Harry Potter and the Chrysalis

***

      Если и существовало сознательное олицетворение Иронии, то он однажды сильно оскорбил ее — в этом он был уверен.       Благодаря идиотизму своего хозяина он теперь имел неограниченный доступ и неоспоримый контроль над молодым, здоровым телом, до краёв наполненным мощной магией. В его руках было все состояние семьи Блэк, и он был любим волшебным миром как «Мальчик-Который-Выжил». К сожалению, его молодое и здоровое тело сейчас разваливалось на части из-за недостатка сна (как влияние доступа к телу через мозг с плохой памятью и быстро ухудшающимся вниманием отразится на его блестящем уме, он не знал… и не торопился узнать), пользоваться магией было мучительно больно, а его доступ к деньгам, славе и свободе зависел от его способности имитировать психически неуравновешенного четырнадцатилетнего подростка.       (По крайней мере, он был в лучшем положении, чем другие части его души… но в данный момент это вряд ли обнадеживало. В этот момент он решил больше не размышлять о том, как фантастически провалился весь план с крестражами; он прекрасно понимал, что успех его смелого эксперимента был ограничен. Хотя это и была небольшая неудача, но, несмотря на все сказанное и сделанное, он по-прежнему оставался бессмертным. Это было больше, чем многие люди могли бы сделать).       Психическая нестабильность. Это был, мягко говоря, эвфемизм. Гарри Поттер был безумен. Но это было любопытное безумие. Это не было расстройством личности — тем, что обычные, обыденные люди обвиняют выдающихся и захватывающих — и это не было интеллектуальным недостатком. Он был интереснее. Более… непредсказуемым, не поддающимся определению. И это, несомненно, станет его спасением. Потому что, хотя душевное состояние Гарри было очень легко распутать, скрутить, завязать и разорвать, если знать, за какие ниточки дергать, даже самые искусные, успешные манипуляции могли привести к непредвиденным последствиям; слишком много вещей было спутано вместе, и даже он не всегда мог видеть, где начинаются и заканчиваются все нити. А мальчик, предоставленный самому себе…       Он будет играть роль Гарри Поттера, и у него будет мало успеха; его мастерство как актера было ограничено, он прекрасно это понимал. Роль Тома Риддла, школьного префекта, старосты, заняла у него годы практики и совершенствования; его игра была безупречной, но потребовалось время на адаптацию, и это было ему на руку, так как трансформация происходила под видом развития подростка и «расцвета в позитивной среде». Но здесь такая безупречность не требовалась — теперь ему не нужно было постоянно подражать поведению Гарри, потому что даже Гарри не мог этого сделать. Он странный, но этого следовало ожидать. После социальной неловкости мальчика на первом курсе, резкого изменения его отношения к Драко Малфою на втором курсе, трагического признания на третьем курсе (вместе с яростной вспышкой и парадоксально элегантным контролем ущерба) и после последней… эскапады от него вряд ли можно было ожидать предсказуемого поведения.       Не сказать, что не было ограничений в поведении… и они могли оказаться… неудобными. Однако факт оставался фактом: Гарри Поттер находился в состоянии кататонии, пока его тело совершало долгий путь обратно в замок Хогвартс в сером утреннем свете под командованием Лорда Волан-де-Морта. И как долго это командование будет необходимо, было неясно. Он никак не мог достучаться до сознания Гарри — пытался уже целый час, но безрезультатно, — и не представлял, как разбудить ленивого мальчишку, к его большому неудовольствию. Таким образом, до дальнейших распоряжений Лорд Волан-де-Морт будет играть роль Гарри Поттера и держать в узде своих последователей, обожающую публику, своих профессоров и старого дурака.       Это, несомненно, окажется утомительным на многих уровнях.       К тому времени, когда над восточным горизонтом разлился туманный золотистый свет, он уже подходил к парадным воротам Хогвартса, которые, к его удивлению, распахнулись перед ним, отвлекая его от размышлений, и через мгновение по другую сторону показалась весьма не впечатлённая Минерва МакГонагалл.       Ах, дорогая Минни МакГонагалл. Она определенно постарела; казалось, что с каждым годом она становится все более внушительной.       — Мистер Поттер, — отрывисто начала она, — где вы были в такое время?       — Просто наслаждался утренней прогулкой, — приятно ответил он, внезапно осознав легкую тяжесть в правой части головы, которая, скорее всего, указывала на то, что в его волосах застряла веточка.       Она подняла бровь, выглядя несколько раздраженной. — Утренней прогулкой?       Волан-де-Морт польстил ей победной улыбкой. — Да, профессор. Вам действительно стоит попробовать — это чудесно проясняет голову.       — Моя голова и так достаточно ясная, мистер Поттер.       — Конечно, — ответил Волан-де-Морт, чувствуя нетерпение; именно тогда ему вдруг вспомнился один из… механизмов преодоления последствий своей юности, и он попытался подавить растущее раздражение, рассеянно размышляя, что сделает строгая женщина, если он попытается (и, конечно, преуспеет в этом) проклясть ее из ниоткуда чем-нибудь ужасным.       — Хорошо, тогда приведите себя в порядок и приготовьтесь к занятиям, — отрывисто приказала она, не обращая внимания на тот факт, что ее ужасная смерть уже предвидится.       — Да, профессор.       Волан-де-Морт недовольно нахмурился, уходя. Уже много лет никто не говорил ему, что делать… и он мог с уверенностью сказать, что не скучал по этому.       Найдя ближайшую ванную комнату, он одним взмахом руки привел в порядок свою мантию, а затем обратил внимание на свои волосы, точнее, на заросшую ветками и листьями, спутанную копну на макушке.       В последующие 10 минут он сделал открытие — ценой небольших эмоциональных затрат и нескольких разбитых зеркал, — которое, как он теперь думал, объясняло некоторые слегка озадачивающие факты, всплывавшие на периферии на протяжении всей его жизни. Так же, как были магические генетические мутации, которые имели удобные последствия, например, ген, вызывающий метаморфизм, были и неудобные; линия Поттеров, очевидно, несла магический рецессивный ген, вызывавший то, что некоторые из его однокурсников называли «синдромом волос Поттера». Непослушная копна волос Гарри была невосприимчива к большинству зелий и заклинаний, о чем они уже знали, но с помощью этого новообретенного знания он смог сконструировать довольно сложное самодельное заклинание, которое успешно заставило волосы мальчика наконец-то лечь ровно. На это ушло около часа, но даже ему потребовалось время, чтобы провести (невероятно болезненную) магическую процедуру для смягчения последствий доселе не поддававшегося лечению физио-магического состояния.       Только добившись успеха, он понял, что это совершенно бесполезно: пока он не сможет гарантировать, что Гарри сам сможет выполнить заклинание (после ещё нескольких минут оттачивания движений палочкой он стал более спокойно относиться к термину «заклинание»), он не сможет произнести его сам.       — Фините Инкантатем, — ядовито пробормотал он, выходя из ванной и направляясь в Большой зал.       Придя туда, он постарался занять обычное место Гарри за столом Слизерина, а не то, которое он занимал раньше. По правде говоря, его до крайности раздражало, что Гарри намеренно настаивал на том, чтобы сидеть не там, где сидел он. Это было невероятно раздражающе.       Он не торопился нарушать пост — свой долгий, тринадцатилетний пост, — поскольку в Большой зал ввалилось всего несколько студентов, и никого из тех, кого Гарри обычно встречал по утрам, там не было. Но даже после того, как он тщательно разделил свои тосты, яйца и сосиски на идеальные квадратики и последовательно съел их все, появилось лишь несколько его соседей по факультету, и тогда он решил, что даже Гарри не станет дожидаться катализаторов его утренней рутины, потому что они были ещё более недисциплинированными, чем он, когда дело касалось подъёма в положенное время. Невероятное количество времени, которое эти подростки тратили впустую, проспав, было поистине чудовищным.       Так или иначе, его ждала библиотека Хогвартса.       Когда он пришел, то с неудовольствием обнаружил, что находится в растерянности: за три с половиной года учебы Гарри в Хогвартсе и за семь он уже перечитал большинство хотя бы отдаленно интересных книг в библиотеке; оставалось только пробраться в Запретную секцию, которая в последнее время пополнялась все более интересными экземплярами (похоже, что если пожертвования в основную библиотеку были относительно скудными, то пожертвования в Запретную секцию становились все более частыми и объемными, и это, конечно, имело интересные последствия)… без мантии-невидимки Гарри, которая, вероятно, всё ещё лежала где-то на астрономической башне — её нужно было бы когда-нибудь достать, но для этого и нужны были домовые эльфы, — что означало наложение дезиллюминационного заклинания, что означало значительную боль.       Он драматично вздохнул. — Что я сделал, чтобы заслужить это?       Он ухмыльнулся. — Ах, да, точно.       Он щелкнул запястьем, и через мгновение стал невидимым; после этого проскользнуть в Запретную секцию было проще простого — об этом свидетельствует то, что Гарри неоднократно удавалось сделать это на первом курсе.       Однако это не означало, что навыки Гарри были на одном уровне с навыками обычного ребенка.       Мальчик… не разочаровал. Несмотря на то, что его психологические отклонения в последнее время доставляли неудобства, он по-прежнему был убежден в правильности выбранного им пути; Гарри Поттер в конечном итоге станет ценным союзником. Хотя он и не был гением, он оказался исключительно адаптируемым, и именно эта адаптивность позволила сочетанию значительного потенциала мальчика и его исключительного руководства превратиться в мастерство и магическую силу, не сравнимую ни с кем из его сверстников. Ему еще предстояло пройти очень долгий путь, поскольку между превосходством над группой подростков и объективным превосходством существует огромная разница, но они… не отставали от графика. И пока он давал Гарри основания полагать, что он в опасности и не может рассчитывать на чье-либо спасение, что адаптация к более сложным и более трудным задачам имеет решающее значение для их выживания, он будет продолжать плавно адаптироваться.       Он слегка улыбнулся, перебирая пальцами полки с книгами по магической теории, которые они с Гарри так старательно перебирали. Кто бы мог подумать, что крестраж, который он никогда не собирался создавать, станет его любимым? Мальчик был сентиментален, непостоянен, вспыльчив и необдуман… но его преданность и верность были непревзойдёнными, а в сочетании с тем, что он потратил огромное количество времени и усилий на то, чтобы вылепить мальчика — обрезать здесь, расплавить там, вырезать то-то и то-то, укрепить здесь и там; искусно лепить и создавать до… ну, не до совершенства, но он к этому шёл — на данный момент он был просто незаменим. Гарри Поттер навсегда останется самым ценным, что когда-либо принадлежало ему; наследником во всем, кроме крови. И его шедевром.       Ну, возможно, не шедевром. Во всяком случае, еще нет. Но magnum opus — несомненно.       Он взял с полки книгу «Über den Geist», бровь дернулась, когда он вспомнил бессонные ночи, которые они с Гарри провели в попытках понять ее (которые, к сожалению, совсем не подготовили их к недавним событиям). Будь в нём хоть капля доброты, он бы пожалел мальчика, возможно, сожалея о том, что причинил ему столько боли в надежде добиться лучших результатов (а ведь… он был весьма раздражён), но, как бы то ни было, он этого не сделал. С другой стороны, он не испытывал ни удовольствия, ни забавы, вспоминая свои действия. До слияния с дневником он много лет назад потерял интерес к мучениям своего беспомощного носителя — это было просто удобно, — и хотя влияние его молодого «я» разжигало некоторые садистские наклонности, причинение боли Гарри снова стало просто… рутиной. Он не собирался подавлять свои эмоции ради хозяина, и, как хорошо выдрессированное животное, Гарри больше не трусил перед сильной болью, но точно знал, как вести себя в её присутствии. Наблюдать за тем, как регулярное и хорошо поставленное применение боли может повлиять на ребёнка, было очень интересно — мальчик, похоже, не испытывал психологического отвращения к боли, но, тем не менее, подчинялся его желаниям, чтобы избежать её. Это сильно отличалось от причинения мучений взрослому; это был странный синтез принятия боли как элемента реальности и понимания ее цели в этой реальности как катализатора. И Гарри прекрасно воплотил это в жизнь.       Да, он, безусловно, отлично справился со своей работой. Единственной его настоящей неудачей был инцидент с Локхартом — и то это было полностью заслугой тогда ещё не воссоединившихся фрагментов его шестнадцатилетнего «я», которые, похоже, решили, что сознательно подвергать опасности непрочную психическую стабильность своего хозяина — вполне уместный риск, учитывая возможность проверить, насколько основательно он может насытить разум мальчика, не прибегая к насильственному абсолютному контролю, и одновременно подтвердить, насколько хрупким было его самоощущение — но даже он имел право на ошибку или две.       Кто бы мог подумать, что Лорд Волан-де-Морт может успешно воспитывать детей? Очевидно, он мог добавить воспитание к своему набору хорошо развитых и практически непревзойденных навыков. Теперь ему просто нужно было сделать так, чтобы Гарри никогда не прошел через последнюю фазу детства, чтобы его не постигла участь каждого родителя — быть превзойденным своим ребенком, хотя бы духом. Гарри никогда не должен был покинуть его; он не создаст себе собственного тела, пока не убедится в этом.       Он бездумно перелистывал страницы немецкого текста и остановился, когда дошел до раздела книги, который, как не подозревал Гарри, оказался полезным. То, что на первый взгляд казалось непонятным, загадочным блоком труднопереводимого немецкого текста, на самом деле было заклинанием — заклинанием для установления постоянной связи между двумя разумами. Мост легилименции, можно сказать. Если тщательно экстраполировать… возможно, можно было бы связать и два магических ядра или даже души.       На самом деле, сейчас, когда Гарри был временно «вне игры», так сказать, это было идеальное время для более тщательного изучения структуры отрывка; беглого взгляда было достаточно, чтобы сформулировать концептуальную основу ритуала, который он хотел разработать, но поскольку у него не было роскоши проводить физические эксперименты, находясь в сознании Гарри, больше времени с оригинальным текстом увеличит точность его моделирования. В конце концов, он не мог допустить ошибок, а переменных было много и они были сложными.       Он не особенно следил за ходом времени, пока ему вдруг не пришло в голову взглянуть на часы Гарри и, к своему раздражению, обнаружил, что они показывают 8:55 — пора отправляться на… что это было… ах, да, Историю магии. Его любимый предмет. Нет, действительно, это был тот самый предмет, который, как он был уверен, в конечном итоге вдохновит его на адаптацию христианской практики экзорцизма к магическим условиям. Конечно, он мог бы воспользоваться простыми чарами, изгоняющими духов, чтобы избавить школу от самого ненавистного профессора Хогвартса, которым тот был до начала трудового контракта с предателем… но он сомневался, что эти чары гарантируют изгнанному духу вечные мучения, а именно к этому он сейчас стремился.       В конце концов, он никогда прежде не обрекал на вечные муки ни одно существо… кроме многочисленных фрагментов самого себя. Но это было благое дело.       Войдя в класс, он быстро нашел Теодора Нотта, как это сделал бы Гарри, и сел рядом с ним.       Нотт-младший посмотрел на него с озабоченным видом. — Почему тебя не было на завтраке? — проворчал он.       Волан-де-Морт с трудом сдержал резкий упрек в адрес мальчика. Нотт оказался опытным, полезным и верным, да, но Гарри, глупый мальчишка, дал ему слишком много свободы. Даже любознательная грязнокровка не желала расспрашивать его, когда дело касалось неинтеллектуальных вопросов — нет, в чувствах Нотта к хозяину было что-то… уникальное. Они были неестественно защитными — даже собственническими — учитывая их контекст… заставляя думать, что преданность Нотта своему хозяину была не совсем похожа на преданность Северуса Лили Поттер.       Что-то, что, при правильном подходе, может оказаться скорее полезным, чем неудобным.       — Я встал рано и позавтракал, прежде чем отправиться в библиотеку, — отрывисто сказал он.       Нотт моргнул. — Ты… позавтракал. Сам. Без моего напоминания.       — Да, — сказал Волан-де-Морт, раздражаясь. — Я знаю, как завтракать, Тео.       Это было крайне важно, чтобы Гарри тщательно соблюдал номенклатуру человеческих существ в своей жизни. Нотт = Тео, Малфой = Драко, грязнокровка = Гермиона…       — Ты мог и обмануть меня.       Волан-де-Морт поборол желание распять наглого мальчишку и решил проигнорировать его.       — Ты выглядишь… лучше.       — Восьмичасовой непрерывный сон может сотворить чудеса с душевным состоянием.       Нотт с сомнением кивнул. — Ты выглядишь лучше… но не выглядишь здоровым.       Волан-де-Морт не выдержал и посмотрел на мальчика. — Если мне понадобится комментарий о том, как я выгляжу, Тео, я обязательно спрошу тебя. Но сейчас я этого не делал, — спокойно сказал он.       — Да, ты определенно нездоров. Может, тебе стоит сходить к мадам Помфри.       В этот момент Волан-де-Морт потратил всю свою энергию на то, чтобы не проклясть мальчика, но с огромной решимостью он заставил себя мягко улыбнуться в манере, очень напоминающей Гарри. — Правда, я в порядке, Тео. — Его улыбка стала робкой, и он слегка пожал плечами. — Наверное, благодаря тому, что мне удалось выспаться, я понял, как сильно устал. Я просто немного измотан, вот и все — тебе не стоит беспокоиться. Еще несколько ночей нормального сна, и я полностью приду в норму.       Нотт, казалось, расслабился от его слов, что означало, что его игра действительно была безупречной, когда он прилагал усилия. Возможно, симулировать хорошее поведение — это как учиться ездить на велосипеде — никогда не забываешь об этом.       — Конечно, конечно — я просто волнуюсь.       — О, неужели? Я понятия не имел.       Нотт захихикал, когда в класс вплыл Бинс и, не теряя времени, затараторил о… чем-то. Нотт перестал обращать на это внимание, как только призрак открыл рот, и стал думать о том, как ему пережить следующие двенадцать часов, потому что если странное поведение было приемлемым, то отступление от определенных, очень специфических поведенческих ограничений было неприемлемым. За Историей магии должна была последовать Защита от Тёмных искусств, а за ней — Зелья; иными словами, он не мог позволить себе никаких промахов, поскольку находился в присутствии двух людей в школе, которых он больше всего хотел бы убить, и которые больше всего хотели бы убить его… за исключением Дамблдора, конечно. Но, если повезёт, ему удастся полностью избежать старого ворчуна.       Но это был еще не конец: если эти два урока не были достаточно коварными, за ними последует встреча Гарри с Орденом. Не раньше девяти вечера он должен был выглядеть как Гарри, говорить как Гарри, вести себя как Гарри… и ни при каких обстоятельствах не должен был никого проклинать. Ни угрожать кому-либо смертью или пытками. И уж тем более нельзя употреблять слово «грязнокровка». Только потом он понял, что значительная часть его жизни была посвящена выполнению этих трех требований.       К тому времени, когда Бинс наконец заткнул свой дряхлый рот, Волан-де-Морт составил нечто вроде алгоритма действий в потенциально коварных условиях. Он был довольно сложным (слишком запутано для кого-то ещё), но в целом сводился к следующему: «вежливо улыбаться всем», «делать вид, что глупые бредни других людей хоть сколько-нибудь интересны и/или имеют отношение к делу» и «не прибегать к насилию ни в коем случае, если только оно не кажется оправданным с помощью подростковой драмы или крайнего псевдоморального убеждения». В конце концов, это вполне описывало раздражающее поведение Гарри: слишком приятный и слишком зацикленный на других, склонный к взрыву гнева в самый неподходящий момент; то есть полная противоположность неприятному, эгоистичному самовлюбленному человеку, чей гнев всегда был уместен, если не ожидаем. Он прекрасно осознавал, что он из себя представляет, как и то, что его «недостатки» совершенно незначительны из-за большого количества и силы его многочисленных искупительных качеств.       — Ты что-нибудь понял? — спросил Нотт, зевая, когда они вышли из кабинета истории.       Волан-де-Морт быстро подсчитал, сколько уроков истории они посетили за четвертый год.       — В 1705 году среди гоблинских общин Манчестера и Ливерпуля поползли слухи о недовольстве и раздоре, а в сочетании с некоторыми социальными движениями в Австрии и Швейцарии того времени, все условия были готовы для третьего восстания гоблинов. Благодаря ловким дипломатическим махинациям тогдашнего министра магии Ричарда Арлингтона мир, хотя и непрочный, был сохранен.       — Ты действительно был внимателен! — услышал он позади себя восклицание грязнокровки.       Он медленно оглянулся через плечо, заметив удивление на лице Нотта, и лениво ухмыльнулся. — Вовсе нет. Я просто угадал; можно сказать, просто повезло.       Она раздраженно хмыкнула, а затем проницательно посмотрела на него. — Ты выглядишь… лучше.       Он снова окинул ее взглядом, не впечатлившись. — Да, Тео как раз уже сообщил мне об этом удачном факте. Использовал именно эти слова, на самом деле. Очевидно, креативность — ключевой критерий в моем выборе друзей. — В последнее время Гарри стал более язвительным, учитывая влияние Блэка.       Но, возможно, он зашёл слишком далеко, потому что она вздрогнула. — Мы просто беспокоились, Гарри! — Ее голос упал до шепота: — Вчера ты вел себя не совсем… нормально.       — Недостаток сна мог повлиять на это, — отрывисто прокомментировал он. — На протяжении всей истории оно использовалось как… нетрадиционная тактика допроса, и это не лишено оснований.       — Но почему тебя вообще лишили сна?       Нотт и Малфой, присоединившийся к ним в какой-то момент, похоже, тоже были заинтересованы в ответе.       — Это неважно, — просто ответил он. — Главное, что проблема решена, и вам больше не нужно беспокоиться. — Он сузил глаза. — Не понимаю, почему ты вообще беспокоишься обо мне — я думаю, я доказал, что способен сам о себе позаботиться, — добавил он, чувствуя необъяснимое желание защитить Гарри.       — Но это не так, — вклинился Нотт. — Гермионе приходится напоминать тебе о времени приема пищи, когда вы вместе занимаетесь исследованиями, а мне — следить за тем, чтобы ты действительно ел, и, видимо, спал.       Волан-де-Морт заскрипел зубами, его пальцы судорожно сжались. Никто из его последователей никогда бы не осмелился так с ним разговаривать. Он не знал, то ли его взбесила огромная способность хозяина к терпению и снисходительности, то ли она его удивила. Правда, он ежедневно наблюдал это безумие, но было гораздо проще не обращать на это внимания, когда не ему приходилось иметь с ним дело.       — Если я не решаю свои проблемы вашими методами, это не значит, что я не способен их решить, — ровно произнес он. — Ты никогда не задумывался о том, что в прошлом, за пределами Хогвартса, мне было невозможно придерживаться обычного распорядка дня — есть днем и спать ночью?       Малфой нахмурился. — С чего бы…       Нотт толкнул его локтем в живот, и тот, похоже, понял, о чем спрашивал, после чего все замолчали.       Наконец-то.       Когда они вошли в класс Защиты, среди учеников воцарилась тишина, и он почти позволил себе расслабиться на мгновение из-за отсутствия шума, но звука ковыляющего в комнату Грозного Глаза Грюма было достаточно, чтобы полностью стереть всякое подобие умиротворенности.       Он с совершенно неподвижным лицом наблюдал за тем, как этот человек ковыляет к передней части класса, испытывая раздражение от того, что этот грубый, параноидальный, немытый аврор занял его место.       С таким же успехом, подумал он с внезапным чувством удовлетворения, эта жалкая оболочка Грозного Глаза Грюма, что было весьма досадно, учитывая его, честно говоря, блестящую репутацию, встретит несчастный конец перед завершением предстоящего семестра… как и все они, подумал он с неизбежным подрагиванием губ.       — Поттер! Почему ты ухмыляешься? — неожиданно рявкнул Грюм с порога.       Волан-де-Морт откинулся в кресле, сложив руки на коленях, и с ленивым самодовольством ухмыльнулся Грюму, не в силах сдержаться. — Сэр, я как раз размышлял о том, насколько я доволен тем, что вы стали нашим преподавателем Защиты от Темных Искусств. Мне только что пришло в голову, насколько полезно это назначение.       Грюм приподнял бровь, а затем фыркнул и вернулся к своей лекции.       Правда, если неизбежное увольнение Муди было особенно… окончательным, еще один видный член Ордена Феникса уйдет с его пути и еще одно препятствие будет стоять между ним и Гарри и их окончательной победой.

***

      Обед прошёл в основном без происшествий: после того как тонкое упоминание о неприятном детстве Гарри заставило его мятежных последователей немедленно замолчать, он решил, что мрачная и созерцательная манера поведения, скорее всего, уменьшит их желание вступить с ним в контакт, возможно, намекая на то, что на него всё ещё влияют травмирующие воспоминания, которые они так жестоко раскопали, поэтому он изменил свое поведение, и это изменение было относительно успешным. Потребовалось несколько корректировок, но в конце концов он обнаружил, что рассмотрение сложных арифметических задач, которые были признаны неразрешимыми в ходе потенциальных бесед, свидетельствует о благодушной незаинтересованности и унынии.       Однако притворство благодушной незаинтересованности стало гораздо сложнее поддерживать, как только он вошел в класс зелий.       Лаборатория зелий хранила множество… болезненных воспоминаний, большинство из которых были связаны с подхалимством Горация Слизнорта и его тошнотворным, беспамятным весельем, а в последнее время — с жалкими издевательствами предателя и беспрецедентной некомпетентностью Лонгботтома. В лаборатории зелий никогда не происходило ничего хорошего — вероятно, последние пятьдесят лет она оставалась комнатой, пропитанной несчастьем; и не тем несчастьем, которым он наслаждался, а тем, которое заставляло этот невероятно скучный и мучительный мир казаться ещё более серым. Возможно, ему стоит подумать о том, чтобы побудить Гарри предпринять шаги по его разрушению. Может быть, практическое применение огненного пламени? В конце концов, его невозможно было отследить.       Правда, в Хогвартсе было очень мало студентов, способных наложить проклятие… так что риск был слишком велик. Впрочем, не стоит беспокоиться — Гарри умел (если не сказать — любил) многие другие методы тяжелого, но, тем не менее, приятного разрушения.       Зелье, которое они варили в тот день, было противоядием от яда кобры; рецепт он, разумеется, знал наизусть и совершенно поразил Нотта своим мастерством и умением сварить идеальное зелье. Зелья никогда не были его предметом, но его мастерству не было равных, и практически каждая его попытка была безупречной.       Говоря это, он откровенно игнорировал серию экспериментов, затеянных им в 1951 году, которые, откровенно говоря, закончились трагедией. Это было мрачное время в его жизни, и он не говорил о нем. Никогда. А если Гарри и получал эти воспоминания… ну, скажем так, в его распоряжении была обширная коллекция оправданий и откровенной лжи, которую он выбирал в зависимости от своего настроения в тот момент.       К тому моменту, когда он разливал зелье для себя и Нотта (ну, на самом деле, для себя — он не собирался позволить Нотту испортить его отличную оценку), он уже был готов покинуть мрачную, пропитанную запахами и вязкой атмосферой класс зелий, но тут его попытка была грубо прервана.       — Поттер, подойдите.       Волан-де-Морт стиснул зубы. Он был Лордом Волан-де-Мортом, самым страшным волшебником за всю историю человечества. А люди продолжали указывать ему, что делать. Он представлял себе, как предатель сгорает на его глазах, жалобно кричит и умоляет о пощаде. Это в какой-то мере помогло, и он смог напустить на свое лицо очень приятное выражение, когда подошел к предателю.       — Сэр? — приятно сказал он.       — В последнее время вы ведете себя нестабильно, — с невероятной резкостью произнес мужчина.       Брови Волан-де-Морта поднялись. — Правда, сэр?       — Не прикидывайтесь, Поттер, — огрызнулся мужчина, — Вы прекрасно знаете, что нарушаете мои приказы — ваши визиты в лазарет стали редкими, и хотя я был милостив к вам из-за вашего очевидного физического улучшения, ваше психическое состояние явно ухудшается с пугающей скоростью.       — Психическое состояние? — с легким укором в голосе повторил Волан-де-Морт, осмеливаясь уточнить.       — Да, Поттер, психическое состояние. Какой бы причудливый, самовлюбленный, иррациональный склад ума ни заставлял вас попеременно вести себя как инфернал и шимпанзе.       Авада Кедавра — стоило только произнести эти два слова (желательно перед этим пару раз произнести «Круцио»), и всё было бы кончено. Предатель больше никогда не побеспокоит его, а старый дурак лишится одного из своих любимых питомцев. И это было бы так просто — жалкий беспамятный человек никогда бы не заметил, что случилось с сыном его дорогой Лили. Так просто…       И в то же время невероятно неудобно в долгосрочной перспективе. Не говоря уже о том, что Гарри будет очень недоволен и, без сомнения, будет дуться как минимум несколько дней после пробуждения, а с этим лучше не иметь дела.       Поэтому вместо этого он нацепил на лицо благодарное, жаждущее выражение, которое, если присмотреться (а этого никто никогда не делал), было безнадежно испорчено насмешкой. — Сэр, я… я действительно не могу выразить, как много для меня значит то, что вы так беспокоитесь. Ведь еще год назад я думал, что вы хотите моей смерти или еще хуже — исключения. — Он никогда бы не признался в этом, но именно после того, как она нечаянно пошутила, он наконец-то начал ценить присутствие грязнокровки, по крайней мере, в некоторой степени. — И подумать только, что все это время вы так заботились…       — Поттер, — предостерегающе сказал мужчина.       — Знаете, Сириус мне все рассказал, — сказал он очень сочувственно, — О том, как он и мой отец относились к вам — должно быть, это так тяжело смотреть на меня и не видеть их лиц; смотреть на все это с такой готовностью… Ну, ваше благородство и сила характера достойны восхищения, сэр…       — Убирайся, Поттер, — раздраженно прошипел Северус. — Просто — убирайся.       Волан-де-Морт притворился, что выглядит очень удрученным, но все же понимающим. — Я все понимаю, сэр. Но если вам когда-нибудь понадобится поговорить об этом…       — Вон!       Вздохнув, Волан-де-Морт не спеша повернулся на пятках и не спеша вышел из класса, но тут же оглянулся через плечо с насмешливым выражением лица. — Возможно, нам обоим было бы полезно заняться своими делами, профессор.       Последнее, что он увидел, прежде чем скрыться в коридорах подземелья, было выражение тревожного шока на лице Северуса Снейпа. Хорошо. Возможно, этот… как там Блэк его называл? Ах, да — склизкая (или жирная?) летучая мышь подземелья в следующий раз подумает, стоит ли приставать к хозяину.       В конце концов, он мог бы прибрать к рукам некоторые нежелательные аспекты жизни Гарри, пока тот свободно распоряжался вещами. Это был просчитанный риск; о его поведении можно было легко доложить Дамблдору… но он был уверен, что Северус, обладающий гордостью гриффиндорца, будет слишком стыдлив, чтобы признать, что такой инцидент вообще имел место.

***

      Он ошибся. Он винил во всем мозг Гарри.

***

      Он думал, что, возможно, ужин станет… своего рода передышкой. Вкусная еда (пусть и разбавленная голосами бездарных, имбецильных одноклассников Гарри), затем короткая и, надо признать, несколько сентиментальная прогулка по территории Хогвартса, а потом тихий час или около того в Комнате, прежде чем ему снова придётся играть роль Гарри Поттера. Вернее, Гарри Блэка, если быть точнее.       Однако все сложилось не совсем так. Любопытно, что когда-то судьба была к нему благосклонна, а Фортуна следовала за ним по пятам. Лорд Волан-де-Морт всегда получал то, что хотел… пока в его жизнь не ворвался Гарри Поттер. Ну, он полагал, что технически это он сам вошёл в жизнь Гарри, но факт оставался фактом — Гарри явно был источником того, что обыватели или маглы могли бы назвать «невезением». Он предпочитал называть это тем, что вселенная презирает его без всякой видимой причины. Возможно, это было наказание за его многочисленные грехи. А может, Гарри просто ненавидело какое-то божество или высшая сила, а значит, и его тоже.       Однако, что бы это ни было, оно вдохновило некоего бредового старика в предсказуемо аляповатой розовой мантии появиться позади него как раз в тот момент, когда он начал размышлять о парадоксе всемогущества, с изяществом разделывая свою порцию ветчины. Разумеется, он поступил так, как поступил бы любой человек на его месте, — проигнорировал это недоразумение, надеясь, что оно пройдет само собой.       Но почему-то так не бывает.       — Знаешь, Гарри, ты мог бы попробовать разрезать их на квадраты разного размера — я сам всегда был неравнодушен к пифагоровой мозаике. Хотя, думаю, тебе подойдет и классическая обычная мозаика.       Волан-де-Морт сделал тихий, но все же взволнованный вдох, после чего аккуратно положил столовые приборы на тарелку и повернулся на своем месте.       — Профессор Дамблдор, — вежливо и, надеюсь, не слишком холодно произнес он, — что привело вас в эти дальние уголки Большого зала?       Брови старого козла поднялись, и он понял, что, по крайней мере, в какой-то степени потерпел неудачу. — Ах, ну, Гарри, признаюсь, я пришел с определенной целью, хотя мне очень нравится любоваться потолком с разных сторон.       Какой же он все-таки настырный, имбецильный, неисправимый…       — И какова же ваша цель, сэр? — ровно спросил Волан-де-Морт.       — Думаю, нам стоит поговорить.       — Поговорить? — неохотно повторил Волан-де-Морт, намеренно убирая из своего голоса все следы ужаса и отвращения, понимая, какую ошибку он совершил.       — Именно так. Ничего особенно страшного, уверяю тебя.       Волан-де-Морт настороженно посмотрел на него. — И когда же состоится эта… «беседа», сэр?       — Сейчас, Гарри, самое подходящее время. После того, как ты закончишь трапезу, разумеется; хотя, учитывая ее состояние, это может занять довольно много времени…       — Я больше не голоден, — пробормотал Волан-де-Морт совсем не раздраженно. Он натянул на лицо яркую улыбку. — Тогда, может быть, пройдем в ваш кабинет, сэр?       Его заклятый враг выглядел удивленным. — Идем. — Мужчина взглянул на Дэвис и Нотта, которые пытались завязать с ним разговор до того, как его прервал старый хрен. — Мистер Нотт, мисс Дэвис.       И с этими словами старик длинными шагами удалился от стола Слизерина, оставив его торопиться своими неловкими короткими ногами.       Они добрались до непривлекательно грязного кабинета директора за слишком короткое время, и старик, не теряя времени, предложил ему место, а сам занял своё за захламлённым столом и улыбнулся ему так, что это, скорее всего, должно было быть приятно, но вызвало лишь тошноту. Можно сказать, до ужаса искренне.       — Итак, Гарри, как у тебя дела сегодняшним вечером?       — Бывало и хуже, — ответил он легкомысленно, давая самый нейтральный ответ, который только мог придумать, и это действительно было правдой. Его глаза устремились к правой стороне стола директора, где его легковоспламеняющийся попугай смотрел на него с явным скептицизмом.       Брови Дамблдора поднялись. — Это не очень информативно, Гарри, — раздраженно заметил он.       Это и не должно было быть информативным, ты, старый дурак, — хотел было огрызнуться Волан-де-Морт, но снова сдержался. Вместо этого он скромно улыбнулся. — Полагаю, это так, сэр. Думаю, если можно сказать, что нахожусь в… задумчивом настроении, которое не является ни особенно приятным, ни неприятным. — И на самом деле, это вполне соответствовало тому настроению, которое он пытался изобразить весь день.       — Задумчивом? — размышлял старый козел. — И о чем же ты размышлял, мой мальчик?       Волан-де-Морт прекрасно знал, что его улыбка дернулась; он винил себя в том, что так долго не управлял телом. Однако он снова промолчал, а потом по прихоти предложил правду: — О парадоксе всемогущества.       Дамблдор моргнул, а затем ярко улыбнулся, явно обрадованный его ответом, отчего у него внутри все сжалось.       Превосходно, просто превосходно. Его ошибки начали складываться воедино; должно быть, это мозг Гарри вмешивался в его мысли. Это было единственным объяснением.       — Может быть, ты расскажешь поподробнее, Гарри, — сказал мужчина с плохо скрываемым удовольствием.       — Да так, ничего особенного, — выдавил он из себя, — Просто случайные размышления.       Глаза ублюдка сверкнули. — Знаешь, что говорят, Гарри, — праздный ум — дьявольская площадка… а дьявол действительно играет в интересные игры.       Да, это так. Он подавил вздох. Теперь перед ним стоял выбор, и он прекрасно понимал, как легко может совершить очередную оплошность. Он был неосторожен до сих пор — то, что заставляло Гарри вести себя так необдуманно, явно влияло на него в какой-то степени; последствия недосыпания не исчезли с лица Гарри — и он мог позволить себе больше не поддаваться этому влиянию. Самым безопасным вариантом, на первый взгляд, было быстренько откланяться, чтобы избежать лишних контактов с директором. Однако в данный момент это в корне противоречило характеру Гарри: ребёнку по какой-то причине нравился старый ублюдок, и он, казалось, жаждал общения с ним. Нет, Гарри почти наверняка будет потакать старику, и Дамблдор это знал.       Вопрос заключался в том, что было бы большим признаком нестандартности: отказ от разговора или его продолжение? Первый вариант был прост и безопасен, но гарантированно вызывал дальнейшие подозрения; второй был бы гораздо сложнее — ему пришлось бы быть искренним в разговоре с человеком, которого он ненавидел больше всего на свете. Это было бы серьезным испытанием.       Но он никогда не отступал перед трудностями. Именно поэтому в какой-то момент практически любой человек с нормально работающим мозгом переставал бросать ему вызов.       Он Лорд Волан-де-Морт. Его не победить простым разговором.       — Полагаю, да, сэр. Тогда тема вечера — всемогущество, верно? — легкомысленно произнес он.       Глаза старика сверкнули. — Думаю, да, Гарри.       Он приподнял бровь. — Тогда, наверное, я должен спросить: как вы думаете, может ли Бог создать настолько тяжелый камень, что не сможет его поднять?       Старый козел слегка поморщился. — Гарри, тебе это кажется скучным, правда?       Волан-де-Морт моргнул, застигнутый врасплох. — Кажется… скучным?       — Именно так, — весело ответил тот, — дискуссия, в которой я аккуратно излагаю свой ответ, а ты — свой, — по-моему, довольно скучный способ провести вечер четверга. Не говоря уже о том, что это просто плохой стиль общения.       Волан-де-Морт не стал хмуриться, зная, что Гарри будет весьма доволен таким развитием событий. — Хорошо, тогда, сэр, как вы хотите это обсудить?       — Прекрасный вопрос, Гарри. Возможно, я начну с того, что задам вопрос тебе; ты называешь нашу дилемму «парадоксом всемогущества» — но что такое всемогущество?       — Абсолютная власть, — медленно произнес Волан-де-Морт. Это было буквальное определение. К чему этот старый дурак клонит?       — Ах, но тогда я должен спросить, как выглядит абсолютная власть?       Волан-де-Морт просто уставился на него. Используй свое воображение, хотел сказать он. Именно это он и сказал бы Гарри, который, по общему признанию, обладал гораздо меньшей остротой ума, чем сидящий перед ним хваленый «гений».       Старый ублюдок вздохнул. — Ну, а как насчет того, чтобы я поставил это так — если бы у тебя была абсолютная власть, Гарри, что бы ты с ней сделал?       — Я бы воспользовался абсолютной властью. — Опять же, какого ответа он ожидал?       — И это значит, что ты бы сделал…?       — Все, что я захочу, — немедленно ответил Волан-де-Морт тоном, который говорил о том, что это очевидно… потому что так оно и было.       Брови мужчины приподнялись, как будто ответ был неожиданным — но странный взгляд исчез через долю мгновения, а губы дрогнули. — А как насчет того, что ты не хочешь делать? Ты бы не смог их сделать?       Волан-де-Морт сдержал смешок. — Конечно, нет. Я могу сделать все, что захочу… — Он замер, внутри него поднималась ярость. Конечно. После менее чем двадцати четырех часов, проведенных в этой крайне неполноценной физической форме, даже его способности к абстрактному мышлению уже страдали.       Тем временем губы старого козла снова дернулись. — Я вижу, что ты обнаружил вопиющую брешь в своей интуиции.       Волан-де-Морт натянуто улыбнулся. — Вы меня точно раскусили, сэр.       Дамблдор усмехнулся. — Свобода воли — любопытная штука, не так ли, Гарри? Такая невинная на первый взгляд концепция, но такая всепроникающая и проблематичная в самых тревожных отношениях. Думаю, это другой разговор для другого времени.       — Это правда, — сказал Волан-де-Морт, делая вид, что очень впечатлен.       — Тогда, может быть, у тебя есть другое определение, с которым ты хотел бы поделиться?       — Ничего не приходит на ум, — тут же ответил Волан-де-Морт, надеясь, что мужчина просто скажет то, что ему так хотелось сказать, и на этом все закончится.       — Тогда, возможно, я помогу тебе, задав другой вопрос, — весело сказал Дамблдор, — может ли Бог нарисовать треугольник, сумма углов которого составляют более ста восьмидесяти градусов?       Волан-де-Морт почувствовал, как внутри него поднялось некоторое веселье, и не мог удержаться от шутки: — Насчет Бога я не уверен, сэр, но сферический геометр мог бы.       Дамблдор радостно захлопал в ладоши. — Отлично, Гарри, отлично! Неевклидова геометрия на помощь, можно сказать, а?       Факт того, что он делился шуткой по продвинутой нумерологии со своим злейшим врагом, наконец осел, и все веселье исчезло. — Можно… сказать и так, сэр.       — Но ты, конечно, понимаешь, о чем я пытаюсь спросить?       — Конечно, — ровно ответил Волан-де-Морт.       — Но, возможно, мы пропустили один шаг, — задумчиво произнес старый козел, — как ты думаешь, Гарри, что это может быть?       Волан-де-Морт подавил раздраженный вздох и признал: — Определение, которое гласит, что всемогущее существо способно сделать все, что логически возможно, верно, сэр?       — Именно так — хотя, возможно, мы пропустили два шага, второй из которых…       — Определение, гласящее, всемогущее существо не может сделать то, что логически невозможно, — пробурчал Волан-де-Морт.       Старый ублюдок усмехнулся. — Именно так. Так что ты думаешь, Гарри?       — О чем, сэр? — упрямо спросил Волан-де-Морт.       Губы Дамблдора дрогнули. — Какое определение наиболее точно отражает суть проблемы.       Не желая попасть в очередную ловушку, он уточнил: — Проблема в том, может ли всемогущий Бог создать камень настолько тяжелым, что он сам не сможет его поднять?       Выражение лица мужчины стало почти ухмылкой. — Что-то вроде этого.       Волан-де-Морт подавил еще один возмущенный вздох, смирившись с тем, что ему придется жить в состоянии постоянной подозрительности и потенциальной ловушки. — Я думаю, сэр, что оба определения излишне усложняют проблему.       Дамблдор выглядел очень заинтригованным. — Хм? Объясни.       Волан-де-Морт сделал успокаивающий вдох. — Ну, логика зависит как от аксиом, так и от правил дедукции; и хотя, говоря о непротиворечивости, мы технически не должны беспокоиться о наших аксиомах…       — Если только они сами не являются непоследовательными.       Лицо Волан-де-Морт оставалось совершенно неподвижным. — Именно. Но давайте предположим, что наши аксиомы непротиворечивы…       — Но ты уверен, что мы можем это сделать, Гарри? — снова перебил старый дурак.       Волан-де-Морт слегка улыбнулся. — Почему бы и нет, сэр?       — Что ж, — начал старик, — мне часто приходило в голову, что за пределами чистого мышления, возможно, просто невозможно поддерживать последовательный набор аксиом, или базовых предположений, как мы любим их называть; мы просто делаем слишком много фундаментальных предположений о мире, чтобы гарантировать их непротиворечивость. Я думаю, что мы можем рассчитывать на то, что хотя бы одно или два из них, так сказать, «столкнутся лбами».       Волан-де-Морт моргнул. — Вы хотите сказать, что каждый человек — лицемер?       Старый ублюдок пожал плечами. — Возможно.       — Как цинично с вашей стороны, сэр, — промолвил Волан-де-Морт.       Дамблдор криво улыбнулся. — Возможно, это симптом старости.       Волан-де-Морт на мгновение замолчал. — Хорошо, давайте предположим, что есть человек, который размышляет о всемогуществе гипотетического Бога, и этот человек является единственным не лицемерным существом во вселенной.       — Должно быть, это ужасно скучный человек, — заметил Дамблдор.       — Ну, не все могут быть такими интересными, как вы, — не задумываясь, огрызнулся Волан-де-Морт.       Брови Дамблдора поднялись. — Отличное замечание, Гарри.       Волан-де-Морт приятно улыбнулся, внутренне представляя, как директор захлебывается своей кровью, лежа у его ног. — Я тоже так думаю, сэр.       Старик захихикал, как будто его это невероятно забавляло.       — В любом случае, если бы такой человек существовал, ваши определения все равно могли бы ввести ненужную сложность в проблему, просто потому, что, вопреки распространенному мнению, правила дедукции не универсальны.       Старик выглядел весьма обрадованным его ответом. — Еще одно превосходное замечание, Гарри.       — Я польщен, сэр, — неискренне ответил Волан-де-Морт.       — Может быть, ты предложишь другое определение?       Волан-де-Морт поднял бровь. — Думаю, теперь ваша очередь, директор, — отмахнулся он.       — Думаю, это справедливо, — слишком радостно признал Дамблдор, — Ну, если быть очень честным, мой мальчик…       Наверное, более редкий случай, чем большинство людей хотело бы верить, язвительно подумал Волан-де-Морт.       — Я признаюсь, что не особо заморачиваюсь подобными определениями.       Волан-де-Морт просто уставился на него, застигнутый врасплох. Он был уверен, что именно в этой точке разговора он выскажет свою точку зрения (какой бы моральный или философский урок дня он ни запланировал для Гарри)… после чего он сможет уйти, если прошлое взаимодействие является хоть каким-то признаком будущего.       — Боюсь, старость потребовала от меня некоторого прагматизма в некоторых вопросах, и Власть — один из них. Мне всегда нравилась идея о том, что эфемерное и идеальное имеет под собой какую-то основу — Добро, Истина, Время, Жизнь и Смерть. Но Власть… не так сильно. Возможно, дело в степени релятивизма. Может ли быть Жизнь без Смерти? Скорее всего, нет. Могут ли существовать они обе без субъектов, через которые проявляются? Думаю, нет. Но во Власти есть нечто гораздо более… темпераментное, и я думаю, что если кто-то будет рассматривать ее достаточно долго, то обнаружит, что она сама по себе бессущностна, пустая конструкция, а «абсолютная власть» бессвязна и бессмысленна.       Ах, вот оно что.       — Избирательный платонизм, — сухо сказал Волан-де-Морт.       Губы Дамблдора дрогнули. — Именно так.       Они очень долго смотрели друг на друга, и в голове Волан-де-Морта промелькнула мысль о том, что он сидит напротив единственного человека в мире, который, возможно, когда-то… был чем-то. Или, скорее, больше, чем чем-то. Люди — даже те, кто владел магией, хотя они превосходили других в разы, — в своей основе были животными; предсказуемыми зверями, которые в своей основе являются тупоглазыми массами плоти, которые ведут свою жизнь, запутываясь в веревках, которые они отказываются обрывать. Они могли облегчить труд и обеспечить мимолетное развлечение, но они были… просто лишними вещами, загромождающими его мир.       И, несмотря на его стремление к господству, какая-то часть его сознания знала, что это когда-нибудь надоест. По крайней мере, теперь у него был Гарри, который мог подменить его, когда ему становилось скучно.       Но Дамблдор всегда был — не более чем вещью, возможно, но и не просто вещью. Этот человек что-то значил, и если бы всё было иначе, возможно…       — Что думаешь, Гарри? — Дамблдор вдруг мягко сказал. — Что значит обладать абсолютной властью? Преобладает ли Воля над Возможностью?       Волан-де-Морт уставился на стоящего перед ним человека, и странность ситуации накрыла его, как легкий моросящий дождь. Большую часть своей жизни он ненавидел этого человека, яростно и всепоглощающе презирал его… и лишь на кратчайший миг он забыл, почему. — Если бог есть — а его нет, — то…       Губы Дамблдора снова дрогнули.       — …и он был бы, как любой истинный бог, всемогущим, то он бы превосходил логическую возможность. Власть… трансцендентна. Человек не спрашивает, что может сделать Бог, и чего он не может. Никто не ставит под сомнение власть, если у него нет власти, чтобы ей соответствовать. А власть абсолютна. Она не подвергается сомнению, она не связана, она свободна от всех цепей и ограничений.       Старый ублюдок очень долго смотрел на него, его лицо было до ужаса нечитаемым… а затем улыбнулся, явно покровительственно. — Очень… мило.       Из всех слов — этот чертовый ублюдок — выбрал слово мило?! Кем он себя возомнил — старый козел ничего не знал, ничего об абсолютной власти — маразматичный, глупый, старый…       — Итак, — грубо прервал его внутренний поток мыслей старик, — изначально я попросил о нашей небольшой беседе из-за некоторых… опасений относительно твоего благополучия, которые были доведены до моего сведения некоторыми… заинтересованными лицами, — сказал он ровно, сохраняя странную легкость в голосе, — однако теперь мне стало очевидно, что ты, на самом деле, находишься в гораздо лучшем состоянии, чем я был склонен полагать.       Волан-де-Морт моргнул, на долю секунды забыв о гневе. О чём этот старый ублюдок говорил? Его неясность была — он замер — …очень удобной. Ведь зачем сохранять неясность, если тебе нечего скрывать или ты не знаешь, что кому-то еще есть что скрывать?       — Итак, полагаю, мне остаётся только пожелать тебе спокойной ночи, Гарри.       В голове Волан-де-Морта все гудело, он фиксировал каждую деталь поведения Дамблдора, критически анализировал его очень, очень нехарактерные слова и даже почти вздохнул с облегчением. — Спасибо, сэр, — сказал он после единственного мгновения, которое он осмелился уделить своему анализу, и поднялся на ноги, надеясь, что не слишком быстро, — Вам тоже спокойной ночи.       Старик ласково улыбнулся. — Я позабочусь об этом.       Волан-де-Морт небрежно кивнул, его мысли все еще метались, и направился к двери, но его прервали.       — О, и Гарри, прежде чем ты уйдешь…       Недовольный, Волан-де-Морт оглянулся через плечо и приятно улыбнулся. — Да, профессор?       Мужчина мягко улыбнулся. — Мне кажется, тебе лучше сразу лечь в постель — твои глаза слегка налились кровью.       Волан-де-Морт физически сдержал себя, чтобы не напрячься, и быстро кивнул. — Конечно, сэр. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Гарри.       С этими словами он поспешил покинуть кабинет старика и, спустившись по лестнице, наколдовал зеркало. Поднеся его к лицу, он с облегчением вздохнул, заметив, что его глаза по-прежнему изумрудно-зелёные — ни малейшего следа алого. Конечно же, заклинание не подвело — его заклинания никогда не подводили. Даже если они были наложены с помощью дефектной магии Гарри.       — Старый дурак, — пробормотал он, исчезая из зеркала и уходя прочь, — слепой и мерзкий…       Но тут он остановился на месте, закрыв глаза и вздохнув с содроганием. Сумасшедший, слепой и мерзкий — все, чем, как он знал, Дамблдор не был. И все же, он так быстро попался в ловушку, предполагая, что это так. Этот человек… он был подобен червю, обманчиво добродушному, даже когда скользил в сознании и перемещал вещи, даже не используя легилименцию. Как и он сам.       Конечно, не такой умелый, но все же.       Он мог только надеяться, что худший вариант развития событий, который сейчас крутился у него в голове, — всего лишь паранойя.       Но даже если это не так… в данный момент это была гонка со временем. С приближением хозяина души и Дамблдора время действовать приближалось.       А Гарри и близко не был готов. Как следствие, не был готов и он.

***

      Волан-де-Морт был готов кого-то убить.       Возможно, ему следует уточнить: он, по сути, всегда был готов убить кого-нибудь, так или иначе (можно сказать, это было фундаментальной чертой его личности), но в данный момент он был… необычайно жаждущий совершить гнусный поступок. Просто убийство было бы слишком… мало, если подумать. Да, на самом деле он больше склонялся к… геноциду. Да, геноцид был бы оптимальным вариантом. Но он согласился бы и на массовую резню.       Или, да помогут ему небеса, всего одно пыточное проклятие. Только одно.       Он окинул взглядом Выручай-комнату, разминая пальцы и призывая палочку Гарри в свою руку.       — Кто-либо из вас хочет попробовать устоять перед болью от пыточного проклятия? — спросил он почти с надеждой.       Рука Дафны Гринграсс взлетела в воздух, но остальные последователи Гарри выглядели весьма недоверчивыми и обеспокоенными, поэтому он одарил их победной улыбкой. — Я, эм, конечно шучу.       Несколько неловких смешков.       Ах, глупые дети — если бы вы только знали, как он…

***

      Существование исключительно как мыслящего существа приносило определённый комфорт. Правда, его мысли часто были направлены на возвращение в физическую форму, но возможность ощутить вкус свободы… была горько-сладкой. Конечно, были и очевидные неудобства — лишенное сна тело, разъедающая магия, ограничивающая его способность к продвинутым заклинаниям, наложенные на него поведенческие ограничения, — но даже в этом случае он ожидал, что самостоятельность окажется более… освобождающей.       Истина заключалась в том, что физическая форма ограничивала даже в оптимальном состоянии; его мысли были намного более плавными и организованными, когда ему не нужно было обрабатывать внешние вводы и стратегизировать для оптимизации вывода — как простой смертный в теле он был гением; как неограниченное сознание в среде, приспособленной к его желаниям, он превосходил человеческую способность к мышлению. Ментальные симуляции и предсказания были простым делом, и хотя он не был непогрешим, его способность анализировать человеческое поведение никогда не была столь всеобъемлющей. Он одновременно наблюдал и понимал, и это было… глубоко. И это глубокое понимание разума, чувств, духа и души дало ему тот окончательный кусок понимания, которого ему не хватало в юности; понимание, которое ускользало от всей канонической магической мысли до того времени.       Душа была удивительной вещью — намного больше, чем кто-либо знал. И он иногда задумывался, не стоит ли посвятить следующий век или даже тысячелетие, чтобы усовершенствовать свои знания о ней, как о более достойном занятии, чем любое, о котором он когда-либо мечтал.       Но этот… дар, эта телесная форма испортила все удовольствие; снова обрести телесную форму было… навязчиво. Мешающе. Отвлекающе. Это расстраивало.       Он снова обретёт своё собственное тело; Лорд Волан-де-Морт в своей самой могущественной форме снова восстанет — но он обманывал себя, если отказывался верить, что даже будучи самым могущественным человеком в мире, часть его не будет жаждать состояния чистого сознания, которое он так мастерски освоил.

***

      Пятница прошла практически в том же ключе, пока не случилось нечто совершенно неожиданное и невероятно прискорбное — был объявлен Святочный бал.       Разумеется, первым делом он вежливо отказался от неявного приглашения и объяснил Минерве (Северус по-прежнему избегал его), что желает провести своё первое Рождество с семьёй на Площади Гриммо. Женщина приняла его объяснение без вопросов и заверила, что полностью понимает и поддерживает его решение.       Возможно, семья всё-таки для чего-то полезна.       Однако дальше все пошло кувырком.       Некоторое время Гринграсс ходила за ним по пятам, практически умоляя пригласить ее, но при этом не заявляя, что она — жалкая шлюха, отчаянно нуждающаяся в его внимании, потому что, как и большинство девочек-подростков, выросших в чистокровных семьях, не имеет серьезного чувства собственного достоинства и не чувствует себя реализованной ни эмоционально, ни сексуально, Он, возможно, и впрямь задумался бы о том, чтобы передумать и посетить мероприятие, если бы она это сделала, но он быстро отмахнулся от нее, сказав: «Я не буду посещать это легкомысленное мероприятие».       Но на этом все не закончилось. Малфой продолжал сетовать на то, что Паркинсон будет в ярости, если он не пригласит её, а Нотт непрерывно размышлял, стоит ли ему пытаться пережить праздник с отцом или вытерпеть этот идиотизм Святочного бала без «лучшего друга, который сделает это терпимым». Волан-де-Морт правдиво сообщил ему, что это невозможное решение и что он обречён на страдания в любом случае. Однако это не смогло заглушить непрекращающийся лепет Нотта.       Даже грязнокровка не осталась безучастной: она продолжала разглагольствовать о… чём-то, связанном с устаревшими традициями и ожиданиями относительно мужского протокола ухаживания и «гендерных норм»… а потом о том, что она будет делать, если её спросит тот или иной человек — честно говоря, ему было не до того, чтобы запоминать их имена — и что буквально не существует никого, кто был бы оптимальным партнёром…       Этот невыносимый бред продолжался даже тогда, когда они встретились с девушкой Кристиансен в библиотеке, чтобы позаниматься, как это уже стало привычным за последний месяц. Однако пока Гарри пытался читать увлекательную, недавно вышедшую книгу о различных ритуалах — многогранных ритуалах с участием двух и более заклинателей, в основном устаревших в западноевропейской магической практике, но по-прежнему активно используемых в Африке и Южной Азии, — его последователь и потенциальный союзник вместо того, чтобы заниматься, как и положено, болтал о проклятом бале. А грязнокровка была еще хуже — она говорила, говорила и говорила, не добиваясь никакого прогресса и не сообщая ничего полезного, как и полагается (а для чего еще она была нужна?) — за исключением едва заметного подергивания ее взгляда в сторону Кристиансен каждый раз, когда она говорила, что сомневается, что кто-то, кто ее заинтересует, будет взаимно заинтересован в том, чтобы пойти с ней. В конце концов, это стало настолько жалким, что он больше не мог терпеть.       — Ради всего святого, Гермиона, либо пригласи Адину на бал, либо забери свои банальные, инфантильные жалобы в другое место, вместе со своей подростковой женской неуверенностью, — огрызнулся Волан-де-Морт, захлопывая книгу на столе. — Этот отрывок о магической трансмутации в геометрически обоснованных ритуалах множественного литья был просто восхитителен, пока вы его не испортили.       Все сидящие за столом уставились на него — вместе с мадам Пинс в нескольких метрах от него, — а грязнокровка приобрела ужасающий оттенок алого.       — Я… Я… Я…       Волан-де-Морт смахнул книгу со стола и поднялся на ноги. — Ты… ты… ты гриффиндорка. Либо веди себя как гриффиндорка, либо избавь меня от своего лицемерного характера. А теперь, если вы все меня извините, я уйду, пока не заразился той заразой, которая заставляет всех в этом замке вести себя как полные дураки. Драко, за мной.       И он унесся прочь, а Малфой поспешил за ним. Как только они свернули в пустой коридор, он тихо поинтересовался: — Отчет о проделанной работе.       Малфой моргнул. — …отчет о проделанной работе.       — Зелье, Драко, — раздраженно сказал Волан-де-Морт.       — О! Да, я разлил его сегодня утром, перед завтраком.       Волан-де-Морт окинул его оценивающим взглядом. — Ты занимался зельем сразу после пробуждения?       — Э-э, да?       — Твоя преданность… достойна восхищения. Я этого не забуду.       Глаза Малфоя расширились. — Конечно, Гарри. Я сказал, что закончу его как можно скорее — я никогда не подведу тебя.       Волан-де-Морт кивнул. — Я верю, что ты не подведешь.       Малфой при этом выглядел весьма самодовольным.       Малфоями было так легко манипулировать — это было почти смешно. И немного грустно.       Через несколько минут они прибыли в Выручай-комнату и вызвали комнату, которую Малфой выделил для приготовки яда. Оказавшись внутри, он не спеша наколдовал морскую свинку, не обращая внимания на болезненное ощущение в груди.       — Ты только что… невербально наколдовал грызуна?       — Да, — пренебрежительно ответил он, положив существо на пол и привязав его прилипающими чарами.       — Ты хочешь испытать зелье… на ней?       — Да, — нетерпеливо ответил он.       — Она вроде как…       — Что? — огрызнулся он.       — Она как бы… живая, тебе не кажется?       — Да.       — Ну… а что если мы ее убьем?       — Тогда тебе придется варить зелье заново, ясное дело, — проворчал Волан-де-Морт.       — Просто, это как бы…       — Говори уже, Драко.       Мальчик покраснел. — Ну, она как бы… милая. Не знаю… просто это немного похоже на… отравление домашнего животного, понимаешь?       На губах Волан-де-Морта заиграла маленькая, забавная улыбка. — О? А ты бы предпочел использовать, скажем… хорька?       Малфой побледнел. — Нет, морская свинка вполне подойдет.       — Так я и думал. Делай свое дело.       Малфой с трепетом смотрел то на маленькое существо, то на зелье.       — Время тикает, Драко.       Малфой тяжело вздохнул и опустился на колени рядом с маленькой морской свинкой, которая теперь издавала комически жалкие хныкающие звуки. Светловолосый мальчик бросил на него еще один взгляд, в ответ на который тот приподнял бровь, после чего откупорил миниатюрный пузырек и влил его в рот грызуну.       Оба замерли, не сводя глаз с дергающегося зверька, но тут он тихо икнул и издал тихий кашляющий звук.       Волан-де-Морт перевёл взгляд на Малфоя, который выглядел таким облегчённым, что готов был расплакаться, и торжествующе ухмыльнулся. — Отличная работа, Драко. Очень хорошо.       Мальчик слабо ухмыльнулся.

***

      Какая-то часть Волан-де-Морта искренне жалела, что не заставила мальчика Малфоя остаться и посмотреть, как он направит палочку на маленького грызуна и радостно провозгласит: — Авада Кедавра, — возможно, превратив его в белого хорька для пущего эффекта.

***

      Вечером он читал в Выручай-комнате вместе с Ноттом. Ему хотелось побыть в уединении, а в Общую комнату Слизерина должны были нагрянуть ликующие студенты, которые считали необходимым отпраздновать тот факт, что им дали два дня без занятий (несмотря на то, что это происходило еженедельно), а библиотека была бы завалена особо настойчивыми когтевранцами, готовящимися к экзаменам в конце семестра; между тем Нотт говорил, что ему тоже хочется тишины и покоя, и он будет молчать, если он позволит ему побыть с ним.       Мальчик выполнял свое обещание около часа — шестьдесят семь минут, если быть точным, — прежде чем заговорил, к большому разочарованию Волан-де-Морта.       — Ты уверен, что не хочешь просто, ну, знаешь, заглянуть на бал? Ведь самое важное в Рождестве — это рождественское утро.       Волан-де-Морт лишь бросил на него взгляд.       — Я имею в виду, это могло бы быть здорово — мы могли бы подмешать что-то в пунш, если кто-то из старших учеников не сделает этого, и мы могли бы…       — Я не пойду, — твердо сказал Волан-де-Морт.       Нотт опустился на свое место.       Он уже собирался вернуться к чтению, но вдруг ему в голову пришла гениальная идея. Он проницательно посмотрел на Нотта. — С кем бы ты пошел, если бы тебе пришлось пойти?       — М-мне? — начал Нотт.       — Именно.       Нотт скривился. — Я бы… э-э… э-э… не знаю. Может, я просто ни с кем не пойду. Это было бы не так странно, верно? Ведь именно об этом говорила Гермиона, не так ли? Что-то о том, что представление о том, что на танцы нужно ходить с кем-то, — это…       — Это было бы странно, — заверил его Волан-де-Морт. Он, честно говоря, понятия не имел, что сейчас принято.       Нотт поморщился.- «О, ну… Трейси, может быть? Или, может быть, Дафна сочтет меня достойной заменой тебе…       — Это звучит жалко, — заметил Волан-де-Морт.       — Полагаю, что так, — пробормотал Нотт, подавленный.       Волан-де-Морт поднял бровь. — С кем ты хочешь пойти?       Нотт недовольно пожал плечами. — …ни с кем.       — Конечно ты хочешь пойти с кем-то, Тео.       Другой мальчик помрачнел. — А вот может и не хочу.       — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в это; если честно, ты ведешь себя слишком очевидно. Есть кто-то, кого ты действительно хочешь взять… но боишься спросить.       Он увидел, как мальчик напрягся.       — Да ладно, Тео, мы же лучшие друзья — ты можешь рассказать мне все, что угодно, понимаешь?       Нотт грустно улыбнулся. — Скажем так: если и есть кто-то, с кем бы я хотел пойти… он не пойдет со мной.       Волан-де-Морт изобразил на лице неуверенное выражение. — А ты бы пошел со… мной?       Рот Нотта раскрылся. — Я… ты… ты же не пойдешь!       — А если бы пошел?       Признаться, он получил некоторое удовольствие от испуганного вида Нотта. — Мы — мы два парня, Гарри — мы не можем пойти на танцы вместе!       — Почему? — спросил Волан-де-Морт, притворяясь, что ничего не замечает.       — Слушай, я не знаю, каково это в мире маглов, Гарри, но два волшебника, идущие вместе на бал…       — Адина, кажется, вполне согласна пойти с Гермионой, — возразил он.       — Она же полукровка! — воскликнул Нотт. — Не то чтобы в этом было что-то плохое, — отступил он, — просто… для… таких, как я, все по-другому. Это семейное дело. Это глупо и уже давно устарело, и на континенте это уже не так распространено, но…       Волан-де-Морт медленно кивнул. — Понятно. Значит, ты не пойдешь со мной? — Он тщательно выделил ударения в своем вопросе, чтобы передать неохотное разочарование.       — Ну… мы бы просто пошли как лучшие друзья, верно? Если это будет так.       Волан-де-Морт уставился на него. — Ты действительно этого хочешь?       — Я… — Нотт трепетно улыбнулся. — Это все лишь гипотетически, не так ли?       — О да, совершенно гипотетически.       Лицо Нотта не дрогнуло, хотя по его глазам было видно, что он почти на пределе эмоционального контроля.       — Хотя… — он наклонился ближе к мальчику — всего на дюйм или два, едва заметное расстояние, но, вероятно, колоссальное для Нотта, — почти заговорщически: — Гипотетически, нет никого, с кем бы я предпочел пойти, чем ты.       Нотт выглядел так, словно его только что жестоко ударили в живот, и изо всех сил старался скрыть, что ему больно.       Волан-де-Морт откинулся на спинку дивана, его лицо было в равной степени жеманным и задумчивым. — Гипотетически, конечно.       Нотт тупо кивнул.       На мгновение задержавшись взглядом на лице мальчика, на котором застыло самое постыдное, мучительное и в то же время блаженно-удивленное выражение, Волан-де-Морт поднялся на ноги. — А теперь, если ты извинишь меня, Тео, я действительно должен уйти на ночь. Желаю тебе приятного вечера.       И с этими словами он стремительно удалился с самодовольной ухмылкой на лице. Теодор Нотт был на пути к тому, чтобы влюбиться в Гарри Поттера. Годы размышлений о силе жертвы Лили Поттер и отступничества Северуса не убедили его в том, что «любовь — самая сильная магия», но прояснили, что для большинства обычных людей она является самым мощным мотиватором. Откровенно говоря, это был очень легкий метод заманивания в ловушку. Любовь, как целомудренная, так и плотская, способна превратить мудрейших людей в глупцов, самых нравственных — в дегенератов, а самых святых — в дьяволов.       Нотт знал слишком много; более того, он слишком хорошо знал Гарри и слишком сильно заботился о нём… Но если он найдёт любовь в другом, вся его преданность Гарри будет запятнана, а его знания и понимание станут оружием против них. Этого нельзя было допустить. Лучший способ избежать этого? Убедить Нотта в том, что его чувства не напрасны и что Гарри однажды может ответить ему взаимностью; в результате он получит слугу, чья преданность будет нерушимой и абсолютной, более того — подлинной. Все, что для этого потребуется, — несколько интимных жестов и несколько ласковых слов, тщательно подобранных для максимальной эффективности.       Как он и сказал, легкий.

***

      Закрыв зелёные шторы и наложив многочисленные чары уединения, Гарри лёг на кровать и одним махом выпил зелье, которое было у него в руке. Теперь оставалось только ждать…       К сожалению, терпение не входило в число его достоинств, каковых у него было немного.       Слегка раздосадованный после многих (ну ладно, ближе к двум) минут ожидания, пока зелье подействует, он потянулся, вытащил из-под кровати сундук Гарри и начал рыться в нем. В основном это были книги, большинство из которых были ему знакомы.       Кроме одной.       С праздным любопытством он достал из сундука большую книгу в кожаном переплете и с любопытством уставился на фотоальбом, который Хагрид подарил Гарри после окончания первого курса. Он медленно поднял обложку, и перед ним предстал портрет улыбающейся молодой семьи: мужчина — едва ли больше мальчика — оживленно улыбается, крепко обхватив руками женщину с огненно-рыжими волосами и ярко-зелеными глазами, опустившимися на хихикающего ребенка на ее руках. Ему были хорошо знакомы чувства Гарри по отношению к этому портрету; когда он смотрел на него, сентиментальность была ощутимой. Гарри видел в нём несбыточную мечту: храброго, жизнерадостного отца, добрую, любящую мать и невинного ребёнка, которому суждена счастливая и удачливая жизнь.       Ложь.       И он знал, что это ложь, потому что, глядя на эту очень обманчивую картину, он видел совсем другое.       Он видел глупого мальчишку, укутанного в комплекс самодовольного героя, снедаемого той ядовитой преданностью духа, которая во время войны течет свободно, как кровь; ребенка, который считал себя мужчиной, и солдата, который считал себя воином. Он видел девушку, чьи глаза были старше, чем кто-либо знал, чья доброта была подпорчена макиавеллиевским пафосом и блеском, слишком острым, чтобы быть благотворным; кукловода, который еще не перерезал свои собственные нити, обреченного спотыкаться, безнадежно запутавшись в них.       И наконец… чистый лист.       Ребенок на фотографии был неузнаваем. Между Лили Поттер, Альбусом Дамблдором и, что особенно важно, им самим, этот малыш был не более чем второстепенным персонажем устаревшей истории; этот крошечный младенец был практически мертв, а Гарри Поттер, или то, что заняло его место… был чем-то совсем другим. И что это было, даже он не был до конца уверен.       С этой пустой мыслью он погрузился в дремоту.       Из черноты возникла любопытная сцена: мальчик, одетый в мантию Хогвартса, сидел, скрестив ноги на полу, и смотрел на пустую белую стену, которая казалась совершенно неуместной в комнате, которую Гарри по глупости окрестил «Комнатой горячего шоколада».       — Гарри.       Мальчик оглянулся через плечо. — О, привет, Том.       Волан-де-Морт почувствовал прилив раздражения. — Где ты был?       Гарри моргнул. — Полагаю, здесь.       Волан-де-Морт сузил глаза. — И где «здесь»?       Гарри с любопытством огляделся по сторонам. — Я не особо уверен.       — Ты не уверен.       — Нет. — Он снова повернулся к стене.       Пальцы Волан-де-Морта подергивались. — Ты здесь уже несколько дней.       — Я? Сколько?       — Два, — выдавил Волан-де-Морт.       — Хм. Я, честно говоря, думал, что дольше. Или меньше. Точно не знаю. Думаю все же меньше. — Гарри медленно поднялся на ноги и повернулся, чтобы посмотреть на него. — Ну, знаешь, как говорят — время летит, когда тебе весело.       — Ты смотрел на стену, — резко возразил Волан-де-Морт.       — Стены могут быть веселыми, — в свою очередь заметил Гарри.       Волан-де-Морт просто уставился на него, не впечатлившись. — Тебе невероятно повезло, что я не могу проклясть тебя здесь — в противном случае я бы сделал это с легкостью.       Гарри язвительно улыбнулся. — Я знаю.       Волан-де-Морт вздохнул. Иногда он задумывался, не слишком ли хорошо ему удалось вылепить Гарри. Его практически отсутствующее отвращение к боли привело к тому, что он стал каким-то неуловимо непочтительным беззаботным, и в этом, несомненно, была хотя бы частичная его вина. — Ты… восставновился?       Гарри медленно кивнул. «Думаю, да».       — Хорошо.       — Мне так приятно осознавать, что тебе не все равно, Том.       — Что случилось? — потребовал Волан-де-Морт, не обращая на него внимания.       Гарри нахмурился. — Честно говоря, я думал, что ты сможешь мне рассказать. Я… я знаю, что что-то произошло, и я помню это чувство, самое странное чувство, которое я когда-либо испытывал… но это просто туман, размытость. Как будто я все это время находился в полусонном состоянии.       Это было… мягко говоря, тревожно. Измененное состояние сознания?       Он отложил эту информацию на потом, когда у него появится время изучить возможные варианты. — И как я могу знать, что произошло? На меня это никак не повлияло.       Гарри поднял брови. — Совсем?       — Да.       — Хм. Ну, думаю, я… мне нечего сказать. Это был… сбой — больше я ничего не знаю.       — …понятно.       Гарри моргнул. — Понятно? И это все?       Волан-де-Морт прищурил бровь. — И что же ты хочешь, чтобы я сказал?       — Не знаю, что-то… Томское.       — Томское, — скептически повторил он.       — Ну, знаешь, проницательное? Умное?       — При всех моих огромных знаниях и умениях, я не целитель разума, Гарри, — сказал он, — Я не знаком со всеми физическими и метафизическими эффектами лишения сна.       Гарри вздохнул. — Да, это вполне разумно. Я просто хотел бы избежать… подобных эпизодов в будущем.       — Ты, кажется, и так неплохо развлекался, — заметил он, ничуть не обидевшись.       — Развлеккался — не совсем подходящее слово, — пробормотал Гарри.       Он ничего не ответил, обдумывая слова Гарри. Факты становились все более и более удивительными.       — Так я был в лазарете последние два дня? — спросил Гарри, слегка поморщившись. — Или я все еще посреди Запретного леса… умираю от переохлаждения?       — Нет, я… подменял тебя последние пару дней.       Гарри побледнел. — Что?       Он ничего не ответил, понимая, что мальчик просто тупит.       — Все живы?       — Вроде, — небрежно ответил он.       — …хорошо. Ну… есть что-нибудь, что я должен знать?       Волан-де-Морт задумался. — Будет Святочный бал который состоится в Хогвартсе в это Рождество.       — Типо… танцы?       — Именно. Мы не будем на них присутствовать.       Гарри пожал плечами. — Наверное, это к лучшему.       — Действительно. Ты обеспечил Кристиансен партнера в лице грязнокровки.       Гарри моргнул, а затем его лицо расплылось в ухмылке. — О, это прекрасно!       — Да, — равнодушно сказал Волан-де-Морт, — И ты поцеловал Нотта.       — ЧТО?! — Гарри чуть не вскрикнул.       Волан-де-Морт забавно уставился на него. — Не совсем — просто что-то в этом роде.       — И что это значит?       — О, я лишь ясно дал понять, что, хотя у тебя нет намерений участвовать в танцах, он был бы твоим идеальным партнером.       Гарри на мгновение уставился на него, его лицо было пустым, если не сказать слегка озадаченным. — Ну, это правда. Он мой лучший друг       На губах Волан-де-Морта заиграла ухмылка. — Ты уверен?       Лицо Гарри оставалось слегка озадаченным. — Да.       — Что ж, — проворчал Волан-де-Морт, — я могу с огромной уверенностью сказать, что он не чувствует того же самого.       Гарри на мгновение выглядел очень смущенным, прежде чем его осенило. — Но тогда он…       — Именно так.       — Я… ты… тогда зачем ты это сделал?       — Нотт влюблен в тебя, — объяснил Волан-де-Морт, — Я использовал этот забавный факт, чтобы обеспечить его лояльность.       — Он и так был предан! — воскликнул Гарри, возмущенный и несколько встревоженный.       — Да, но насколько?       — Он… я… но что мне теперь делать, Том? Он подумает, что я…       — Испытываю к нему симпатию.       — Именно! Я просто… это жестоко, Том! Нельзя манипулировать чувствами людей, шантажируя их тем, что они останутся с тобой!       — Именно это я и сделал.       — Я знаю! И я… я… Мерлин, как мне это исправить?       — Никак.       — Я просто… я просто должен буду сказать ему, что это было недоразумение… что я был не в своем уме… что я не хотел намекать…       — Ты не сделаешь ничего подобного. Он никогда не простит тебя.       Гарри в ужасе уставился на него. — Как я смогу найти себе девушку, если буду притворяться, что влюблен в своего лучшего друга?       Волан-де-Морт поднял бровь. — Притворяться, что влюблен — это, пожалуй, чересчур, не находишь? Хотя ты и одного возраста с Ромео, шекспировский стиль вряд ли тебе подходит. Ты слишком неловок для этого. Это будет выглядеть слишком странно.       Гарри нахмурился.       — Кроме того, тебе вообще нужна девушка?       — Ну, нет, — признался Гарри, — в данный момент не очень; у меня сложилось впечатление, что в конце концов это должно произойти. Не знаю почему — если честно, я не вижу в этом ничего привлекательного… но, возможно, Дафна просто разрушила для меня эту концепцию… хотя встречаться с Адиной было бы довольно приятно, но если Гермиона заинтересована, то, думаю, это более оптимальная пара…       — Тогда нет никакого конфликта интересов, — вклинился он.       Гарри открыл рот, чтобы возразить, но все, что он собирался сказать, замерло у него в горле, и он решил вздохнуть с покорностью, за которой последовал… взгляд, полный решимости. Как будто он пришел к какому-то решению, а не подчинился чужой воле. Это было… тревожно.       — Ладно, просто… неважно.       Волан-де-Морт забавно ухмыльнулся, снова откладывая источник беспокойства на потом.       — Заткнись, — огрызнулся Гарри.       — Следи за своим языком, дитя, — грозно напомнил ему Волан-де-Морт.       Гарри надулся в ответ.       В этот момент белые стены вокруг них сильно задрожали, слегка мерцая.       Гарри испуганно посмотрел на него. — Он здесь.       Волан-де-Морт кивнул, чувствуя, как внутри него разгорается волнение. — Да, он пришел. Зелье должно активироваться с минуты на минуту.       — Зелье?       — Мальчик Малфой закончил его.       Глаза Гарри расширились от осознания. — Значит, это оно.       В этот момент стены вокруг них с огромным грохотом и содроганием рухнули, оставив их в черном тумане, но через мгновение он рассеялся, и они оказались в небольшой комнате, освещенной огнем.       — Круцио.       Вопли наполнили комнату, и они с Гарри повернулись, чтобы найти их источник: толстый мужчина с лысеющими волосами корчился на полу, лицо его было искажено страдальческим выражением.       — Ты подвёл меня, Хвост, — шипел высокий, тонкий, хрупкий голос.       Его взгляд переместился на красное бархатное кресло с высокой спинкой, стоящее перед очагом, где сидел маленький гомункул — младенческое скелетное существо с горящими алыми глазами.       Его губы скривились в отвращении.       — Том.       Повернувшись, он увидел Гарри, ходящего по комнате.       — Мы должны искать где мы, а не восхищаться тем, как уродлива душа твоего хозяина.       Его губы дернулись, и, поняв, что мальчик прав, он обвел глазами комнату — но ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, где они находятся.       — Я точно знаю, где мы находимся, — задумчиво произнес он, внезапно развеселившись.       Гарри смотрел на него с триумфом, написанным на его лице. — Где?!       — Дом Риддлов.       Глаза Гарри расширились. — Разве это не не слишком… рискованно?       — Это точно не было бы моим первым выбором, — пробормотал Волан-де-Морт.       — Ну что ж… здорово, я полагаю. Мы сделали это. — Он сделал паузу. — Так… что теперь?       — …пожалуйста… пожалуйста, мой Лорд, пощадите…       Волан-де-Морт ухмыльнулся. — Откинься на спинку кресла и наслаждайся шоу, думаю.       Гарри посмотрел на Петтигрю, который теперь хныкал и разминал руки, и пожал плечами. — Конечно. Мне больше нечем заняться.       Если бы только его душа-хозяин знала, что другая часть его души и её контейнер/протеже — которым оказался печально известный Мальчик-Который-Выжил — прислонились к стене в помещении его сознания, с удовольствием наблюдая, как он накладывает проклятие круциатуса, снова и снова.       Увлёкшись своим развлечением, он не заметил расчётливого взгляда на лице Гарри и осознания, мелькнувшего в его глазах.