Этюд

      Очень трудно сосредоточиться, когда голова трещит, вместо языка пустыня Мохаве, а тело грязное и липкое от пота. Видимо, он после гулянки, будучи в полубессознательном состоянии, не снизошёл даже доползти до душа. В голове медленно, словно аляпистые кусочки паззла, собиралась картинка вчерашнего: они надрались до состояния нестояния с Кейси и пошли штурмовать крепость под именем Фредерик Трампер, но прямо перед самыми дверями его лучшая боевая подруга струсила, вспомнив, что вообще-то ни разу не видела знаменитого шахматиста, и ушла, милостиво разрешив развлекаться с ним наедине.       Дальше Рэджи вспоминать не хотел, даже зажмурился для верности, но суровая реальность пробивалась сквозь веки и била со всего маха поддых. Нос щекотало чем-то очень мягким и синтетическим, и всё-таки пришлось открыть глаза, и немного поёрзать, чтобы легче дышалось.       — О мой бог, что я наделал… — он простонал. Рэджи заставил Фредди нянчиться с собой половину ночи. К счастью, тот спал крепко и даже не шелохнулся, когда Рэджи перевернулся и, несмотря на похмелье, всё же решил посмотреть на то интересное положение вещей, которое ему открывалось.       Они однозначно были у Фредерика в квартире. Спали вместе на его широкой выпендрёжной кровати, в одежде, а Трампер — вдобавок — отлично смотрелся в его малиновой шубе. Потом Рэджи сумел заметить, что его драгоценный шахматист был весьма потрёпанным: вместо прилично залаченной причёски волосы торчали во все стороны. На шее красноречивыми пятнами под цвет шубы горели засосы. И Рэджи точно знал, что и лишний предмет гардероба, и метки — однозначно его рук дело.       Сначала он очень сильно испугался, зная крутой норов Фредди, но затем не менее сильно удивился, недоумевая, почему тот всё это позволил.       Сгорая от смеси любопытства и стыда, он решился пнуть Трампера, чтобы тот наконец вынырнул из царства Морфея и либо расставил все точки над «i», либо принёс водички и выдал полотенце.       Тот с неохотой открыл сначала один глаз, потом соизволил открыть и второй, с неудовольствием смотря сначала на такого несчастного Рэджи, затем на часы и снова на Рэджи.       — Я поспал полтора часа. Тебе чего надо? Семь утра, ты куда-то опаздываешь? Нет? Тогда отвали от меня.       Вот и поговорили. Фредди отвернулся к нему задницей и уснул. Рэджи с трудом отполз от него, вспомнив, что проснулся, лежа на его плече, и от души выругался, проклиная всё подряд: и коктейли, и шоты, и Кейси, и даже самого слишком уж терпеливого шахматиста.       Вода из-под крана показалась нектаром Амброзии, и Реджи, недолго думая, подставил голову под струю, окончательно сбивая сонную заторможенность. Всё оказалось не так страшно, как виделось с самого начала — Фредерик был податливым, как разогретая глина. Он рассчитывал, что тот его и на порог не пустит, но бывший шахматист попытался объясниться. А ещё почему-то они играли в шахматы. Рэджи не помнил ни одного раза, чтобы Фредди их доставал после своего проигрыша в Мерано.       Капли стекали с волос по шее и за шиворот — по телу побежали мурашки. И пусть. Рэджи растормошил чёлку, с интересом рассматривая оставленную шахматную доску на столе. Старую, с потёртыми фигурами. Видимо, дорогую сердцу заносчивого гроссмейстера. Он завороженно взял с доски белого короля, разглядывая фигуру и стараясь запомнить её в мельчайших деталях. Противник должен поставить мат, иметь возможность съесть короля — и его ожидала победа. Рэджи подумал, что ему королем никогда не стать. Не стать ему и ферзём.       Фредди всё-таки поднялся, хмуро заходя на кухню и уже по-человечески наливая себе воду в стакан. Пил Рэджи с Кейси, но почему-то Трампер выглядит даже хуже чем в Бангкоке. Он молчал, и Рэджи переключил своё внимание с фигур на него, рассматривая уже во всех деталях — розовую шубу, которую тот так и не потрудился снять, свежую щетину и малиновую, в тон шубе, шею.       — Это я сделал?       — А ты как думаешь?       Очень хотелось спросить, почему тогда Рэджи не чувствует боли в челюсти, но он сдержался. Потихоньку до него начало доходить, что Кейси оказалась права: Фредерик действительно ему симпатизировал, но в силу своей полной социальной некомпетентности не додумался проявить хоть какую-либо достойную инициативу. Интересно, как он тогда сумел удержать Флоренс рядом с собой целых семь лет? Скорее всего, она думала за двоих. А смог бы так же Рэджи? Сможет. По крайней мере он понял окончательно, что отпускать Трампера в его планы не входило.       — И как ты?       — Хочу спать. — Фредди зевнул и поставил пустой стакан на стол. — Ещё ты нарушил мои планы: я хотел пойти на пробежку и встретиться для интервью, но сейчас об этом не может быть и речи.       — Мне надо уйти, чтобы не мешать и дать тебе отдохнуть? — Ну почему после этого идиотского вопроса внутри всё замерло и сжалось в комок?       — Нет, почему? Оставайся. Я никуда уже не пойду…       — А по-другому ты как? — Рэджи выделил это «по-другому», медленно подходя к Фредди и дотрагиваясь до оставленных засосов. Тот с готовностью запрокинул голову, позволяя с большим удобством рассматривать дело своих рук.       — Не знаю. Как ты сам думаешь? Я не силён в описаниях своего душевного состояния, обычно это в красках описывают журналисты. — Рэджи заворожённо смотрел, как под пальцами двигался кадык, пока Фредди говорил, лениво растягвая слова. Большего добиться от бывшего чемпиона мира вряд ли получится, но ведь намного больше могло сказать то, что Фредди не отстранился, подставляясь под прикосновения, был спокоен и не сыпал обвинениями. А ещё он почти попросил остаться.       — Ладно. — Рэджи решил проверить границы допустимого и медленно дотронулся губами до его лба, с сожалением отстраняясь после. — Тебе не жарко?       — Жарко. — Фредди наконец снял с себя кислотно-яркую катастрофу, оставаясь только в футболке.       — Если честно, я очень голоден. И мне бы хотелось продолжить игру. Ничего в ней не понимаю, но интересно.       — Продолжим, — в ответ кивнули. — А вот с едой сложнее… у меня только тосты и яйца.       — Надеюсь, не твои собственные?       — Очень смешно. Если такой умный, сам будешь готовить.

***

      Советы встретили его холодом, угрюмыми людьми, укутанными в толстые и невзрачные пальто с объёмными шапками, и Молоковым, из которого, казалось, вынули стальной стержень. Тот молча и неприветливо кивнул и повёл его прочь из аэропорта навстречу улице. Фредди проследовал за ним и поспешно запрыгнул в чёрную машину, чувствуя, что его даже самые тёплые вещи были в суровой русской зиме абсолютно бесполезны.       — Мистер Трампер, как добрались, без приключений?       Дежурная фраза. На самом деле Молокову было совершенно плевать, как американец долетел, и он бы наверно и вовсе предпочёл, чтобы рейс не просто задержали, а либо отменили, либо сам самолёт упал где-нибудь, не доходя до границы с СССР. Однако договорённости были договорённостями. Фредди ехал в тарахтящей машине, замерзая даже в ней, мучался от тошноты и бесконечно восхищался Сергиевским, который, даже будучи в опале, сумел сдержать своё слово и вытащить отца Флоренс из тюрьмы. Как он сам не загремел за решётку, оставалось большой загадкой, и её вряд ли захочется разгадывать.       — Прекрасно. Когда я смогу увидеться с Сергиевским?       — Вы прилетели достаточно поздно, поэтому я вижу смысл в том, чтобы отвезти вас сразу к нему.       — А он где?       — Полагаю, что на работе, как и любой трудоспособный гражданин. Вы же не думали, что он будет встречать вас лично?       Между строк читалось, насколько Молокову не хотелось допускать их встречи, но видимо, руководство свыше дало добро, поэтому он, как слепой инструмент, повиновался приказам.       — Хорошо. Я согласен, — не то, чтобы от него что-то сейчас зависело, но Фредди нужно было иметь хотя бы иллюзорный контроль над ситуаций.       «Смотри, Флоренс, ты не пожелала вернуться ко мне, а я ради тебя морожу свою задницу здесь, чтобы вытащить и твоего отца, и любовника, будь такая возможность».       В один прекрасный момент Рэджи прилетел к нему домой, взлохмаченный и возбуждённый, и рассказал, как ему позвонил Сергиевский с просьбой дать контакты Фредерика Трампера для сотрудничества по вопросу, который они обсуждали после матча. Фредди ждал, что Сергиевский свяжется с ним лично, но в итоге с ним разговаривал Молоков: коротко и сухо по фактам. Наверное, это было неплохо, но всё равно, зная, на что способно русское КГБ, внутри у Трампера каждый раз сжимались внутренности, когда он думал, что окажется один на один в стране, которую он почти ненавидел. Даже ради благого дела это казалось настоящим безумием.       И вот он всё равно здесь.       Привезли его к непритязательному зданию. Невысокое, однако же на отдалении от жилых построек, оно выделялось монументальностью и схематичной архитектурой, если можно назвать архитектурой дом, напоминающий коробку из-под чая. Вершина скуки, однако, как помнил Фредди, здесь всё так выглядело за исключением, разве что, исторических построек, сохранившихся ещё с дореволюционного времени.       Фредди вышел, тут же по щиколотку ныряя в колючий снег. Определённо, если выбирать между духотой Таиланда и морозом Советов, он выбрал бы первое. Почему нужно приезжать именно сюда? Почему нельзя было встретиться где-нибудь южнее? Если это решённый вопрос, всем вообще должно быть всё равно.       Молоков со злорадством смотрел на то, как Трампер пританцовывает на месте в ожидании, пока из машины выйдет вся делегация.       — Идите за мной.       А что Фредди оставалось ещё делать?       — Не думал, что вы такой неженка. Вроде бы я слышал, что вы увлекаетесь лыжами и закаляетесь ледяной водой.       — Если не ошибаюсь, на этой неделе из-за холода ваших младшеклассников освободили от учёбы.       — Верно.       Сергиевский работал в школе. Фредди с изумлением оглядывался, рассматривая пустой просторный коридор, перекрашенные стены в тошнотно-зелёный цвет, огромные окна и наклеенные тут и там стенды либо с объявлениями, либо с рисунками учеников.       Молоков деликатно постучал в закрытую облупившуюся дверь, поспешно попрощался с Трампером, бросив, что машина будет его ждать и отвезет в гостиницу, когда американец сделает все свои дела. Фредди кивал, на автомате пожал протянутую руку и на негнущихся ногах вошёл в кабинет, который казался единственным обитанием живых людей среди опустошения и тишины.       Сергиевский сидел за столом в очках и выжидающе смотрел на гостя, и непонятно было, рад он его видеть или же огорчён его присутствием.       — Я не понимаю…       — Здравстуй, Фредерик.       — Что ты здесь делаешь?       — Я? — Сергиевский будто действительно задумался, что он забыл в этом месте. — Работаю я здесь, что мне ещё остаётся?       — Учитель?       — Математика, если быть точным. И веду кружок по шахматам. Да, учитель. А что?       Фредди совершенно не мог представить, чтобы Сергиевский, действующий чемпион мира, работал в какой-то захудалой школе, тем более преподавал, тем более… детям. Пусть эта школа в столице и пусть он всё так же связан с шахматами, но ведь это было сущей нелепицей. Дурацким сном, не имеющим права на существование.       — А как же твой… титул? — Он и забыл, что стоял на пороге. Занятное, должно быть, зрелище. Широко раскрытые от полного изумления и рот, и глаза.       Сергиевский вопросительно приподнял брови, вздохнул и как-то устало откинулся на простой скрипящий стул, словно эта встреча из прошлого полностью высосала из него силы.       — Здесь коммунизм, Фредерик. Я не могу со скандалом отойти от дел, сменить деятельность и закрутить роман с симпатичным мальчиком-ассистентом. — Фредди вздрогнул на этой шпильке, но быстро вернул хватку и уже бесцеремонно шагнул в кабинет, рывком закрывая за собой дверь так, что она оглушительно хлопнула. — Я рад, что вышло именно так. Света помогла мне устроиться в школу, я учу сына математике и вижу его два раза в неделю, когда он приходит ко мне на кружок. Удивительный ребёнок, я и не знал, что он такой способный. А за титулы раньше раскулачивали, если ты вдруг не знал историю СССР. Да и не только за титулы…       — Знал, — Фредди поджал губы, всё ещё думая о том, откуда Сергиевский мог быть в курсе подробностей его личной жизни. Он не давал интервью, оберегал Рэджи от излишнего внимания, однако же статьи писались. — Но ты ведь чемпион мира?       — Сегодня я чемпион мира, а завтра меня нет. СССР чемпионы мира, а не я. Молоков говорит, что на следующих отборочных я проиграю тому, кого они выбрали. И тот счастливчик — или неудачник, как посмотреть, — уже поедет на следующую игру.       На это Фредди не знал, что ответить. За это он и ненавидел русских. Индивидуальность, уникальность совершенно ничего не значили. Сергиевский выглядел намного хуже, чем в Мерано. Даже хуже чем в Бангкоке, когда его нервы трещали по швам. Выброшенная игрушка. Обезвреженный вредитель репутации русского народа. Ему было его откровенно жаль, и в то же время Фредди хотелось немедленно уехать и забыть всё, что он здесь увидел.       — Ты не думай, что я жалуюсь. Здесь в принципе неплохо. Но давай поговорим о деле?       — Да. Это было бы правильно.       Сергиевский указал на парту перед собой, и Фредди уселся за неё почти как примерный школьник, если не брать в расчёт, что он развалился сразу на двух стульях, приваливаясь к стене.       — Отца Флоренс привезли из Сибири в Москву. Скажу сразу, он не здоров. Сильно. Мне и Молокову удалось договориться о том, чтобы его вывезти, и я уеду с тобой.       — В Лондон? Ты снова хочешь сбежать?       — В Лондон, но нет, я вернусь через три дня. В этот раз мне не простят побега. Я хочу увидеть Флоренс, наша последняя встреча…       — Её сломала. Не продолжай, я знаю, я видел, я сам её забирал.       Он с вызовом посмотрел на русского, как бы говоря: «да, я попытался воспользоваться шансом, и что ты мне можешь сделать?». Сергиевский в ответ лишь невесело улыбнулся и с силой надавил на виски, борясь с усталостью.       — Спасибо.       — А ты сам его видел? Отца Флоренс.       — Да. Возможно, было бы лучше, если бы он умер.       — Всё так плохо?       — Молоков мог соврать, так что нет, всё лучше, чем я ожидал. Но я вернулся не только из-за него, у меня остались обязательства перед семьёй. А вывезти их мне бы не дали. Светлана и Ваня ни в чём не виноваты.

***

      В отеле, который почему-то все в Советах называли гостиницей, он обессилено рухнул на скрипучую продавленную кровать, даже не раздеваясь. День оказался слишком долгим и насыщенным: утомительный контроль, задержка рейса из-за непогоды и невесёлый, полный безнадёги, разговор с Сергиевским.       И здесь, в почти крохотной комнате очень недоставало суетного Рэджи. Не хватало прыгающего настроения, молчаливой поддержки и его особенного сладковатого парфюма. Всё-таки Фредди настолько привык к его присутствию в своей жизни, что в Москве без Рэджи он чувствовал себя одиноким и, даже сказать, беззащитным. Не то чтобы Фредди не мог постоять за себя, но несомненно приятно знать, что кто-то рядом всегда на твоей стороне.       Как вишенка на торте, стены его номера были очень тонкими, и поэтому от бездумного созерцания потолка его отвлекли весьма характерные звуки от соседей. Ругалась пара, причём, очень громко и темпераментно. С неприязнью и лёгким раздражением Фредди подумал, что можно было бы и потише, а мужчине не престало орать дурниной на девушку, которая если и сделала что-то неправильно, но совершенно точно не заслужила таких сцен. Потом его раздражение перетекло в его воспоминания о Флоренс и о том, как он с ней ругался. Быть может, большую часть конфликтов удалось бы избежать, если бы Фредди не так быстро заводился, защищаясь в опережение и упрекая её ещё до того, как она высказала бы свои замечания и аргументы.       С Рэджи они тоже скандалили, конечно, однако сложно было наезжать на того, кто мог ненарочно приложить к стене так, что мгновенно выбивало из лёгких воздух, а из самого Фредди — спесь. Когда он в последний раз сорвался, Рэджи очень долго на него смотрел стеклянным страшным взглядом и потом молча ушёл в другую комнату, поставив жирную точку и на скандале, и на дальнейших разборках. Фредди понял, что он не возьмёт пример с Флоренс, не спишет подобные заскоки на недопонятую гениальность и если уйдёт, то уже окончательно. Ещё весомым аргументом умерить дикий норов была Кейси, её Фредди побаивался и не хотел бы, чтобы эта женщина, подруга его бойфренда, была в курсе неприглядной стороны их личной жизни.       Вопли внезапно прекратились и сменились громкими женскими стонами. Фредди с жалобным вздохом перевернулся и спрятался в подушку, чтобы не слышать, как кто-то незнакомый в соседнем номере занимается любовью. Это не помогло, и он, злой и раздражённый сначала вскочил, чтобы выбить дверь слишком уж активных голубков, но резко передумал и несколько раз с силой ударил по стене. Наступила гробовая тишина. Фредди удовлетворённо хмыкнул, тихо ругнулся для приличия и утверждения своей победы над несправедливым миром и пошёл искать полотенца, чтобы наконец-то лечь спать.

***

      Отец Флоренс оказался действительно очень плох. Фредди ожидал увидеть худого старика с осуновшимся лицом, но вместо этого к нему вышел Сергиевский, кативший перед собой коляску с полным лысым мужчиной, которого то и дело перекашивало в судорогах. Едва его увидев, он почувствовал, как на затылке у него зашевелились и встали дыбом волосы. Зрелище было откровенно кошмарное, а мрачный Молоков сопровождающий русского молчаливым надзирателем лишь добавлял гротексности открывшейся картине.       Фредди не смог натянуть на себя улыбку, так и стоял с перекошенным лицом и не смел шелохнуться. Как он может его привезти к Флоренс? Как они могли? Это не помощь, не подарок, это бремя из прошлого, которое ляжет на её плечи неподъёмным грузом.       — Вы меня заберёте? — вопросил мужчина слабым голосом, сверля его блестящим воспалённым взглядом.       Фредди с трудом сглотнул образовавшийся ком в горле и нерешительно кивнул:       — Да, мы вас заберём. Там будет безопасно.       Сергиевский печально склонил голову набок и отпустил ручки коляски, пожал руку Трамперу и кивнул Молокову.       — Его зовут Альфред, и он мало что помнит о своей жизни. Подозреваю, что и Флоренс он может не узнать. По крайней мере, когда я пытался расспросить его о жизни, он рассказал немного.       — Может быть, он не её родственник?       — Исключено. Про Флоренс он помнит.       — Предположим, — Фредди скрестил руки на груди, немного подумал, и затем опустился перед Альфредом на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Мы улетаем сегодня в Англию. Ты знаешь английский?       Мужчина поспешно кивнул, с опаской оглядываясь то на Сергиевского, то на Молокова.