Этюд

      Он был счастлив и совершенно не верил в то, что произошло. Фредди сам проявил инициативу, первый! Пусть он выглядел, будто увидел призрака, но Рэджи всё равно то и дело касался губ, стараясь не забыть свои ощущения. Они ехали в машине — Рэджи специально сбежал на переднее сидение, чтобы не перебивать впечатления, но то и дело заглядывал в зеркало, чтобы посмотреть на бывшего шахматиста. Тот, если честно, выглядел неважно: казалось, что Фредди решал какую-то жутко сложную головоломку, от которой зависела его жизнь. Рэджи надеялся, что не спугнул, очень надеялся, что их поцелуй — это не случайность, не ошибка, а начало чего-то, что имеет свое продолжение. Так же он думал о том, что даже надежда не дает право что-либо требовать — и ему нужно вести себя так же, как и до этого. Всё могло зависнуть, остановиться и оставить после себя лишь горький привкус неоправдавшихся ожиданий.       Он пытался сосредоточиться на работе, но сегодня была даже не игра, а всего лишь церемония. Её в прошлом году упразднили по одному из требований Трампера, перейдя сразу к матчу, в этом же ФИДЕ наверняка радовался тому, что обе стороны если и противостояли друг другу — на условиях проведения матча это никак не сказывалось. Все интриги проворачивали вне пределов шахматной доски и последний козырь достали из рукава на интервью.       Рэджи усмехнулся тому, что невольно сравнил жену Сергиевского с карточной дамой и ещё раз украдкой глянул на Фредди, который кусал губы и что-то тихо бормотал себе под нос, полностью отключившись от реальности. Сейчас он казался даже милым и в чём-то беспомощным.       Видимо, заметив, что за ним наблюдали, Фредди сквозь зеркальную поверхность встретился взглядом с Рэджи и на долю секунды испугался, вздрогнув, но потом взял себя в руки.       — Что?       — Я хотел узнать, как долго длится церемония открытия?       — Языком молоть будут больше часа, потом выйдут шахматисты, потом ещё час бессмысленной болтовни, потом ещё… и пока всем это не надоест, — Фредди фыркнул. — В Исландии мне хватило. Не вижу никакого смысла в этой показухе.       — А как же признание шахмат как важный вид спорта?       — Предпочитаю, чтобы важность этого спорта красиво показывалась лишними ноликами на моём счету.       Рэджи передразнил и отвернулся.       Церемония действительно обещала быть долгой. Как минимум из-за того, что только одни гости рассаживались не меньше полутора часов. Кто-то опаздывал, кто-то опаздывал сильно. Произошла ошибка в рассадке и некоторые места наложились друг на друга, из-за чего пришлось срочно что-то придумывать. Рэджи и Фредди сидели отдельно: первый как журналист сидел сбоку среди своих собратьев-писак, второго усадили чуть ли не в первый ряд, как бывшего чемпиона мира. Какой-то неудачник подошёл к Фредди взять автограф, Рэджи уже ждал скандала, но на удивление Трампер молча подписал протянутую открытку, неестественно улыбнулся и поспешил смыться. Видимо, его кто-то неплохо приложил головой, потому что как-то иначе объяснить столь нетипичное поведение не получалось.       Приметившаяся рыжая голова подружки русского очень быстро испортила настроение, потому что Фредди её тоже заметил. Кто вообще додумался посадить их рядом? Очередной план Молокова по деморализации предателей Родины? Желание Васси? Просьба Фредди? Случайность?       Рэджи перестало волновать то, что на сцене затеялась подготовка к началу — он весь обратился во внимание: смотрел, как Фредди что-то тихо говорил венгерке, как та ему отвечала, находясь слишком близко. Все робкие надежды и ожидания посыпались, как чёрные доминошки. В животе будто переворачивались внутренности, затягиваясь в узел, а ноги стояли не на деревянном протоптанном паркете, а перед самой настоящей бездной.       Он был очень благодарен себе за то, что взял с собой очки с жёлтыми линзами, потому что сумел спрятаться за ними и хотя бы создать видимость нормального состояния.       Торжественная музыка отвлекла сладкую парочку друг от друга и Рэджи, наконец, смог сосредоточиться на сцене, хотя бы попытаться. Естественно, очень быстро весь интерес угас, потому что занимательность рассказывали мало, но после звучания гимна вышли соперники и Рэджи постарался впечатать в память вид Сергиевского. Тот со стороны казался абсолютно спокойным, но небрежность костюма и лёгкая небритость выдавали в нём некую задавленность. Бангкок высосал немало его крови. Виганд же просто выглядел деловито и походил на робота-болванчика без эмоций, страхов и вообще своей уникальной человечности. Где настоящий Леонид? Насколько глубоко закопано настоящее «я» этого человека?       То и дело мелькали вспышки, ослепляя шахматистов и уже знакомую фигуру. Этого парня он знает! Он же представлял и прошлую игру. Как его там звали? Имя ещё более дурацкое, чем у Виганда. Аарон? Антоний? Вертелось на языке, но вспомнить так и не удалось. Да и незачем себе голову забивать лишней информацией, хотя… от его строгости мог зависеть потенциальный результат. Арбитр выглядел ещё более сдержанным, чем в Мерано — видимо, чувствовал, насколько сейчас всё важно и сложно.       Толпа утихла, жадно слушая короткие речи спортсменов, и тут же зашумела вновь, отвлекаясь, стоило микрофон взять многочисленным причастным к этой церемонии. Им неинтересно. Им хочется встать с неудобных кресел, налить шампанского и перемыть косточки несчастным на сцене.       К большому облегчению, Фредди с Флоренс больше не разговаривали и вообще делали вид, что друг друга не знали в принципе. Рэджи чуть расслабился, однако на душе всё равно неприятно скребло. Неопределённость скорее хотелось развеять однозначностью, но он не мог себе этого позволить. Да и интуитивно он чувствовал, что ещё рано — хоть какая-то почва под ногами будет, когда они вернутся в Нью-Йорк.       Освободились они только поздним вечером. Поговорить толком не удалось — Фредди устало завалился на кровать, беззастенчива помяв белоснежную рубашку, и тут же уснул, ничуть не смущаясь присутствием Рэджи. Тот стащил с кармана его пиджака пачку сигарет и ушёл на балкон: смотреть на ночной беспокойный город и думать, бесконечно прокручивая в памяти утренний спонтанный поцелуй.

***

      Флоренс не чувствовала никакой поддержки от Анатолия. Она знала, что будет сложно, и считала, что будет готова ко всему, что могло бы произойти в Бангкоке, однако всё оказалось намного труднее и опаснее, чем она думала. Анатолий закрылся в себе под предлогом того, что ему необходимо быть собранным перед матчем. Флоренс смотрела на него, и каждый раз перед глазами вставало несчастное лицо в обрамлении белых кудрей. Светлана стояла укоряющим призраком между ними, обнажая всё то, о чём они боялись говорить весь год. Толя убегал от прошлого, убегал от несвободы и тем самым пожертвовал не только родиной, но и близкими родственниками, которые остались в СССР. Была ли у него возможность их вытащить? Примерно один шанс из ста, но он даже не пытался, весь год потратив на то, чтобы привыкнуть к жизни в другой стране. Флоренс самоотверженно ему помогала, тратя много сил, чтобы помочь с документами, заработком и языком. Она искренне любила Анатолия, но не знала, любил ли он в ответ или просто хватался за неё, как за единственно знакомую спасительную соломинку среди огромного и равнодушного мира.       Сейчас она думала, что он её не любил.       Жена и сын. О чем она думала? О любви? О том, какой Фредди самовлюблённый эгоист? Может быть, ей самой нужен Толя для того, чтобы восполнить то, чего не мог бы дать Фредди? Покой. Эмоциональную теплоту. Однозначность?       Идеальная картинка расползлась, как песочный замок под неумолимой силой прилива. Осталось что-то непонятное, из чего нельзя было собрать что-либо крепкое и стабильное.       Флоренс искренне старалась сосредоточиться на матче, отчаянно надеясь, что всё закончится как можно скорее.       — Толя, я тебя люблю.       Сергиевский вздрогнул, когда она обняла его со спины, не повернулся. Рука так и зависла над шахматной доской — последние попытки отыграть партию перед началом — та дрожала, выдавая то, насколько сильно он нервничал. Он вдохнул, чтобы что-то сказать и Флоренс знала, что скорее всего ответ бы ей не понравился, поэтому она перебила его:       — Не надо ничего говорить, молчи. Не порть.       Анатолий выдохнул, опуская пешку на место, и медленно повернулся к Флоренс, сцепляя руки за её спиной и заглядывая ей в лицо:       — Как скажешь.       Он не мог ничего обещать Флоренс, однако в его силах было дать немного теплоты. Он тронул губами её лоб, потом коснулся щеки и, наконец, очень нежно поцеловал в губы. Флоренс позволила себе забыться, растворяясь в этой нехитрой ласке и с неохотой отстранилась, когда совсем затекла шея. Пора было собираться на матч. Сколько шансов у её чемпиона? Меньше половины. Он измотан, морально разбит и не готов к ещё одному выматывающему противостоянию. Флоренс хотела бы его как-то подбодрить, но нельзя дать другому человеку то, чего в самой нет ни капли.       Когда Флоренс пришла на своё место позади игроков, поймав откровенно насмешливый взгляд Молокова, вера в своего чемпиона почти покинула её. Среди множества зрителей она сразу же заметила белый призрак жены Сергиевской, одетой скорбно во всё черное. Рядом сидел сын, то и дело щёлкающий карманными часами. Анатолий тоже их заметил: его лицо окаменело и ужесточилось, превратившись в блёклую маску, за которой нельзя было прочитать ничего, кроме усталости.       Матч начался. Флоренс тщетно искала среди присутствующих Фредди, но смогла найти только его неизменного спутника. Она не знала, как его зовут, не знала, почему Трампер так к нему прикипел и с такой лёгкостью допустил к себе кого-то ещё, кроме неё. Оборачиваться к своему прошлому было больно, и неожиданно именно здесь, в Бангкоке, насквозь пропитанном контрастами, это прошлое напало и захватило её, заставляя выбирать. Между работой и семьёй. Между бывшим и нынешним.       Семь лет, проведённых бок о бок с Фредди, манили к себе, мозг любезно подсовывал хорошие воспоминания, напрочь стирая почти всё плохое. Ассистент же Фредди раздражал уже тем, что он просто существовал. Пусть даже Флоренс и не собиралась возвращаться, не хотела бросать Анатолия… знать о том, что у Фредди мог бы быть кто-то близкий, помимо неё, было невыносимо.       Анатолий играл против Виганда, и на доске неотвратимо становилось всё меньше фигур. Флоренс следила за происходящим, анализировала и приходила к выводу, что её чемпион сломался. Он намеренно делал заведомо проигрышные ходы, не думал и позволял себя теснить к краю доски. Рано или поздно Виганд найдёт брешь и поставит мат. Флоренс молчала, не зная, как было бы лучше. Проиграть Анатолию, чтобы спасти свою семью? Ведь Молоков притащил их сюда как предупреждение — смотри, ты выбрался, а вот они нет. Что мешало сгинуть Светлане и Ивану в тюремных лагерях так же, как её отцу? С другой стороны, нельзя идти на поводу такого наглого шантажа. Таким образом, если СССР почувствует себя безнаказанным, они могли стать ещё более опасными и угрожать уже не только своим нынешним и бывшим гражданам, но и другим шахматистам.       Ожидаемо первая партия оказалась проиграна. Вторую Анатолий тоже сдал и после неё был запрошен перерыв. Игру перенесли на следующий день. Наверное, почти все в зале были уверены в том, что Сергиевский проиграет. Со стыдом Флоренс признала, что относилась к их числу. Она хотела бы его поддержать, но Анатолий закрылся в себе, даже не разговаривая с ней. Да и что она могла ему сказать?       Флоренс было неуютно в одном номере с ним. Ей вообще было неуютно в этом отеле и в этом городе, желающем ей лично подставить подножку. Она вылетела на крышу в поисках свежего воздуха и свободы, но нашла только духоту и блестящие перила в свете заходящего солнца. Флоренс выкурила непозволительно много сигарет на этой крыше, сегодня — особенно. Так много, что даже мятная жвачка не могла притупить запах табака. Она думала об отце, об Анатолии, о его жене и сыне, о Фредди и его выряженном ассистенте и совсем немного… о себе.       Столкновение с Трампером было, наверное, таким же ожидаемым событием, как и проигрыш Сергиевского. Флоренс по одному лицу видела, что Фредди тоже несчастен — он выглядел как побитая собака и вдруг вздрогнул, заметив её, нелепо застыл и лишь спустя долгих несколько секунд молча ей кивнул. Он хотел либо дать уйти Флоренс, либо сбежать самому, но она схватила его за руку, вынуждая остановиться.       — Фредди?       — Что? Хочешь меня обвинить в том, что твой шахматист проигрывает? Я не имею к этому никакого отношения, — он бросил эту фразу тут же, будто она крутилась у него в голове и готова была соскочить с языка при первой же необходимости. Ей в глаза он не смотрел — наверное, чувствовал себя причастным. Виноватым перед ней.       — Нет, я не об этом… — Флоренс заставила Фредди посмотреть на себя, почти собственнически подхватывая его подбородок и поворачивая его лицо к себе. — Поговори со мной.       Конечно, он с ней поговорил. Куда он мог деться? Семь лет не могли уйти просто потому, что им стало вместе ещё невыносимее, чем порознь. Это был её Фредди, который недоверчиво гнул губы в кривой улыбке. Её Фредди, который хоть и шёл почти всегда навстречу, удобным быть не мог. Он тут же вставил шпильку и спросил, почему с ней не мог поговорить её личный чемпион. Но у Сергиевского и Трампера была разница — если Фредди она могла назвать принадлежавшем ей, то с Анатолием так не получалось, потому что тот всегда оставался «своим собственным», себе на уме.       Они вышли в прохладу ночи и приглушенную суматоху Бангкока. Фредди предложил пойти в бар, но Флоренс потянула его в сторону парка, дальше от чужих глаз, света и шума.       — Как твоя кошка?       — Мне пришлось отдать её Луизе, потому что мы узнали, что у Анатолия аллергия на животных.       — Я воевал с этим лысым чудовищем столько лет, и ты так легко его могла спихнуть подружке? Да она за собой следить не умеет.       — Не на совсем, — Флоренс усмехнулась, задумчиво срывая кусок с листа растения, мимо которого они проходили мимо. Она не знала название, единственное, что могла сказать точно — оно относилось к тропической флоре.       — Думаешь, твой возлюбленный сможет излечиться?       — Фредди, прошу, перестань.       И он действительно перестал. Фредди не сказал больше ни слова про Сергиевского и его отношения с Флоренс. Он как будто на этот вечер стал тем самым гениальным юношей, покорившим её в Исландии. Умным, цепким и интересным. Однако сама она не могла удержаться, чтобы не разузнать про его нового неизменного спутника.       — Вот этот странный парень рядом с тобой?..       — Ты про Рэджи? Он мой ассистент.       — Ты сам его выбрал?       — С чего бы? Мне его чуть ли ни на силу впихнули, но польза от него есть. Он старается по крайней мере.       — А я старалась?       — А ты… ты вне конкуренции.       В душе невольно разлилось тепло. Время шло, но она всё равно невольно цеплялась за прошлое, надеясь в нём найти ту опору, которую перестало давать настоящее.       — Мне кажется, он в тебя влюблён.       Флоренс произнесла эти слова, и они упали между ними, словно огромные холодные булыжники. Конечно, Рэджи был влюблён — уж она-то видела это невооружённым взглядом. Её это бесило, хоть разум и пытался напомнить, что всё кончено. Неважно, кто любит Фредди, неважно, кого любит Фредди, однако…       Фредди споткнулся, чуть не упав, но вовремя поймал равновесие. В темноте выражение его лица не было видно, из-за чего Флоренс напряглась. Только отряхнувшись и оттерев белые туфли от грязи платком, Фредди продолжил разговор.       — Как бы так сказать… — он нервно засмеялся. — Я просто гениальный и неотразимый шахматист, поэтому в меня влюбляются все. У него не было шансов, прости.       Флоренс всматривалась в лицо Фредди, понимая, что тот темнил, но никак не могла понять, как он относился к подобной новости. Радовала она его, злила? Может быть, Фредерик давно с Рэджи спал в одной кровати? Под пристальным взглядом Фредди стало неуютно, он вздохнул и стиснул в своей руке ладонь Флоренс, выбивая у неё из головы все мысли.       — Пойдём обратно, уже поздно.

***

      Анатолий Сергиевский победил. Фредди хотел бы расстроиться, потому что сделка с Молоковым сорвалась, однако в груди таилось ликование. Честный матч, где чемпион не поддался, несмотря на то, что на него давили все: родина, семья, любимая женщина, спецслужбы. Шахматы важнее всего. Русский знал, что Трампер за ним наблюдал, поэтому посмотрел на него долгим внимательным взглядом, вкладывая в него что-то такое, от чего по хребту побежали мурашки, несмотря на жаркую духоту в комнате.       Виганд походил на свою тень: пергаментно белый, со слезами на глазах, он старался казаться намного меньше, но почему-то Фредди знал, что его подобное не спасло бы. Молоков яростно что-то строчил в свой неизменный блокнот, изредка уничтожая взглядом своего протеже. Вероятно, его ждала не самая лучшая судьба. Возможно, и самому КГБ-ешнику не поздоровится.       Анатолий выловил Фредди в зале, прожигая его взглядом, и вытащил в пустой коридор, куда гостям был ход запрещён. Он хотел сказать что-то важное, и Фредди в ожидании переминался с пятки на носок, сдерживая желание ходить туда-сюда по коридору. Он ждал, пока Сергиевский соберётся с мыслями, заполняя тягостное молчание замечаниями по игре:       — Вторую партию идиотски сдал.       — Я хочу поговорить с Молоковым.       — Оно тебе надо? Ты уже выиграл, зачем тебе Молоков?       — Я хочу предложить ему сделку.       Фредди подумал, что Сергиевский не только сдал идиотски вторую партию, но ещё и сам полный идиот. Однако внутри он весь подобрался, предвкушая очередную интригу, которая могла бы изменить если не его жизнь, то кого-то значимого для него.       — Зачем?       — Семья, — Анатолий грустно улыбнулся, отводя взгляд куда-то в сторону. — Мне нужно помочь своей семье.       — Ну валяй… — а что Фредди мог сказать? Вряд ли Молоков отпускал Светлану с сыном из-под надзора хотя бы на минуту, чтобы они смогли обратиться в посольство за помощью. Вряд ли Светлана имела смелость хотя бы попытаться. — Идиот.       — Не спорю, но возможно, мне понадобится твоя помощь в будущем. Молоков в сложном положении… и если я вернусь, он пойдёт на уступки.       — Не расстрелять, а отправить в тюрьму на пожизненное?..       — Это уже не твои проблемы. Если отец Флоренс жив, его могут освободить. Нужна будет помощь, чтобы его забрать.       Сергиевский мучительно долго ждал ответ: он с надеждой смотрел на Фредди, теребил строгий чёрный пиджак, больше напоминающий тюремную форму, и переминался с ноги на ногу.       — Хорошо. Ты можешь попробовать. Я согласен. — Фредди заломил пальцами, и несколько суставов громко хрустнули, из-за чего Анатолия передёрнуло, но это осталось незамеченным. — Не думаю, что Флоренс одобрит твою идею. Не пробовал найти компромисс?       — Компромисс мне предлагали, когда надо было проиграть. Я не смог. Нужно брать ответственность за свои поступки, — Сергиевский проговорил это очень медленно и тихо, будто не для собеседника, а для себя самого озвучивал мысли вслух.       — Приму к сведению. Думаю, что Молоков при случае найдёт со мной каналы связи.       — Спасибо, — Сергиевский сжал его руку, будто Фредерик Трампер спас если не его жизнь, то как минимум доброе имя. Тот ответил, слегка сжав пальцы в ответ, но тут ж отстранился, вытирая потную ладонь о штанину. — Не оставляй её одну, если меня заберут. Присмотри за ней.       Фредди усмехнулся. Как он мог за ней присмотреть? Если она увидит в нём корень всех бед, как это случилось год назад, он её никак не сможет удержать. Могла бы Флоренс вслед за возлюбленным помчаться в Советы? Вряд ли бы её кто впустил.

***

      Однако всё оказалось намного проще, чем думал Фредди, когда мечтал о том, чтобы воссоединиться со своей бывшей секунданткой. Он нашёл её перед досмотром — потерянную девочку в огромном неприветливом мире, равнодушно разбивающим мечты. Он накинул на неё свой пиджак — накрывая её плечи, словно защиту от всего того, что на неё в этот миг свалилось. Флоренс не казалась жалкой, но при виде неё сжималось сердце, хотелось обнимать её колени и целовать пальцы, убеждая, что да, сейчас тебе очень плохо, но завтра новый день, и рано или поздно, но раны затянутся, чтобы вместо них появились белые полосы шрамов.       Флоренс вцепилась в него, как в единственно возможную опору, ноги на шпильках её не слушались, и он поднял её на руки, унося подальше и от этой треклятой лавочки, и от жестокого поступка Сергиевского. У того не хватило духу поговорить, и Флоренс почти ловила его до того, как тот испарился сизой дымкой больных воспоминаний. Он не мог винить русского, но однако же винил его в самом извращённом смысле, надеясь, что тому сейчас в несколько раз хуже, чем Флоренс, которую он усадил в такси.       — Фредди? — она размазала чёрные подтёки туши по щекам, слепо пытаясь нашарить его руку. — Фредерик?       — Что? Что? — он уложил её голову себе на плечо, поцеловал в макушку и продолжил напряжённо всматриваться в окно, чтобы не дай бог не пропустить отель. — Я здесь.       — Он ушёл?       — Да, он ушёл.       — Ты знал, что он вернётся в Советы, да?.. — она отстранилась, заглядывая ему в лицо и не находя ничего, кроме напряжённой сосредоточенности. — И ничего мне не сказал?       — Тогда ещё ничего не было известно. Он только планировал разговаривать с Молоковым. — Хотелось съязвить, но Фредди прикусил язык, понимая, насколько жалко это будет выглядеть. — Я не думал, что всё выйдет так…       — А оно вышло… так. — Флоренс передразнила и замолчала, продолжая всё так же сжимать его руку.       Они ехали молча, Флоренс то застывала скорбным изваянием, то снова мелко тряслась в истерике, вытряхивая из себя остатки слёз и сил. Фредди напряжённо поглядывал на дорогу, кривил губы и мельком следил за Флоренс, надеясь, что успокоительные найдутся быстро. Звать на помощь Рэджи не нашлось желания, да и вообще видеть не хотелось никого. Здесь были только он, его Флоренс и их общая проблема — Сергиевский.       Возвращаться к себе она категорически отказалась и рухнула сломавшейся развалиной на его кровать, разметав рыжие волосы по белой простыне. Фредди пошёл на поводу у неё, позволяя вместо успокоительных капель налить целый стакан виски и выпить залпом.       — Фредди, иди ко мне.       Фредди сначала отказался, вытаскивая Флоренс из объятий постели, чтобы помочь ей снять шпильки, стащить свой пиджак, полностью пропитавшийся запахом её духов, аккуратно стянуть её серый в блёстку костюм и, завернув в чистое полотенце, отправить в ванную, чтобы смыть с себя макияж и весь флёр долгого несчастного дня. Пришла ли в себя Флоренс после водных процедур? Отнюдь.       Мрачное веселье и садомазохистическое желание захватили её настроение: она вышла голышом, с удовлетворением отмечая, как сглотнул Фредди, и по-хозяйски открыла шкаф, выискивая среди гардероба ту самую футболку, которую постоянно надевала, когда лень было искать что-то из своих вещей.       Фредди мысленно твердил себе, что Флоренс с ним забудется, а потом выбросит из своей головы, словно ненужную игрушку. Твердил себе без остановки, но послушно подхватил её на руки, увлекаясь в нездоровый поцелуй со вкусом виски и сигарет.       Ночью всё выглядело иначе.