Этюд

      Флоренс было сложно выловить, но Фредди удалось найти её на общем балконе. Рыжая макушка горела огнём среди избытка белого, и на секунду он даже стушевался, будто бы и забыв, по какой причине её искал. Он ожидал увидеть её в обществе Сергиевского, но того нигде не было. Наверное, интервью всё же плохо сказалось на их отношениях.       — Флоренс? Не уходи, стой!       Наступило время действовать.       — Как ты меня нашёл?..       — Твой отец жив! — он почти добежал до неё, пытаясь ухватить за руку, но не сумел поймать её запястье. Как долго он её не касался…       — Мой отец жив… О чём ты говоришь, Фредди? — Флоренс легко увернулась от прикосновения и озадаченно посмотрела на него. Было видно, что она совершенно не ожидала услышать что-то подобное.       — Он жив! Я искал информацию, и узнал, что его забрали в СССР, он все эти годы пробыл в тюрьме. Молоков заверил меня, что если ты убедишь Анатолия проиграть матч, он добьётся его освобождения.       — Ты скажешь всё что угодно, чтобы добиться своего, — Флоренс ему не поверила. Он видел всю палитру её эмоций: растерянность, слабый отблеск надежды, досада и разочарование вперемешку с стальной холодностью. — Сделка не состоится.       — Флоренс — это твой отец! Я говорю правду.       Почему её это никак не проняло? Ни на йоту. Фредди удивлённо смотрел в непроницаемое лицо бывшей подруги и не мог поверить. Семья — это так важно, и она настолько легко могла от неё отказаться? Про свою семью Фредди старался не думать, может, оно и лучше было бы, если бы его родители сгинули, потому что от них больше горя, чем теплоты. Однако если бы отец или мать сейчас каким-либо образом напомнили о себе, он не бросился бы к ним, конечно, но хотя бы заинтересовался. Флоренс же смотрела на него, будто чего-то ждала ещё. «Фредди, как далеко ты сможешь зайти в своей низости?» — вот что говорил её взгляд.       — Я хочу помочь тебе… Флоренс.       — Самая большая помощь, которую ты можешь мне оказать — это перестать появляться в моей жизни.       Флоренс будто с размаху ударила под дых, не физически, конечно, но у Фредди дыхание перехватило. Он почти проглотил острую шпильку, почти развернулся и ушёл, но очень уж хотелось сказать что-нибудь едкое про отца или…       — Конечно, Сергиевский же тебе помог намного больше меня, не так ли?       — Ах ты!.. — Флоренс недовольно поджала губы и пошла к выходу, на эмоциях чуть не снеся Фредди плечом. Он потёр ушибленное место и пошёл за ней, выслушивая всё то, что она хотела ему сказать. — Подлец и ублюдок. Да подавись ты и своими сделками, и эфиром… и деньгами!       — Неужели? А на какие деньги Флоренс Васси жила этот год и содержала своего русского чемпиона?       — Заткнись, Фредди, или я за себя не отвечаю.       — Женский приёмчик, когда аргументов не осталось. Хочешь такую же судьбу, как у его жены? Они не дадут ему покоя, так и будут тыркать, пока он не вернётся или не проиграет. Хочешь с ним нянчиться, пока он не изменит уже тебе?       — А ты хочешь, чтобы я с тобой нянчилась?       — Я и сам неплохо справлялся.       — Ну да, поэтому рядом с тобой вот это расфуфыренное что-то ходит, да? Женщины уже не привлекают?       — Флоренс, послушай… — Они уже добрались до лифта, и Флоренс с каким-то истеричным остервенением нажимала на кнопку в ожидании лифта. — Я сказал тебе абсолютную правду. Отец жив, это точно. Я видел документы! Почему для тебя это неважно?       — Потому что это не касается шахмат. И я тебе не верю. Давно уже.       — Но я тебя никогда не обманывал…       — Потому что никогда ничего не обещал.       — А он? Он обещал?       — Заткнись.       — Что ж, как скажешь, — он обиделся.       Слишком быстро приехал лифт и слишком быстро они опустились на восьмой этаж. Флоренс стучала каблуками по полу, её рыжие волосы красиво развевались, на лице застыл коктейль из досады и растерянности. Она разумом будто не хотела с ним общаться, но душевно жаждала если не расставить все точки над «i», то хотя бы выговорить накопившееся или сравнить прошлое с настоящим. Фредди криво улыбался, представляя, что вот сейчас рыжая бестия зайдёт в номер и эта бомба обязательно взорвётся уже там, если это не случилось сейчас, и под удар попадёт ничего не подозревающий русский. Или подозревающий, но не знающий наверняка.       Она судорожно зашарила по карманам в поисках ключей, не нашла их и требовательно забарабанила в дверь, нетерпеливо пританцовывая и старательно не смотря на увязавшегося за ней Фредди. Пусть идёт за ней, если хочет проблем, это не её дело.       Сергиевский открыл не сразу, и вообще он выглядел сонным, будто Флоренс его разбудила только что.       — Флоренс?.. Фредерик Трампер?! — он выглянул за её плечо, стоя в одном полотенце, не доверяя своим глазам. Фредди бесцеремонно осмотрел его фигуру, кривляясь и говоря всем видом, что вот если Флоренс выбрала Сергиевского за внешность, ничего интересного в ней точно не было. Заметив взгляд, русский смутился, спрятался в номере, не впуская Флоренс, и спустя полминуты выскочил в штанах и футболке.       — Что происходит?       — Фредди увязался за мной.       — Что ему от тебя нужно?       Конечно же, зачем здороваться. Фредди закатил глаза, но не мешал выяснению отношений, даже тактично отошёл на шаг назад.       — Он говорит, что мой отец жив и что если ты проиграешь турнир, то русские освободят его.       Сергиевского перекосило, и Фредди с трудом сдержал нервный смешок. Сначала тяжёлый эфир со своим непримиримым соперником, потом выяснение отношений с любовницей, с женой. Сегодня вместо завтрака и кофе очередная интрига. Великолепная подготовка к матчу, примерно такая же атмосфера, в которой находился год назад и сам Фредерик: нападки журналистов, трещина в отношениях с подругой и, казалось бы, верной помощницей, последующая измена.       Флоренс могла бы уйти, но осталась, видимо, из любопытства… или она просто не могла сидеть без тревоги, пока обсуждался вопрос, напрямую касающийся её семьи и прошлого.       Сергиевский подлетел к Фредди, нависая над ним угрожающий монументальной глыбой, на что он оскалился и подобрался, выпрямляя спину и задирая подбородок выше.       — Это правда?!       — Почему нет? — даже вытянувшись в напряжённую струну, Фредди доставал русскому только до плеча. — Союз Советских Социалистических Республик, коммунизм, строгий строй или американская (ох нет, простите, европейская, я же с «англичанином» разговариваю) демократия. Какая разница? Не думай об этом, сейчас это совершенно не важно. Просто подумай о том, что я предлагаю. На мой взгляд, это отличная сделка. Это не моя прихоть, а простой выход. Будет хорошо и тебе, и мне, и ей — Фредди махнул рукой в сторону Флоренс, — и вообще всем окружающим.       Сергиевский молчал, лишь взгляд его становился всё холоднее, будто в бокал с виски кидали лёд и переусердствовали.       — Что, сложно сделать это ради любимой женщины? А любимой ли? Или так… просто поиграться? Докажи, что не зря она за тебя вступалась, что она действительно важна тебе, — «и тогда, может быть, даже я отступлюсь от неё». — Если согласишься, то твои проблемы с родиной перестанут быть проблемами. А я тебе даже помогу отвоевать обратно твой титул, если он тебе так уж важен. Мы можем стать друзьями.       Звучало как откровенный блеф, но Фредди не знал, шутил он или нет. В его натуре было издеваться, танцевать на слабых точках окружающих, но свои слова он обычно держал, потому что что ещё может остаться после человека, если не сказанные слова и последующие за ними действия? Ситуация требовала уступок, хотя уже заранее он почти наверняка знал, что русский откажется. Уклонится от отношений по расчёту, словно от недостойной пакости.       Он протянул руку как жест своего миролюбивого расположения. Сергиевский с силой отшвырнул её от себя. Шлепок кожи о кожу раздался на весь коридор, заставив обернуться какого-то зеваку, случайно оказавшегося свидетелем утренней сцены.       — Ты помешался?! Что за бред? Какую чушь ты несёшь? Ты хочешь от меня дружбы? Не думай, что она мне нужна даже задаром. Не стоит заблуждаться насчёт своей личности. — Анатолий почти рычал. — Предлагать такое — откровенная подлость. Чей-то родственник как размен победе. Серьёзно? Я не думаю, что это твоё предложение. За тобой определённо кто-то стоит.       Молоков. Фредди криво оскалился, потирая ушибленное место на кисти. Если бы можно было не связываться с русскими — он бы не связывался. Ему вообще плевать, выиграет Сергиевский или нет. В конце концов, всегда можно взять реванш.       Флоренс застыла бледной статуэткой, затаив дыхание и переводя немигающий взгляд то на бывшего любовника, то на нынешнего возлюбленного.       — Я не двойной агент КГБ, мои мотивы кристально ясны и никакого подтекста в моих словах нет. Думаешь, что я обманываю? Ладно, не соглашайся, дерзай! — он учтиво показал на дверь номера, куда мог бы вернуться Сергиевский, отойдя с дороги и одновременно удерживая его за плечо. — Только подумай о том, что если ты не согласишься, другого шанса не будет. Флоренс Васси не видела своего отца с раннего детства и, наверное, хочет воссоединения с ним так же, как твой сын — с тобой. Готов ли ты променять это всё счастье на спортивные свершения?       Сергиевский впился в взглядом в Фредди нечитаемым выражением, из-за чего он подумал, что тот его ударит, но нет, он лишь стряхнул руку с плеча.       — Сделки не будет!       — Уверен? Подумай ещё. Очень зря отказываешься. Это всего лишь небольшое условие, договор, соглашение, которое принесёт только пользу. Всё честно. Абсолютно. Да и я предлагаю сотрудничество, что для тебя, поверь, прекрасный бонус. Я многое могу, а вместе мы сможем ещё больше. Если ты дашь СССР то, что им нужно, они отстанут и от тебя, и от твоей жены… а ещё я вижу в тебе потенциал, который с моей помощью мог бы изменить полностью проведение турниров. Никто не сможет никем манипулировать.       Сергиевский молчал, но лицо его смягчилось, как будто он действительно задумывался о том, какие перспективы ему рисовал Фредди. Свобода останется при нём, с Флоренс отношения улучшатся, жена и сын будут в безопасности… ещё и возможность стать богатым и известным не просто как беженцу из России, но и как гениальному гроссмейстеру. Флоренс как будто тоже понимала, к чему клонил её бывший бойфренд, но она молчала и Фредди обратился к ней, напоминая, что она не просто безликий секундант или помощница.       — А ты? Возвращайся, — это простое слово, которое ему хотелось сказать с первой встречи в студии, вырвалось поспешно и как-то будто испуганно. Вся самовольность, вся язвительность сдулись, открывая самую уязвимую часть души. — Будь со мной снова.       Пожалуйста. Зачем тебе этот сопляк? Он будет копаться в себе ещё не один год, разве ты не видишь? Тебе вечно придётся ждать от него сближения и думать, кто ты для него: средство для побега или действительно любимая женщина? Даже сейчас вместо того чтобы врезать своему сопернику, эта размазня стоит и терпеливо ждёт, пока я закончу тебя отбивать у него.       Глаза Флоренс блестели, она почти плакала.       — Фло… — хотелось её обнять и увести, как он это обычно делал, когда они ещё были вместе, но нельзя. Это та самая Фло, но она же чужая, далёкая. — Мне нужен мой секундант, прошу… поверь мне. А у Москвы, — он специально выделил это «у Москвы», намекая на долгие часы разговоров про русских, — на тебя большие планы. Тебе оно надо?       — Я уже не вернусь.       — Если ты обижена на то, что прошлый матч сорвался, я обещаю…       — И шахматы не имеют к этому никакого отношения!       — Но…       — Шахматы — это не жизнь, Фредди! — Точнее, «шахматы — это не всё, что составляет жизнь». Это Флоренс имела в виду.       — Но… Флоренс, я говорю правду про отца. Он жив!       — Ты. Же. Шахматист, — обвиняюще и с чётким паузами между словами вдруг произнёс Сергиевский. Фредди с недоумением посмотрел в его перекошенное от возмущения лицо и вдруг ему стало как-то неловко, будто он действительно упустил сей важный факт.       Да, Фредерик Трампер — шахматист, гениальный гроссмейстер, бывший чемпионом мира не один год, как советский выскочка (выскочка ли?), впитавший в себя логику шестидесяти четырёх клеток с детства. Он шахматист, даже отойдя от турниров, даже не прикасаясь к шахматам около года. Конечно, он шахматист!       Но Сергиевский продолжал:       — Неужели ты мог предположить, что я предам игру?! Игру, важней которой нет ничего в моей жизни!       — Да я уже сыграл свою партию! Я говорю вам правду: поражение в обмен на её отца — вот их условие!       Да как они не понимают. Если Сергиевский сбежал, разве он сам не понимает, что значит оставаться там — в СССР? Да ещё и не просто ценным кадром, а заложником… заключённым.       — Моего отца давно нет в живых, Фредди! — Флоренс подскочила к нему почти вплотную, вцепляясь в ладонь ногтями до боли. Возможно, она даже сама не поняла своего порыва — приблизиться, взять за руку, но Фредди и Анатолий застыли. Весь пыл и повышенные интонации куда-то делись, оставляя взамен что-то неприятное и зыбкое, оставляя холодок по хребту и мерзкое ощущение того, что они оба ковырялись в том, что собственно, трогать не имели никакого права. — Я потеряла его много лет назад.       Она всё-таки заплакала. Заплакала и убежала, стуча каблуками по длинному пустому коридору. За ней не бросился никто — и Фредди, и Анатолий стояли на месте, не зная, что делать. Первый закономерно заключил, что ничего хорошего не выйдет, если он побежит за ней. Второй, возможно, больше варился в собственных опасениях и страхах.       Фредди не видел больше заклятого врага — его скорее поражало, что перед ним обычный уставший человек, которому со всех сторон ставили препятствия, связывали руки и оставляли единственный фатальный выбор: проиграть, даже если соперник в разы хуже и слабее. Всё ли могли решить шантаж и угрозы? Но кое-что и вдохновляло: Сергиевский не испугался Молокова и СССР, но было видно, насколько пребывание в Бангкоке его вымотало. Ни одного союзника рядом, только бесконечное давление.       Анатолий перекатился с пяток на носки, тяжело вздохнул (Фредди почему-то подумал, что белые тапочки очень смешно смотрятся на нём) и собрался уходить, даже опустил ручку двери, чтобы её открыть.       Фредди понял, что сделка не состоится, потому что красивый обмен будет выглядеть как грязная продажа того, что, по сути, является бесценным. Если Сергиевский добровольно отдаст победу Виганду, о, несомненно, СССР даже могло бы сдержать слово, но самого Анатолия это уничтожит. Какой смысл имеет игра, если все ходы делаются вне доски? Русский ещё не сломался, но близок к этому, и Фредди мог бы его добить. Или не мог бы?       — Послушай… я должен тебе это сказать: обрати внимание на то, как Виганд играет индийскую защиту. Это его слабое место. Он продолжает атаковать, хотя в этом уже нет никакого смысла.       Сергиевский вздрогнул, видимо, не ожидая, что кому-то могло бы быть дело до шахмат в такой момент.       — Я не понимаю.       — Индийская защита? Что здесь непонят…       — Я не понимаю, почему ты мне помогаешь.       — Потому что ты — великий шахматист, — Фредди криво ухмыльнулся. Не говорить же, что сейчас он понимал его как никогда раньше. — Ты был первым, кто стал лучше меня. — Не будь Молокова и проблем в Мерано, возможно, и тогда бы Анатолий смог бы выиграть чемпиона честно. С большим трудом, но Фредди сомневаться в нём перестал. Сергиевский полноправный преемник титула. — Ну так не дай победить посредственности.       Посредственность в виде Леонида Виганда, наверное, уже вовсю гоняла по шахматной доске фигуры под суровым вниманием Молокова, боясь лишний раз взглянуть на своего наставника и будущего тюремщика. Можно было бы его пожалеть? Вполне.       Анатолий раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не выдав, закрыл его и с предельным вниманием впился в Фредди взглядом, будто бы им пытаясь передать если не благодарность за помощь, то хотя бы за напоминание, что шахматы — это не просто разменная монета идеологий, не игрушка двух режимов, не придаток, а самостоятельная единица. Спорт выше политики, и даже если его ждут какие-либо последствия, они все сейчас, сегодня должны остаться за рамками разума. Не время думать о проблемах.       — Шахматы — это и моя жизнь.       Только чистый рассудок мог бы помочь победить. Или проиграть с честью.       — Хорошо… спасибо, — Сергиевский произнёс тихо, опуская взгляд.       Фредди кивнул и, не прощаясь, пошёл прочь от номера русского, желая вернуться к себе и побыть наедине со своими мыслями.

***

      Шахматы. Сергиевский. Флоренс. Рэджи. Молоков. Это всего лишь то, что могло бы занять внимание в тот момент, когда душу пожирало одиночество. Единственное отличие, что фигуры и клетчатая доска никогда его не укоряли и ничего не ожидали — расставь всё на свои логические места и забудься. Другое дело в том, что в логике у Фредди было мало равных. Пока его ровесники — счастливые дети в счастливых или хотя бы полных семьях — познавали мир со всех сторон, Фредди от него закрывался наедине с шахматами. Он не мог выдержать то щемящее чувство беспомощности, которое чувствовал каждый раз, когда его отец и мать ругались до драки, когда отец раздражённо садился делать с ним уроки и грубостью доводил до слёз и истерики, когда мать, оставшись одна, заливала своё горе алкоголем и пряталась в объятьях любого мужчины, обратившего на неё внимание. Слишком много горя, слишком много сожаления, которые психика Фредди не выдержала бы, если бы он не отстранился, не выстроил бы эти неправильные чувства в понятную математическую линейку, не рационализировал и не погасил где-то внутри себя. Фредди думал, что владел своими чувствами, и не замечал, как легко и просто выставлял своё травмированное нутро напоказ.       Как всегда на мысли не оставалось времени. Сегодня начало тура, в котором он будет лишь наблюдателем, бодро и ядовито комментирующим каждый ход и его последствия. Быть ведущим категорически не хотелось, хоть эта роль и была прописана чёрным по белому в его контракте. Кто ж виноват, что матч в Бангкоке рисковал превратиться во второсортную театральную постановку, если вера в себя у Сергиевского треснет и он пойдёт на поводу у Молокова? Фредди не имел права злиться, но он злился. Всё посыпалось пеплом, ничего не имело того значения, как казалось с самого начала.       Фредди влетел к себе, вначале даже не замечая Рэджи, который нервно ходил туда-сюда по комнате, пока не врезался в него, чуть ли не падая ему в ноги. Тот едва удержался сам и не дал упасть ему.       — Ну где ты пропадаешь?! Я думал уже, что ты сбежал или спился!       Ох, если бы Фредди понимал, что говорил в этот момент Рэджи, но его занимало совершенно другое. Он был в полном смятении чувств и сам не знал, чего хотел. Потеря ориентиров? Пересмотр приоритетов? Отчаяние? Кто знал.       — Ты всегда был таким высоким?       — Что?! Фредди, ты в порядке?       — Почти… мне надо кое-что проверить, — он как будто смотрел на своего ассистента и не узнавал. А чёрт бы с ним, была не была! Если уж сломалось что-то, надо остальное ломать до основания. — Рэджи, сядь в кресло.       — Машина уже ждёт нас, какой сядь? Даже игроки уже уехали, нам нужно спешить, иначе мы всё пропустим! — Рэджи выглядел почти испуганным.       — Просто делай то, что я говорю.       Рэджи послушался, напряжённо пытаясь понять, чего от него хотели. Фредди задумчиво приблизился, особенно цепко всматриваясь в гладкую чуть загоревшую кожу и голубые глаза. Он вроде хотел последовать сиюминутному желанию, а в то же время как-то опасался пойти на его поводу. Да или нет? Да или нет? Сложно. Но если не сейчас, то когда? Он же никогда не решится на холодную голову. Это выходило за его рамки нормальности и комфорта по многим параметрам.       Вздохнув, он навис над Рэджи и как-то неуклюже потянулся к его губам, скорее просто прижимаясь, нежели целуя. Они были сухие и горячие. Рэджи сначала распахнул от удивления глаза, но затем, уловив что к чему, тяжело выдохнул и с каким-то жалобным стоном, будто ему наконец-то сорвали тормоза, ответил с таким жаром, которого Фредди и не мог ожидать. Рэджи сжал Фредди в объятья, сваливая его к себе на колени, не отпуская, настойчиво углубляя поцелуй. Фредди растерялся, открывая рот, чем сразу же воспользовались, переходя от невинного прикосновения к влажному и страстному. Рэджи, возможно, даже не понимая, что он делал, запустил пальцы в волосы Фредди, не давая отстранится.       Нельзя было сказать, что ему нравилось или не нравилось, но ответный напор испугал и сокрушил. Фредди не подозревал, что мог вызывать такие желания, не знал, что такой жар мог таиться в человеке, который до этого просил разве что погладить его по волосам. Но он был готов взять на себя ответственность за то, что сам, по сути, начал. Он отвечал, чувствуя, как заканчивается воздух, но не отстранялся и старался даже как-то проявить что-то наподобие нежности.       Рэджи отпустил его неохотно и вид имел виноватый:       — Прости… — ему тоже не хватало воздуха. — Я не хотел так, но…       — Потом. Сейчас мы, кажется, опаздываем.       — Да. Прости-прости! Я сейчас!       В зеркало, наверное, смотреть не стоило: хватило одного взгляда на шальной вид Рэджи, чтобы понять, что он сам выглядел не лучше.