Восемь причин считать грехи

***       Боги снизошли до нас! Боги услышали нас! Все, кто подчинится им, будет уничтожен!       Голоса неверных заполняют разум, маленькими крепкими ручонками дотягиваются до самых тёмных углов. Они тут, всегда были и всегда будут.       Они знают, что Шизо не спит. Они знают, что он не может спать.       И знают почему.       Ведь это они заставляют Шизо не спать по ночам. Все они кричат всё громче, кричат всё ярче, горят огнём, ранят холодом.       Все, кто подчинится им, будет смиловлен на прекрасную смерть!       Шизо не знает, кто хозяева всех этих голосов: женщины, мужчины, дети, животные. Все они шепчутся-шепчутся, издают нечеловеческие звуки: плачут, хрюкают, дышат тяжко, будто задыхаются.       И Шизо хочет, чтобы они задыхались из-за него. Он хочет, чтобы его собственные руки обвили эти грязные, немытые шеи, хочет, чтобы его руки разрывали худые грязные животы, хочет рвать кишки руками, выдавить сердце, потом съесть, чтобы все голоса прекратились, превратились в долгий и мучительный хрип и затихли в блаженную-блаженную тишину.       Такую прекрасную. Такую желанную.       Оно намного желаннее, чем красивое женское тело, чем все самые вкусные блюда на свете, чем все прелести жизни. Даже самые красивые богатства не сравнятся с тишиной.       Такой манящей. Такой сладкой.       О! О, Боги не сжалились над бедным Шизо! О нём забыли, о нём не вспомнили, о бедная душа! Назойливая, смущённая, бедная душа!       У Шизо нет души, он не знает куда дел его. И пустая оболочка, крепко удерживающая его от реального мира, заполнена демонами — сотнями тихих голосов, всхлипов, стонов от боли.       Его демоны непослушные черти, его разум — непослушный чёрт. Скачет, прыгает, веселится. Прямо в бездну.       Прямо в бездну, мессия! Туда, где твои предки! Прямо в пропасть, мессия! В место, окружённое гниющими трупами!       Они все тянут к нему свои грязные чёрные руки, они плюются в его сторону обвинениями. И эти обвинения, словно кислота, прожигают его плоть до костей, до самых кончиков пальцев.       "Убийца!"       Тварь!"       "Пощади!"       "Прошу!"       И Шизо хочет зажать уши, кричать в ответ, орать во всё горло. В первое время он делал именно это: кричал-кричал, пока не осипнет голос или до тех пор, пока его панические атаки не прервёт Шрам.       После кричать стало бесполезно. Оставалось только слушать, только захлёбываться невидимой кровью изо рта. Попытаться удержать свои кишки внутри, попытаться не кричать, чтобы заглушить их всех.       Потом приходилось лишь сидеть и поддаваться им, словно амброзии, потом плеваться от его противного вкуса.       Ты слышишь нас, ты слышишь нас? Возьми, бери, ешь, забирай.       Мы видим, что ты хочешь. Мы знаем, что ты желаешь. Мы — это ты.       Шизо не верит им. Но, когда то сокровенное, что спрятано у него в душе, начинает шевелиться, давая о себе знать, он понимает, о чём они говорят.       У него во врту привкус плоти, его руки в крови — не его, чужой.       Такая приятная. Такая горячая.       И по ночам он вспоминает чужие крики, чьи-то перекошенные лица: раскрытые огромные рты, выпавшие окровавленные зубы, ошмётки крови на полу, из-за тяжёлых кашлей и лужа под остывающим телом.       Тук-тук-тук.       Ты помнишь? Помни, как наши крики были прекрасны! Как звонко хрустели наши кости! Как легко ломались наши руки и ноги!       Шизо помнит. И он, одновременно, знает, что этого на самом деле не было. Что этого не существовало, что не было никаких сбрендивших старух, что не было море трупов и океан крови. Этого не было — это просто симуляция, внедрённая в его голову, путём изменения воспоминаний и ощущений.       Почему тогда он не перестаёт верить, что всё это было на самом деле?       И в подтверждение, он рисует. Часто, намного чаще, чем ест или пьёт.       Рисует лица людей, чёрными штрихами, тёмными волнами. Разрисовывает всю бумагу, и, если вовлекается намного больше, то чёрные чернила попадают на расцарапанный от ножа пол.       Наши крики — утешенье! Наши отчаянные стоны — музыка для ушей! Приди-приди, мессия! Освети наши грязные души!       Лица чужие, лица знакомые, но он их никогда не видел.       И вешает их по стенам.       По всей стене есть целая галерея лиц. Тёмных, сложно сгоревших и превратившихся в уголёк, обугленных, худых, костлявых.       О, агнец, о, ты бежишь по полям! Как ярко ты бежишь! Скачешь, веселишься! Прямо в бездну! Прямо в бездну...       Такую драгоценную. Такую ненаглядную.       Черты лиц не видны другим его братьям — их видит только сам Шизо. Видит, как они усмехаются, как плачут, как смеются над ним — гогочат, ржут и хрюкают, как свиньи —, кричат от боли, когда он каждый раз разрывает рисунок ножом.       Все его стены в царапинах: в неглубоких и глубоких.       Все они от ножей: украденных с кухни и своих.       Все ножи заточены, спрятаны по углам его комнаты: под кроватью, над кроватью, под подушкой, на комоде, четыре по углам, три над дверью, два на рабочем столе, один в его душе.       Тук-тук-тук.       Смотри как плачет твоя сестра! Смотри на ее пустые глазницы! Смотри, как ее железные слезы текут по фиолетовой щеке! Почувствуй ту боль, что ощущает она!       Голоса, голоса, везде голоса.       Всюду, кругом, они близко, они далеко.       Тук-тук-тук.       Отовсюду и всюду.       Везде и нигде.       Глаза в каждой щели. Красные, опухшие глаза, болезненно покрасневшие с диким взглядом, будто знают всё.       Они все знают всё, они все копаются в мозге Шизо, терзают его в клочья, царапают, кусают, рвут на части и от этого ему только...       И вот открывается дверь. — Шизо?..       Острый выглядит заспанным. Острый только что проснулся: у него засохшая слюна у рта, закрывающиеся глаза и помятый вид. Голос у него тоже хрипловатый. — ВПУСТИ, — привычно заорал Шизо, заставив вздрогнуть Острого: — ОНИ ВЕЗДЕ, ОПЯТЬ. Я СЛЫШУ ИХ, БОЖЕ КАК ИХ МНОГО. ОНИ ОПЯТЬ—       Его прерывает звонкая пощёчина.       Звонкая и, капец, какая больная. Отчего Шизо возмущённо открывает рот, наровясь осыпать брата бранными словцами. — Успокойся... — скривив лицо говорит Острый: — У меня жёское похмелье. Заранее прости.       Они оба ждут момента: Шизо обдумывает, мысли крутятся вокруг своей оси, а Острый ждет, пока не пройдёт резкая боль в голове. — Заходи, ёпт, — говорит Остряк и отодвигается от двери.       Потом погрозил пальцем: — Без всяких выкрутасов, браза.       Шизо кивает и спешит закрыть за собой дверь.       За дверью временно остаются все голоса, все тревожные мысли. Уходит паранойя, но зато приходит огромная усталость. ***