За первого встречного!

— Ахаха, видел бы ты лицо отца! — Видел, видел! Он был похож на рыбу. Или рака. Точно на рака! — Такой же красный!       Марта и Бруно сидели на берегу ручья и заливисто смеялись. У обоих была беспокойная ночь, и когда нервозность наконец схлынула, тело ощущало удивительную свободу. Пели птицы, и над лесом светило яркое солнце. Его лучи пробивались сквозь густую листву резкими линиями, порождая блики, искрились на поверхности воды, слепили глаза и пронизывали целый мир. И в свете этих лучей Бруно показался Марте не просто не жутким — он выглядел, как самый добрый и нежный человек на Земле. Несмотря на возраст, он был очень подвижен во всём: жестах, мимике, в самых незначительных действиях. Не было ни секунды внешнего постоянства — так волнуются кроны деревьев и травы в полях на ветру. Удивительный — вот, пожалуй, слово, которым она могла бы описать его сейчас. Просто удивительный. — Простите, я не утомил Вас? — Что Вы! Всё в порядке. — Марта лучезарно улыбнулась, а потом вдруг спохватилась. — Но мы же договорились на «ты».       Бруно выглядел озадаченным. — Ах да, конечно… Я совершенно забыл. Прошу, простите… Прости. — Ничего-ничего. Я тоже забылась. Впредь надо просто будет быть внимательнее. — Конечно.       Они просто сидели и смотрели друг на друга. Журчал ручей. Лёгкий порыв ветра прошёлся шелестом по листьям и всколыхнул волосы. Где-то вдалеке запел кузнечик. Было жарко и вольно, как бывает только в хороший солнечный день в Энканто. К одному кузнечику присоединились ещё несколько. Выше по течению ручья кто-то протяжно и высоко заквакал.       Бруно слышал, как где-то на краю сознания сыпется их песок, отмеряя время. И это было на удивление приятное чувство, будто так и надо. Будто этот мерный шелест не закончится никогда. — Пошли собирать ягоды!       Бруно посмотрел чуть недоумённо. — Ну нам же нужен предлог остаться здесь подольше. Честно говоря, не хочу сейчас возвращаться домой. — Тогда пошли. Только корзинки надо захватить.       Он поднялся с камня одним слитным движением, оттолкнувшись руками от коленей. В редкой седине блестело вездесущее солнце. — Скажи, Бруно, — спросила как-то Марта, когда они пробирались через лес по неровной тропинке — какого это — видеть будущее? — По-разному. — помолчав, ответил Бруно, — обычно не очень весело. — и усмехнулся.       Марта остановилась, а за ней замер и Бруно. В глазах девушки читался вопрос, но провидец не знал, что на него отвечать. Точнее, не знал, что может ответить, не нарушив день излишним трагизмом. Наконец, он решился, и, запутавшись пальцами в волосах, произнёс: — Далеко не всем нравится то, что они в итоге видят и слышат. Это влечёт за собой… Неприятные конфликты. Ты знаешь, как обо мне говорят в городе. — он неловко улыбнулся. И в этой улыбке, похожей на неровную трещину, было так много неясного и несказанного, что у Марты защемило сердце.       «Боже, через что пришлось пройти этому человеку? Боже, пусть ни у кого не будет таких робких и печальных глаз, говорящих больше, чем любые слова.» — …та. Марта. Что с тобой? — Прости, я что-то задумалась.       «Он даже зовёт тихо…» — Ты не против, если сделаем небольшой крюк? Я на днях обещал Антонио… Веточки там… Для плетения. — Да, конечно.       Они свернули с тропинки в переплетение лиан. Бруно ступал мягко и плавно, сами его движения стали другими — резкими и текучими одновременно. Марта уже видела такую перемену на подходах к ручью, но тогда почти не обратила внимание. Сейчас же она могла действительно почувствовать, как легко провидец скользил сквозь заросли, и ощущала себя неуклюжей. «Ему точно за пятьдесят?» Но редкие рассеянные лучи недвусмысленно выхватывали из чёрных кудрей бесцветные нити, делая те серебристыми.. — Здесь. Вот эти кусты.       Из-под руаны Бруно вынул старенький нож, сверкнувший на солнце начищенным лезвием. — Скажи… Как ты это делаешь? — голос у Марты был сбившийся, с придыханием. — Что? Ох! — только обернувшись, Бруно покраснел и побледнел одновременно — Марта всё пыталась отдышаться, а в волосах застряли листья и мелкие веточки, — Прости, прости! Ох, как же это всё теперь выпутывать?       Он суетился вокруг и сухими, узловатыми пальцами перебирал её кудри, порой случайно касаясь кожи. — Щекотно, Бруно! Осторожнее. — Ох. А так? — и он, поддавшись секундному порыву, намеренно коснулся подушечками пальцев шеи. Марта вздрогнула и тихо засмеялась. — Ещё хуже. Попробуй снова. — она ухмылялась и откровенно подначивала. — Что ж… Так? — он смелее прошёлся пальцами по коже её шеи. Santa Maria ! Какая нежная у неё кожа, разгоряченная прогулкой. Бруно вздрогнул, позволил себе последнее прикосновение и отпрянул, встряхнув её волосы от оставшихся листьев. — Прости. Кажется, мы заигрались. — Да что ты… — встретившись с ним взглядом, Марта смутилась и отвела глаза. — И правда. — Поможешь с ветками? — Конечно. Зачем тебе нож? — Подрезать волокна. Они не очень хорошо отламываются просто так. Держи. И не очень короткие режь, но гибкие. — А ты чем будешь? — Ахм… Ну, — он театрально повёл глазами и поднял ладонь, — ими.       На ладони сидела довольного вида крыса и смотрела на Марту чёрными бусинками глаз. Из рукава выглядывали ещё пара. — Оо… — Они шустрые ребята. Правда, Джилл?       Серый комочек утвердительно кивнул. Или Марте просто показалось. Но вот то, как потом крысы залезли на куст и начали его обгрызать, она запомнила в деталях. Попутно пытаясь обрезать веточки с куста метрах в полутора. И всё косилась на Бруно и его отряд в немом шоке. Что ж… Это определённо могло быть поводом для неприятных слухов, окажись здесь кто-то другой. Теперь она отчасти понимает. И правда жутковато. Но не когда он улыбается так нежно, не людям даже — помойным зверькам. — Хватит? — Да, наверное. Вот Tonio обрадуется. — Нам ещё далеко? — Нет. Вот там небольшой крюк сделать, и метров сто пешком. Забирайтесь обратно, ребята.       Марта представила предполагаемый маршрут. В целом, и правда получалось не очень долго. Хотя один вопрос оставался. — А зачем крюк? — Напрямик будет овраг болотистый. Там порой милые цветы можно встретить, но лучше лишний раз не соваться. Сгинуть можно. — Прям насовсем? — А то! И следов не останется.       Последнее как-то странно отдалось в голове, и вдруг подумалось:"А как это от человека может следов не остаться? Он же жил, что-то делал, творил…» — Может, querida, может. — Ты что, мысли читаешь? Ой, как ты меня назвал? — Прости! — Бруно приподнял руки в самозащите, хотя Марта выглядела просто удивлённой. — Прости, прости. — Ничего. Не ожидала просто. Я… Я, в общем-то, не против.       «Зачем ты это сказала?!» Но провидец, кажется, успокоился. — Идём?       И они продолжили путь сквозь джунгли. — Слушай, Бруно. Я вот чего не могу понять. Почему мы обратно на ту тропинку не вернулись, а вышли на эту? — Спуск неудобный… Эм… Кости старые, все дела. Дыхание, опять же, не очень… — Ты только что взбирался похлеще некоторых мальчишек. Так что ты это на меня намекаешь? — Нет, что ты! Ох, ладно… Я правда побоялся, что тебе будет слишком неудобно. Этот путь ведь лучше? — Ага. Спасибо, Бруно. Правда. И прости за неудобный вопрос. — его черты смягчились.       Марта улыбалась признательно.       Касита встретила пришедших радостным перестуком половиц. Вилла была рада, и чувствовать это было для Марты в новинку. Дом, который тебя ждёт вне зависимости от того, есть ли там кто-то… Живой дом, дышащий, неспокойный и успокаивающий. И правда волшебное место. — Летти, ты дома? — Касита отрицатально проскрипела. — Похоже, ещё в городе. Жаль.       Он прошёл в сторону кухни, оставив срезанные веточки на широком столе, что-то негромко сказав Касите. — Те корзинки были где-то здесь… Марта, подойди, пожалуйста. Марта?       Ответом была тишина. Провидец нашёл девушку во внутреннем дворе зачарованно смотрящей на Двери. В её глазах и мягкой линии губ читалось что-то, похожее на благоговение, но чему Бруно не хотел бы давать название. — Марта? — В прошлый раз я слишком спешила, но… Как же они прекрасны. И как прекрасна сама Касита… Мне кажется, мы все в Энканто начали забывать, насколько невероятно происходящее с нами. Но это… поразительно. — Да что уж там. — он бормотал себе под нос, странно смущённо и неслышно. — Неужели когда-нибудь я смогу называться частью этого чуда, пусть только и… — «На словах.» Она хотела сказать «на словах», но не смогла. В смятении поджала губы. — Знаешь, порой это не так здорово, как может казаться, но я, пожалуй, понимаю тебя. Мало кто в курсе этой истории, но тебе я однажды её расскажу. Про всё это… На самом деле. — О, дядь Бруно, на что смотрите? — Л-луиза?! Не подкрадывайся так, пожалей старое сердце. — Что Вам, tio, Вы ещё полны сил. Вон как подпрыгнули! Я что спросить-то хотела… Сегодня вечером всё в силе? Вы же с Мирабель почти не спали ночью.       «Интересно, о чём они…» — А, нет, всё в порядке, ничего страшного. Правда. Хотя, возможно, и правда стоит собраться по раньше, но я не знаю, как, у всех ведь дела в городе. И опять же, эта бессонная ночь… — Не переживайте так, дядь Бруно. Ничего страшного уж точно не произойдёт. Привет, Марта. Ну как тебе в новом качестве? — Неплохо. — она неловко улыбнулась. — Хотя всё ещё непривычно и я, кажется, не до конца осознала произошедшее. Возможно, это просто отложенное осознание или вроде того. — улыбка стала ещё более неловкой. — Луиза, прости, не поможешь мне? Там корзинки фруктово-ягодные кто-то далеко поставил, я… Не дотягиваюсь… — Конечно, дядь Бруно. — Спасибо.       Снова эта смущённая, признательная улыбка, солнечный блеск глаз… Неужели такой человек и правда существует и живёт здесь, в Энканто? Когда он принимал у Луизы корзины, худой и такой маленький по сравнению с племянницей, он казался болезненно хрупким. «Порой это не так здорово, как может казаться» — всплыли в памяти глухим эхом слова. — Марта… Я отойду ненадолго, надо всё-таки переодеться, а то в парадном… Тебе там Мира оставила тоже… Вот. — он протянул аккуратно сложенные вещи. — Касита напомнила. — Спасибо… Правда, не стоило, но… Да, пожалуй, Вы правы… В смысле, «ты» прав. Не в парадном же, действительно…       Одалживать одежду было более чем откровенно неловко. Но куда лучше, чем сейчас идти домой. Действительно куда лучше. Поэтому, решительно выдохнув, она приняла комплект и направилась в ванную. Бруно тут же ретировался.       Сама прогулка за ягодами была похожа на сказочный сон. Отчасти, потому, что оба были уже уставшие, и утомлённое сознание смешивало явь с вымыслом. Солнце светило неимоверно. Казалось, в Энканто никогда не бывало такого дня, хотя любой другой житель назвал бы его не более чем просто хорошим. Но как же упоительно поднималась от земли испарина, и джунгли утопали в запахе цветов и трав. По ушам бил стрёкот насекомых, почти оглушая. И в дивном мареве, висевшем над городом, вид на который открывался со склонов гор, виделось продолжение или аура скрытой страны. Оh Santa María! Как же хорошо здесь было.       Точными цепкими движениями Бруно забрался под самую крону дерева. В лёгкой рассеянной полутени на него падали редкие пятнышки света, он опасно свесился с ветки, придерживая себя лишь немного, и произнёс: — Подсадить? — Не откажусь.       Он принял её руку мягким сильным движением, и, взяв подмышками, словно ребёнка потянул наверх. Марте этот жест на секунду показался странным и каким-то двояким. Было щекотно, и в то же время она чувствовала необычное покалывание там, где он прикасался. Хотелось смутиться и отстраниться, но тогда она рисковала упасть. Поэтому девушка только сжалась непроизвольно, посмотрев в глаза смятённо. Её дрожь испугала Бруно, и он поспешил подтянуть её к веткам, чтобы её руки наконец смогли сами найти опору и он смог её отпустить. — Прости, кажется, я… — окончание фразы Марта не услышала, только видела, как он виновато перебирал губами, говоря что-то, и виновато отводил взгляд. — Н-ничего.       Всё ещё так странно… С этим человеком она будет играть в семью, в пару, на глазах всего города. Но он, кажется, уже был увлечён сбором ягод. Что ж, тем лучше.       Если Вам кто-то скажет, что возраст — показатель зрелости, не спешите верить ему. Возможно, он просто мало знал людей. И совершенно точно не видел того, как совершенно взрослые и ответственные люди объедаются ягодами, сидя на дереве. Редкий мох приятно холодил им ноги — обувь пришлось оставить у корней — и лёгкий ветер перебирал волосы. Кисло-сладкий сок стекал по губам и пальцам, пощипывая на мелких ранках. Липкими руками они тянулись ещё и ещё за новыми ягодами, понемногу наполняя корзинки с расчётом примерно одну ягодку всем, три себе. Они даже не смогли бы сказать, когда именно окончательно ушла неловкость. Они смеялись над общими знакомыми и делились мелкими историями как старые друзья, встретившиеся впервые за долгие годы. Незнакомцы с общей историей. Многих почтенных жителей города Бруно знал ещё подростками, и это придавало его рассказам оттенок приоткрывающейся тайны. Те, кого Марта привыкла видеть как строгих, серьёзных, успешных или вечно сердитых старших, в глазах Бруно были такими же людьми, как и он сам. Неловких, смешных, в чём-то наивных, о чём-то печалящихся… Для него все они были просто люди, и в этом было что-то завораживающее. — А сеньора Ригор всегда была так трепетна к свом цветам? — Аина? О да! Помню, как-то она принесла один из своих в маленьком глиняном горшочке. Это был, кажется, проросток какого-то дерева, она ещё всё восхищалась, что с ним-то и проживёт всю жизнь. В тот же день мальчишки сломали росток, а горшок разбили. Ну и слёз было… Даже Пепа молнии метала, а они с Аиной были не очень-то дружны. Это было ужасно. Весь оставшийся день девчонки искали подходящий росток, чтобы хоть как-то её утешить. А я тогда первый раз попробовал себя в гончарном деле. Получилось не очень, но видела бы ты, как сияли её глаза. Это незабываемо.       Марта попыталась представить строгую сеньору беззащитной девочкой, и получилось не очень. Этот образ она постаралась скорее стереть из памяти. — Ты работаешь с глиной? — Да, немного. Помогает расслабиться. О, смотри! Раздвоенная.       Он протянул ягоду, похожую на два столкнувшихся солнца — побольше и поменьше. — Интересно, а косточек у неё тоже две?       Что удивительно, косточка оказалась одна, немного вытянутая против обычных круглых. Но было сладко. Сок блестел на губах, словно текучие лучи. Это было волшебно.       Такими темпами корзинки набирались медленно, но за разговорами и воспоминаниями время пролетело незаметно. Бруно оказался хорошим рассказчиком, но очень неохотно рассказывал о себе напрямую. Постоянно, будто случайно, сбивался на других людей. Солнце перешло за полдень и чуть наклонилось к закату. Корзины были аккуратно спущены, сок вытерт и двое готовились в обратный путь. После десятилетнего изгнания Бруно часто выходил в лес, наслаждаясь новообретённой свободой. Марта, нечасто выходившая из города, чувствовала себя куда менее уверенно, но искренне почти наслаждались прогулкой и открывающимися пейзажами. Путь был на удивление простым и приятным, хоть и долгим — Бруно, петляя по склону, тихо выбирал самые удачные проходы.       У Каситы они расстались, с тем уговором, что Бруно занесёт ей сегодня часть выпечки, для которой будут использоваться ягоды и отдав четверть просто так, чтобы она возвращалась домой не с пустыми руками. — До встречи, Марта. — До встречи… Бруно.       Это был удивительный день. Подумать только — она гуляла и смеялась с Бруно Мадригаль, который теперь — Dios Mío! — теперь её жених. Последнее почему-то вызывало неловкость, хотя это был лишь уговор. Но друг он определённо замечательный. Уже давно девушке ни с кем не было так спокойно. Всё-таки, он правда удивительный.       Домой марта пришла в приподнятом настроении, довольно поглядывая на ягоды в плетёной миске и солнечный диск, спустившийся в ложбинку между двумя горными вершинами. Хотелось спать и приятно болели мышцы, а думать о том, что ждёт дома — совсем не хотелось. Хватит с них ягод и того, что строптивая дочь глаза не мозолила. Но у самой двери она не смогла сдержать порыва замереть и съёжиться. Что же будет…       Дверь открылась без звука и не скрипнула половица. Марта прислушалась. Дома давно не было так тихо — пожалуй, никогда. Будто жизни здесь не было вовсе — только предвечерний сумрак и могильная тишина. Не шкворчало на кухне, не стучала швейная машинка, не разговаривали, не ходили, даже не кричали. Ждали.       Сердце сжалось, и на ватных ногах, стараясь не потревожить тишину — иначе набросится и растерзает — Марта прошла в обеденную. Здесь собирались для самых важных обсуждений. Здесь будет буря.       Так и не найдя сил биться как должно, сердце ухнуло вниз. За столом при единственной свече сидели отец и мать. Их пустые глаза и сжатые губы на каменных лицах говорили лучше всяких слов. Вокруг лежали осколки битой посуды и перевёрнутые стулья. Марта поняла: будут не бить — убивать, чтоб и пискнуть против не смела. Не физически, конечно, они не смогут. И очень, очень тихо — насколько вообще возможно. Марта мило улыбнулась. — Mamá, papá, а я ягод принесла. Простите, что весь день не было — лучшие выбирала.       «Хорошо, что переоделась обратно в своё.» — мелькнуло где-то на грани сознания. — Как ты посмела? — О чём ты, mamá? Мне правда очень жаль, что задержалась. — Да о чём ты?! Как ты посмела яшкаться с этим убогим?!!! С чудовищем, приносящим несчастья! Мы теперь посмешище всего города. Каждый — Каждый! — вошедший сегодня к нам или просто прошедший мимо счёл своим долгом спросить «А правда ли?», «А как так?», «А точно не врут?». И каждый третий сочувственно охал. Знаешь, какого было нам с отцом? Принимать все эти лживые поздравления и «поддерживающие» взгляды. Каждая. Сплетница. И каждый. Сеньор. Ты хоть понимаешь??! — она приближалась всё ближе, и наконец схватила Марту за воротник, поставив лицом к лицу.       В глазах матери плескалась ярость. Чистейшая ярость, которой Марта никогда ещё не видела, а мать бывала всякой: упрямой, сердитой, обеспокоенной, — но злой — никогда. Это пугало, сбивало с толку. «Из-за чего? Почему ты так отчаянно ухватилась именно за эту сторону происходящего?» Еще вчера они весело придумывали новый дизайн, препираясь по пустякам. Теперь эта женщина — всклокоченная, в багровых пятнах ярости — выглядела так, будто её жизнь разрушена, и виновник стоит перед ней. Но видит Бог, Марта не хотела этого. Только не этих горящих глаз с красными трещинами капилляров. Только не этих глаз… Не этих слёз бессильной ярости. — Что же ты наделала, доченька… Что же ты наделала. Я же тебе только самое лучшее, я же со всей любовью. А ты… Ну зачем ты так, доченька? Зачем он тебе? Не губи свою молодость, не губи себя, дитятко! — этот шёпот, полный отчаяния, стал последней каплей. — Ты даже не знаешь его! Так кто дал тебе право судить невиновного? Он, может быть, самый добрый и замечательный человек из всех, кого я знаю! — Ах так?!! Нет, ты слышал? Ты слышал, что твоя дочь говорит? — Слышал. А ещё я слышу, что если ты будешь и дальше так орать, то нас не только там, но и соседи услышат. Этого ещё не хватало.       Отец встал и тяжёлой походкой подошёл к девушке. Его суровый взгляд за стеклом равнодушия пугал ещё больше, чем истерика матери. А потом он размахнулся, и ударил дочь кулаком в солнечное сплетение, а потом сразу зажал ей рот рукой. Ни звука. А потом продолжил, как ни в чём ни бывало: — Милая, ты сегодня устала. Иди, отдохни, вон, уже глаза на мокром месте.       Такое было впервые. От боли и обиды выступили слёзы. Где тот родной и надёжный человек, который был ещё с утра? Куда всё исчезло…       Стук в дверь. Он был подобен громовому раскату. Или, может, невидимая молния поразила всех присутствующих одновременно с ним. — Ну вот, соседи. Теперь любопытствовать будут. Сидите только тихо.       Он ушёл с полной уверенностью в том, что разбираться придётся с одной или двумя живущими неподалёку кумушками, привлечёнными скандалом. И чуть не поседел, когда открыл дверь.       На пороге стоял Он, и смотрел строго, прямо в душу. И тут Его губы расползлись в хищном оскале: — Я тут Марте пироги принёс от Джульетты. Она уже дома?       Только тут сеньор Хило заметил в Его руках накрытую тканью корзинку, которая выглядела совершенно обыкновенно и мало вязалась с безумным предсказателем, который её держал. — Нет её, гулять ушла, строптивица. А Вам бы, право, не стоило бы спрашивать в столь поздний час юную сеньориту. Могут слухи пойти. — Простите, сеньор, она моя невеста. — «сеньора» передёрнуло, — и я могу спрашивать её в любое время, если она, конечно, не спит и готова уделить мне минуту своего драгоценного времени. — Я здесь, милый! Проходи. Не пропадать же пирогу. Ей понравились наши ягоды? Ну что же ты стоишь в дверях, проходи. — и только глазами — «Помоги». — Ох, что это у вас тут темно так? — Родители хотели устроить романтический ужин при свечах, но я прервала их, чем очень расстроила. — А, это поэтому твоя сестра у подруги? — Ага. Она оказалась проницательней меня.       Марта лучезарно улыбнулась, беря Бруно по руку. — Ты как? Выглядишь ещё более уставшей, чем когда уходила домой. — Я в порядке. Только в груди немного ноет. Возможно, предсвадебное волнение. А мы ведь ещё не обговорили дату! — Марта, приличной сеньорите не пристало общаться с… Женихом… Так поздно. — Ох, конечно. Угощайтесь пирогами. Они и правда замечательные. — Я верю в мастерство Джульетты, но неужели ты стащил один по дороге. — Не я, Камило. Прикинувшись мною. И не по дороге, а ещё на кухне. Хотя он мог бы просто попросить.       Марта радостно уплетала уже второй пирожок, а вот её родители только опасливо поглядывали на корзину, будто там не чудодейственная еда Джульетты, а готовые броситься ядовитые змеи. — Признаться честно, я слышал крики, когда подошёл к дому. — Мы немного повздорили, милый. — Как ты? — Сейчас… Всё хорошо. Но, честно говоря, мне всё ещё совестно за то, что я прервала мамин и папин ужин, они так мило сидели вместе до моего появления… — Ты могла бы заночевать у подруги, если так не хочешь их тревожить. — У меня… Нет таких друзей в городе.       Это прозвучало, словно гром с небес. Марта отвела глаза. На её лице — той его части, что была видна — застыла вина, смешанная с решимостью. — Ох… Ты могла бы… — слова давались ему с трудом — Остаться у нас в гостевой. Мирабель… И матушка… Будут не против. Твоим родителям правда надо побыть вместе. Ведь у них выросла такая замечательная дочь.       Марта зарделась от неожиданной похвалы. — Это и правда выглядит, как хорошая идея. — Пойдём. Пирожки путь здесь остаются — они вам пригодятся, сеньора, сеньор. До встречи. Счастливого вечера.       В его глазах плясали чертята, обнадеживающие Марту. Но для четы Хило его взгляд и слова были откровенной насмешкой. Но времена, когда можно было грубо относиться к Бруно Мадригаль, уже прошли. Сейчас за одно только неосторожное слово, сказанное в лицо хоть кому-то из семьи Мадригаль, можно было попасть под гнев всего клана. Если не общины. По крайней мере, таковы были слухи. И проверять желающих не находилось уже давно.       Бруно и Марта спокойно вышли из дома. В вечерних сумерках проступали первые звёзды, а на улицах зажигались фонари. От мостовой поднимался уходящий дневной жар, он приятно грел стопы и ласкал руки до самых локтей. Марта сняла балетки. Было привольно, и аромат ночных цветов ласкал душу, пробуждая воспоминания, от которых щемило сердце. Они любили раньше гулять вечерами всей семьей. Мама, папа, она и маленькая Офелия. Хорошо, что девочка сейчас не дома. Со всем этим надо что-то делать… Потом. Наверное. В груди саднило, но точно не из-за удара — пирожки были что надо. Просто… Было очень больно. На душе.       Бруно нашёл в себе смелость приобнять её за плечи в попытке хоть как-то утешить. Так они и шли по тёплой мостовой под стрёкот цикад к гостеприимной и ласковой Касите. Уж она-то примет. И точно можно будет отдохнуть.