Восемь причин считать грехи

*** —Волноваться не о чём, pogodka просто чудесная! — Sdohnutt не стыдно! — Не стыдно тащить людей в podval!       Руки чешутся, когда нарастает нервозность. Руки чешутся, и хочется их почесать своими тупыми обгрызанными ногтями.       Ногти обгрызаны из-за бессонных ночей.       Все бессонные ночи — паршивые суки, ублюдошные мерзости. У Острого они стоят в самом вверхнем ряду списка "Избиение — мать учение". Вторым, после всех гниющих. Бессонные ночи всегда лишь желают зла — они полное зло, само обличие дьявола.       Грёбаная бессонница доконала. Пиздец, доконала.       Они существуют, как существует само понятие существования. Она не как бесконечная рутина кисок или паршивая жизнь пацанов, она из-за ломки. Из-за паршивой, такой дешёвой ломки, от которого хочется мерить шагами всю комнату, лазить по стенам, левитировать по потолку, лизать пол.       Под ногтями грязь. Эта грязь, по сравнению с грязью в голове, — самое чистоплотное дерьмо.       Руки чешутся, и хочется их почесать своими тупыми обгрызанными ногтями. Или же хочется почесать об чью-то перекошенную морду, чтобы она стала ещё больше перекошенной.       Улыбка не сходит с лица. Она там пришита невидимыми нитками, эти нитки создали из лошадиной гривы.       У лошадей есть повадки людей — все они упрямы, напуганные-напуганные людишки.       Убить человека также легко как и убить лошадь.       Капля яда. Капля кислоты. Капля алкоголя. Настал конец красоты. Конец самоконтроля. — Доброе utro! Добрый denn! Прекрасно выглядите, ser. Вы обворожительны, madam! — Ну что вы, ну что вы, ser! Вы тоже horoshie!       Ох, как прекрасно хрустит хрящ под ударом биты. Ох как прекрасно течёт красная-красная кровь из носа прямо к припухшим губам. Как хочется их поцеловать, почувствовать вкус крови на чужих, а потом и на своих губах. Укусить со всей силы, чтобы ручеёк превратился в струю, как из под гидранта. Чтобы оно было похоже на гейзер. Тёплый-тёплый гейзер. Хочется встать под неё и окунуть голову(освежиться, значит).       Но нельзя. Конечно, нельзя. Ни в коем случае. А то Шрам надаст трёпок, а Остряку этого не хочется.       Во-первых, не хочется отмывать одежду.       Во-вторых, из кукол не течёт кровь. — Бллин, Боец, братец, — присвистывает Острый.       У того кожа на кулаках растерзана: кровь на костяшках уже застыла, фиолетовые синяки слились с бордовыми рубцами. Боец неосознанно трёт рукой нос — на лице остаётся красный след.       Острый переводит взгляд на стену — стену украшают красные цветы. Такие красные с непонятными лепестками: их вроде много, а вроде и не лепестки, вовсе — непонятна херня, и Острый вспоминает, что видел про этот вид в книге. Листал листал и вдруг увидел, неожиданная судьбоносная ситуация. Правда, конечно, он сразу порвал его после слов "пестик" и "тычинка".       Вмятина. Глубокая-глубокая вмятина осталась на металлической стене.       Напоминает припухший глаз одного алкаша, которого они зажали в угол и хорошенько отпинали. — Да ты прям распоясался, drujishe! Давай starina Острый тебе поможет.       Старина Острый ничем не может помочь, если не может помочь даже себе. У старины Острого глубокая депрессия и не депрессия вовсе. Старина Острый хочет пить, но не может, потому что его молоко с добавками не производится в домашних условиях.       Но. Блять. Так. Хочется. Бухать.       Это совсем обычное, такое жалкое желание заставляет Острого кусать ногти до крови — он чувствует боль, чувствует, как пальцы после этого горят, но ему это только в плюс —, чуть ли не рвать волосы и делать околочасовые прогулки.       Потом он залпом выпивает весь спирт в медблоке. А после Шрам хватает его за шкирку и выгоняет на холодную улицу.       Целый час на свежем воздухе равен целому часу в Раю: свежий воздух, чирикание птиц, шелест деревьев — всё это убаюкивает.       Может это эффект от спирта, может его разум настолько приблизился к смерти, что приводит к набожным галюнам.       Вскоре, он вскакивает в кровати и толком не осознаёт, как попал себе в комнату и лёг спать.       И так по кругу.       По целому кругу.       Как тогда, когда Острый с друзьями брали одну кису на всех.       Острый мотает головой — не время вспоминать. Воспоминания лишь углубляют навязчивое желание сделать пару затяжек травки или засунуть под язык пару маленьких таблеток. Но в их убежище ни того и того нет. Остается лишь пить. Воду.       Он сжимает простынь, кусает губы. Переворачивается с боку на спину, потом на другой бок — спать не получается. Нихера не получается. И так до самого утра. Потом до самого вечера, после ночи. И до самого утра.       И так по кругу.       Целому ебучему кругу.       Пока он просто не заснёт на месте — рухнет мешком с картошкой на пол, подняв вокруг себя пыль, или сидя за завтраком, обедом или ужином, просто приложившись головой об тарелку с едой, или сидя на диване за просмотром бесвкусного дерьма, что выбирают его бразы.       Поэтому, он снова крадёт спирт на медблоке. И снова оказывается на улице.       Снова в Раю.       А в Раю так прекрасно, так прохладно, так... свободно.       Вечность пахнет нефтью, но а сейчас его вечность пахнет свежей травой.       Его вечность в страданиях пахнет тухлым мясом и молоком. Дурное сочетание. Но всё его прошлое, запрограммированное в его мозг, связано с грязными-грязными людьми, похотливыми проститутками, кровавыми кастетами и "Молоком-плюс".       Ему хочется в свою вечность. Но вечность безгранична — она близка, но, когда протянешь руку, близость — лишь иллюзия. Как и все его воспоминания.       Обман, клевета, ложь, враньё.       Его мир, его маленький мир — всего лишь липовая страна чудес.       Поэтому он глубоко понимает его братьев, вышедших из такой передряги. Все они тоже думали, что живут, как главные герои.       Вздор, брехня, пиздабольство.       И все эти воспоминания яркие, утончённые, словно Острый вот-вот сядет написать биографию про своё прошлое, прямо перед тем, как его гниющее тело найдут под мостом в обнимку с награбленными пятью долларами, надувной куклой, бутылкой дешёвого вина и блоком презервативов; в его руке пистолет, в его виске дыра, в венке — пустой грязный шприц.       Такие яркие, словно они жил всего пару лет. И все они крутятся с той же продолжительностью, с теми же моментами. Настолько яркие, что Острый уже мог пересказать всё наизусть.       И так по кругу.       По сраному, мать его, кругу.       Ему нужно выпить. Срочно.       Шрам долго ругает Острого из-за очередной попытки украсть спирт. Потому что, по его словам: "Чистый спирт — это 96% этилового спирта. Этанол — это, практически, бесцветная смерть, Острый. Ты нахер сдохнешь, идиот".       Острый толком и не понимает, что за "этанол", что за "чистый спирт", но зато слово "сдохнуть" сказало, что да как.       Шрам тяжко вздыхает, выходит из комнаты Острого, позже приходит с бутылкой коньяка. Дерьмового коньяка. — Ну простите, милсдарь, какой есть.       Похмелье на следующее утро ощущается таки-и-им родным. Пусть и болит голова от любого шума, пусть и перед глазами плывёт пространство, а во рту привкус кошачьей мочи. Зато, похмелье.       Потом он чувствует себя тем ещё дерьмом — просыпается совесть(когда ты — просто клон, просто маленький вонючий эксперимент какого-то уебка с сексуальным голосом, и у тебя есть тебе подобные — твои братья, практически, родная кровь, то самым первым чувством появляется страх, потом родственная связь, а после совесть), дремавшая во время ломки.       Острый понимает, что застрял в этом мешке, набитым костями животных и глазницами людей.       Ему нужна потасовка, нужен азарт, кровь, алкоголь, жаркие кисы и милые пацаны. Ему нужны кровавые бани, синяки, царапины, вывихнутые руки, стоны боли и мольбы о пощаде.       Пока их нет — он и не человек, толком. Хотя, даже с этим, от его человечности остаётся жалкий клочок. "Молоко-плюс" порождает жажду в жестокости, жестокость порождает избиение, избиение порождает лишние деньги в карманах.       Ну хоть братья его понимают, терпят и любят(Острый на это надеется намного сильнее, чем он ожидал, значит).       А всё идёт по кругу.       По проклятому кругу, от которого выход только смерть. ***