяти это их памяти.       — Но он был прав, знаешь ли, — с горечью сказал Сириус. — Они бы этого не хотели — ни Джеймс, ни уж тем более Лили. Это оскорбление их памяти.       — Не обязательно так к этому относиться, — повторил Гарри. — Их больше нет, и мы не те, кем могли бы быть, если бы они были здесь. Мы сделали все, что могли, чтобы идти дальше, чтобы исправить положение… и это не потому, что мы эгоистичны или жестоки. Это потому что… — Он сглотнул. — Потому что мы любили их. И потеряли их. И потому что мы всего лишь люди.       Он не был уверен, верит ли сам своим словам; это просто казалось правильным сказать.       Сириус грустно улыбнулся.       — Когда ты стал таким мудрым?       — Я… — во рту у Гарри внезапно пересохло. — Я просто много об этом думал. О том, как бы они были разочарованы во мне.       Сириус повернулся к нему, и что-то яростное вспыхнуло в его глазах.       — Они бы не были разочарованы.       Гарри отвернулся, но Сириус тут же потребовал:       — Посмотри на меня.       Неохотно Гарри встретил его взгляд, и тот продолжил:       — Тебя ставили перед невозможными задачами, Гарри. И ты справлялся с ними. Твоя способность и решимость преодолевать их изменили тебя. Нет, ты не тот мальчик, которого они бы вырастили. Но они никогда не могли бы быть разочарованы.       — Ты не можешь этого знать, — прошептал Гарри.       — Знаешь, думаю, я могу. Потому что прошло всего несколько месяцев, Гарри, но даже сейчас… я не могу представить, чтобы ты мог меня разочаровать.       Гарри открыл рот, но потом снова закрыл. Он хотел поспорить, хотел признаться во всех своих грехах, чтобы доказать Сириусу, что он ужасный человек, и что тот должен быть разочарован в нем. Но он не мог. Просто не мог.       Это не часть плана, — с горечью подумал он. И где-то в глубине души… он понимал, что не выдержит этого. Он не был настолько сильным. Не был уверен, сможет ли когда-нибудь стать настолько сильным — и впервые в жизни эта мысль действительно причиняла боль.       Сириус протянул руку и схватил его за плечо, слегка встряхнув.       — Тебе определенно нужно еще скотча.       Гарри подавил тревогу и с приподнятой бровью наблюдал, как Сириус забирает его стакан и наполняет его неприличным количеством, скорее всего, очень дорогого односолодового виски.       — Есть одно безотказное средство от вины, самоненависти и всего прочего, — объявил Сириус, доливая себе.       — И какое же? — скептически спросил Гарри.       — Алкоголь. Много и много алкоголя.       Гарри закатил глаза, но спорить не стал. И, делая очередной глоток скотча, он посмотрел на старинные часы в углу, которые как раз пробили полночь.       — Счастливого Рождества, Сириус.       — Счастливого Рождества, Гарри.

***

      Еще через одну бутылку виски Гарри погрузился в сон, с пустым стаканом в руке… в то время как одна определенная уменьшенная змея-крестраж яростно проклинала все на свете внутри магически запечатанного красного рюкзака.