Разум против чувств. Что будет если.... в апреле Элизабет все же придется принять предложение мистера Дарси .

Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела. ................................................ Прочтешь ли ты слова любви немой, Услышишь ли глазами голос мой? (У. Шекспир) А Элизабет была в полном смятении. Она столько передумала за последние недели. Сейчас её муж представлялся ей совсем другим человеком, нежели раньше. Она видела, с какой чуткостью он относится ко всем своим домочадцам, как печётся об удовлетворении их мельчайших потребностей. Сколько проблем усадьбы приходилось ему решать, скольким людям он помогал. Здесь, в Пемберли она не замечала в нем никакого высокомерия по отношению к окружающим — наоборот, он проявлял удивительное понимание нужд своей прислуги, арендаторов. Как он боготворил свою сестру! Сколько нежности и заботы он проявил к ней самой и к ее родным. При воспоминании об этом ее залила краска стыда: и как она отплатила ему за это! Боже, как легкомысленна она была. В их первую встречу ее задела его холодная замкнутость. Сейчас его поведение на том первом балу в Лукас-лодже представало совсем в другом свете: он не рисовался, не пытался никому понравится, не стремился познакомиться со всеми подряд, был серьезен. Но он вел себя скромно и в кругу домашних, ему была свойственна некоторая замкнутость, как и его сестре Джорджиане. Нельзя же требовать от человека, чтобы он, в угоду окружающим, в один миг переменил свой характер. И он решился просить ее руки! Даже после того позорного бала в Незерфилде. Она прекрасно видела, какое впечатление на него произвело тогда поведение ее матери и сестер. Она действительно должна была отказать ему. Это было бы логично и естественно. Она не дала себе труд понять его характер, она совсем не любила его в то время, а значит, не заслуживала никакого права становиться частью его семьи! Их первый день, и первая ночь - они вставали перед мысленным взором , стоило ей закрыть глаза. Воспоминания обжигали ее. Она ведь хотела тогда, чтобы эта чудесная сказка длилась вечно. И как-будто знала, что не заслуживает находиться в ней. Ее непонимание, смятение, ощущение ложности своего положения требовали выхода. Она высказала ему все, что её мучало. Скорее всего этим опрометчивым поступком навсегда разрушила прекрасную сказку. Сейчас воспоминания о муже — о силе его страсти, о его удивительной нежности к ней в часы их уединения, захватили Элизабет и лишили её бедную душу покоя. Потерянный рай! Теперь ей всем сердцем хотелось вернуть его. Но скорее всего это невозможно. Так думала Элизабет. Она ошибалась. Правда все-таки была ей сказана, стена лжи обрушилась, а значит и настоящее понимание между ними стало возможным. Там, где есть ложь, появляется множество возможностей для интриг, подлостей, инсинуаций (зато есть отличный повод растянуть сериал на сто серий). Там исчезает чистый воздух и свобода. Есть люди, которые чувствуют себя в подобной среде, как рыба в воде. Стоит лишить их всего этого, и они задохнутся, как рыбы, выброшенные на берег. Но уничтожить все нагромождения лжи в один миг помогает иногда лишь одно слово правды. Характер Элизабет не позволил ей долго лгать, а характер Фицуильяма Дарси позволил ему оценить ее честность по достоинству и прийти к верным выводам. Его понимание людей основывалось на врожденном нравственном чувстве, которому он привык доверять, и которое до сих пор не подводило его: он просто видел, кто порядочен, кто — нет, кто умен, кто глуп, кто скромен, а кто тщеславен и самолюбив. Самоуничижительные признания супруги в собственной корысти лишь укрепили его изначальную уверенность в её порядочности. Дом, в котором поселились Беннеты, был расположен на границе пемберлийского парка в миле от усадьбы Пемберли. Он находился в живописной роще у самой реки. От Пемберли сюда была проложена гравийная дорожка по парку. Это был уютный двухэтажный домик из красного кирпича, более скромный, чем дом в Лонгборне, наверху было всего пять спален. Впрочем, с учетом того, что семья уменьшилась, этого как раз хватало. Мистер Дарси был настолько любезен, что перед вселением жильцов обустроил в доме решительно всё, предоставил повара, слуг, позаботился о снабжении провизией. Он даже снизошёл до того, что лично встретил прибывшее семейство и сопроводил в их новое жилище. При встрече мистер Дарси вел себя безукоризненно учтиво. Он достаточно мужественно вынес многоречивый поток благодарностей от миссис Беннет. Элизабет не ожидала от мужа подобной предупредительности. Ей казалось, что после того, что произошло между ними, он должен был ненавидеть её. Он держался несколько отстраненно после их объяснения в лондонском доме. Но при этом оставался безупречно вежлив с ней. А теперь и с её родными. Иногда она думала, что лучше бы он высказал ей в лицо упреки, гневные обвинения. Она сама готова была снова и снова обвинять себя в случившемся. Три недели назад она видела в его глазах отражение своей грусти. Но сейчас ей казалось, что его взгляд приобрел мягкое умиротворенное выражение. Она хотела просить у него прощения, но не знала как это сделать, боясь обидеть его еще сильней. Ближе к обеду, всё их семейство, не спеша прогуливалось по дорожке парка в сторону Пемберли. Мистер Дарси решил лично показать дамам парк и путь к своей усадьбе. Супруги шли рука об руку. Они намного опередили остальную группу. Элизабет давно ждала удобного случая, чтобы поговорить с мужем. — Фицуильям, вы сделали для моей семьи слишком много. Гораздо больше, чем мы того заслуживаем. Я чувствую себя ужасно виноватой перед вами. Та история с Уикхемом до сих пор мучает меня. Моя совесть не дает мне покоя. Я корю себя за свою ничем не оправданную доверчивость по отношению к этому человеку. Он всего-то польстил моему тщеславию, и этого оказалось достаточно, чтобы я принимала всё, что он говорит, без всякой критики, на веру. Сейчас, я вижу, какой пустой, легкомысленной девчонкой я была на самом деле, воображая себя проницательной. Больше всего меня мучает, какую обиду я нанесла вам совершенно напрасно, рассказав о грязных сплетнях, которые распространял о вас Уикхем. — Элизабет, этот человек вовсе не заслуживает тех волнений, которые нам всем пришлось из-за него пережить. Тогда, в Лондоне вы сказали мне чистую правду, и я благодарен вам за нее. Это касается не только истории с Уикхемом. — Жаль, что слишком поздно я смогла оценить мудрость поговорки: «молчание — золото». Мне ужасно стыдно за все, что я сказала вам тогда. Или я должна была высказать всё это на месяц раньше, или замолчать навсегда. — Я только повторю, что благодарен вам за откровенность. Ложь никогда не бывает хорошей основой для отношений. — Вы слишком добры ко мне, Фицуильям. Это только заставляет меня стыдиться еще больше. Я заслужила ваши упреки. — Не думаю. Я сам виноват во многом. Дальше они шли молча. Элизабет хотела сказать ему, что её отношение к нему сильно изменилось за прошедшее время, но стеснялась заговорить об этом. Она не знала, любит ли он её ещё. Не уничтожила ли она разом все его чувства, нанеся столь сильную обиду, и самое главное - признавшись в своих корысных мотивах. Это предположение казалось ей слишком вероятным. А Дарси боялся ещё раз напомнить ей о своих чувствах — боялся услышать как тяжелую правду, так и приятную для себя ложь, которой она могла ответить ему, движимая исключительно чувством признательности. Ему не нужна была её благодарность, и уж тем более, не нужна её ложь. Ему нужна была её любовь. Когда он влюбился в неё? Он не мог точно ответить себе на этот вопрос. В первую их встречу она не произвела на него особого впечатления. Если бы не Бингли, он не обратил бы на неё внимания. Потом, когда Бингли пригласил её вместе с сестрой на обед в Незерфилд, и они оказались с ней в одной компании, Дарси вдруг заметил, что Элизабет Беннет стройна и изящна, а её глаза красивы и выразительны. Более того, он увидел в этих глазах нечто такое, что заставило его думать об их хозяйке еще долго после того, как она покинула Незерфилд. А еще он сделал неожиданное для себя открытие, что она умна и иронична. Этим она заметно отличалась от всех своих сестер, да и от всех ранее встречавшихся ему женщин. Она вела себя независимо, не пыталась оказывать особые знаки внимания никому из хозяев Незерфилда, в ней не было и тени заискивания, лести, или преувеличенной любезности, какую, казалось, он находил в её сестре. Нескрываемое, на грани неучтивости, высокомерие сестер Чарльза по отношению к местному обществу и к её собственному семейству она воспринимала с видимой иронией. Как-то ему довелось поймать её взгляд и он увидел в ее глазах лукавую искорку. Да она потешалась над ними! Его поразили эти её смеющиеся глаза, при том, что она сохраняла видимость серьезности в беседе, лишь изредка делая саркастические намеки. В какой-то миг ему показалось, что её искрящиеся смехом глаза смотрят на него одного — искра проникла в его сердце и подожгла его. Возможно с того момента он и начал прислушиваться к её разговорам с другими людьми. Он находил почти все её мысли оригинальными, а форму их выражения — остроумной. Когда же это стало его любимой игрой — жадно ловить каждый её взгляд и слово, порой вызывать её на диалог, чтобы получать ни с чем не сравнимое удовольствие от очередной её реплики, даже направленной против него самого? Он не помнил точный момент. Хотя нет, он ведь пытался побороть свою влюбленность — во время болезни ее сестры, когда ей пришлось жить с ними целую неделю в Незерфилде. Её родня, главным образом, мать и младшие сестры, — они были вызывающе провинциальны, бестактны, если не сказать больше — глупы. Его поразило, как философски спокойно, с иронией, как-бы со стороны она сама смотрела на своих родственников. Он не мог не посочувствовать ей в эту минуту. И не мог не проникнуться к ней еще большим уважением. Тогда, вместо того, чтобы преодолеть свое чувство, он еще больше влюбился в нее, на этот раз вполне сознавая, что с ним происходит. Бал, данный Чарльзом в Незерфилде, стал переломным моментом: в тот день он понял, что по уши влюблён — он не смог отказать себе в соблазне пригласить ее на танец, так очаровательна была она в тот вечер. Он пригласил бы её и на все последующие танцы, настолько потерял голову от её красоты, но она явно была раздражена и держала себя с ним вызывающе дерзко, и он не посмел дальше навязывать ей свое общество. Тогда он решил бежать от своей любви, которая казалась ему случайным, ошибочным увлечением. И когда он понял, что вся его борьба с собой безуспешна, что его дальнейшая жизнь без неё не имеет никакого смысла? Зимними беспросветными вечерами в Лондоне? Куда он так позорно бежал, прихватив с собой бедного Чарльза, который пострадал от этой глупой затеи не меньше его. Почти каждый вечер перед сном он закрывал глаза и видел её. Сначала это было невинной игрой — он, помимо своей воли, снова и снова воспроизводил перед мысленным взором её слова, улыбку, смеющийся взгляд. Однако, со временем его мечты становились все более и более смелыми: он дал себе полную волю в своих фантазиях — в них она была рядом с ним в Пемберли: в гостиной, в библиотеке, в спальне… Он уже не пытался останавливать свое воображение — напротив, с нетерпением ждал ночи, чтобы с головой окунуться в сладкие грезы. Они захватили его, это было безумием, счастьем и мукой одновременно. Он заболел ей, но лекарством от его болезни могла стать лишь она сама . Нелепость этого брака была зло высмеяна Кэролайн Бингли. Она ошиблась, когда решила, что изобразив ему в ярких красках позор, который падет на его голову, вздумай он жениться на Элизабет Беннет, надежно предотвратила это нежелательное для неё событие. Сначала он и вправду исключал для себя возможность женитьбы на ней. После бала в Незерфилде его приводила в ужас подобная перспектива, он не хотел даже думать об этом. Но запретный плод сладок. Все чаще и чаще она появлялась в его мыслях, но невозможность их брака делала мечты о ней несбыточными. Он мог позволить себе всё, что угодно, кроме единственного, что ему хотелось сейчас больше всего на свете — обладать ей. И эта обречённость еще сильней распаляла его фантазию. В какой-то момент он подумал: к чему вся эта борьба со своими желаниями? Что мешает ему прекратить бесплодные мечтания и воплотить их в реальность — сделать Элизабет Беннет своей женой? Так ли уж велики препятствия? Ее ужасная родня? Возможные насмешки родственников и знакомых из его круга? В конце концов, что они значат для него в сравнении с тем счастьем, которое он может испытывать, обладая ей наяву, а не во сне? Когда он случайно встретил Элизабет в апреле в Розингсе, он увидел, что в реальности она еще прекрасней, чем в его мечтах. И не смог устоять перед непреодолимым искушением сделать ее своей. «… Что есть красота? За что ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?..» Для Фицуильяма Дарси его увлечение Элизабет Беннет точно не было спонтанным. Она не поразила его сразу своей внешностью. Скорее уж это сделала её сестра — та и вправду была необыкновенно красива. Но не обладала умом и огнём Элизабет. Если Джейн была хоть и прекрасным внешне, но пустым для него сосудом, то Элизабет была живым ярким огнем, который он увидел сквозь стекло обычной с виду лампы. Увидел и полетел на этот огонь. Ему казалось, что он горит для него одного, предназначен ему лично. Какое заблуждение, какое самообольщение! И все же он остался верен своей звезде, которая сияла для него тем же ясным светом. Он видел этот свет однажды и не мог уже забыть его. Как изменилась она после смерти отца! Он помнил с какой болью она смотрела на него в тот день в Розингсе. А её взгляд, полный невыразимой муки, когда она призналась ему во всем, он не забудет никогда. Она была с ним честна, она не могла, не умела лгать, он чувствовал это. Что ж, ему досталось счастье мотылька, который слишком приблизился к своей горячей мечте и обжёг крылья. Но вера, что он сможет завоевать её любовь и снова увидеть смеющийся огонек в её прекрасных глазах, жила в его сердце. Он верил, что когда-нибудь эти глаза будут смеяться, и её свет будет гореть для него одного. Вчера, после трехнедельной разлуки, ему показалось, что при встрече, когда он обнял Элизабет, её печальное лицо оживилось, а в глазах мелькнула радость. Или он только хотел верить в это? Вечером, у двери спальни он с огромным трудом сдержал порыв привлечь её к себе, покрыть её лицо поцелуями и больше не выпускать из своих объятий. Но побоялся... Он не мог против её воли прикоснуться к ней. Сегодня, когда она начала этот разговор, после её самообличающих признаний, Фицуильям вновь ощутил прилив надежды. Взгляд Элизабет был так же грустен, она сильно волновалась, когда говорила с ним. Ее слова были искренни. Даже голос срывался от волнения. Она ни в чем не винила его. Она обвиняла себя. А он бы хотел, чтобы и она начала радоваться тому, что произошло, как радовался теперь он — недоразумение, нелепый случай, который сделал их супругами, был счастливым. Не ошибка, а рука провидения соединила их судьбы. Отказала бы она ему сразу, как и намеревалась — там, у Коллинзов, или в Лонгборне, её рука не лежала бы сейчас в его руке, а он не любовался бы её нежным лицом и не хранил бы в памяти чудесные воспоминания об их первой ночи. А ведь не выскажи она ему в глаза правду в Лондоне, он до сих пор каждую ночь проводил бы с ней. Какого неземного блаженства он лишился тогда в один миг! Но имел ли он право на него? Как вор, он брал то, что ему никогда не принадлежало — её любовь, которую он ничем не заслужил. И она отвечала на его страсть — он видел, как она таяла в его руках. Он попытался отогнать сводящие с ума воспоминания. Его сладкие грезы могли бы продолжаться до сих пор. Но нет, он больше не будет вором в спальне своей жены. Дарси снова взглянул на супругу. Она, задумавшись о чем-то, шла, чуть облокотившись на его руку. Кажется, в этом простеньком муслиновом платьице он видел ее несколько недель назад, еще в Лонгборне. Он же совсем забыл про ее наряды. Нужно сегодня дать указание прислать к ней портных. И Беннеты наверное захотят воспользоваться случаем обновить гардероб. Вечер прошел лучше, чем Элизабет могла ожидать. Она не знала, как пемберлийское общество примет её родных, и, самое главное, как ее родственники покажут себя здесь. В своих письмах к Джейн она писала об этом. Как хорошо, что хоть от одного человека в этом мире — от старшей сестры ей не приходилось ничего скрывать. Наверное Джейн все-таки смогла убедить миссис Беннет и младших сестер вести себя поскромнее. А может быть величие Пемберли сыграло свою роль. Или отсутствие в их поле зрения красных мундиров. Так или иначе, в этот вечер дамы держали себя необыкновенно чинно. Миссис Беннет большую часть времени благоговейно молчала, открывая рот только для того, чтобы выразить свое согласие с кем-нибудь из присутствующих, или оказать им какую-нибудь услугу. Видимо, её настроение передалось и младшим девочкам. Порадовало Элизабет еще одно обстоятельство: мистер Бингли и Джейн в этот вечер почти не расставались друг с другом. Бингли подсел к ней сразу за обедом, сопровождал по пути в гостиную и там так же прочно занял место рядом. Они проговорили весь вечер, смеясь, и мало обращая внимание на окружающих. Впрочем, это понравилось далеко не всем присутствующим. Мисс Бингли не выглядела вполне довольной, но молчала. Джейн формально оставалась ее подругой, поэтому приходилось быть с ней вежливой. Сегодня в их маленьком обществе обозначился явный переизбыток дам, не разбавленный достаточным количеством кавалеров. В этих условиях танцы устраивать было бессмысленно. Единственное, что они могли себе позволить — сыграть и спеть несколько песенок, а потом развлечь легкомысленную молодую публику игрой в фанты, а более солидную — игрой в карты. В целом, у Элизабет сложилось впечатление, что этим вечером чувствовали себя в своей тарелке только три человека: мистер Бингли с Джейн — они были искренне рады встрече и не могли наговориться, и ещё , пожалуй, мистер Хёрст, который, по обыкновению, ел и пил за двух и мало интересовался происходящим вокруг него. Все остальные ощущали какую-то натянутость. Особенно страдала от соседства вновь прибывших дам мисс Бингли. Ее сестра привыкла ее во всем поддерживать, поэтому морщилась тоже. Началось лето, погода была солнечной и теплой. Мистер Бингли вызвался проводить мисс Беннет домой. Была подана легкая коляска для миссис Беннет и девочек, а мисс Беннет и мистер Бингли решили прогуляться пешком по парку. — Может быть и нам погулять немного, дорогие мои? — спросила мисс Алисия, обращаясь, главным образом, к племяннику. Мистер и миссис Дарси не возражали, Джорджиана тоже. А мисс Бингли и Хёрсты наотрез отказались от этой затеи. Таким образом, супруги снова гуляли по дорожкам парка вдвоем. — Знаете, Элизабет, только сегодня я осознал, как сильно ошибался в отношении чувств вашей сестры и Чарльза. Как ни тяжело это признать, но мне не следовало вмешиваться. — Возможно, мы оба преувеличивали вашу роль, и ваше вмешательство не имело столь фатального значения. Может быть, чувства мистера Бингли не были настолько глубокими, раз он так быстро поддался на ваши уговоры, мистер Дарси. — довольно остро отвечала ему супруга. — Думаю, они были достаточно сильными с его стороны. Я убедил его, что ваша сестра не отвечает ему взаимностью, мне и правда так показалось тогда, в Незерфилде. Чарльз не слишком уверен в себе и легко поверил мне. Сейчас я жалею об этом. — Джейн сильно переживала, когда он уехал, не сказав ей ни слова. Она боялась показывать свои чувства окружающим, чтобы не вызывать насмешек. Мне хотелось помочь ей, я даже убедила ее съездить в Лондон, наверное зря я это сделала, потому что после поездки она совсем расстроилась. Если мистер Бингли не имеет серьезных намерений, то лучше бы он не давал ей напрасных надежд. — Я лучшего мнения о моем друге, чем вы, Элизабет. Он не склонен играть ее чувствами. Наоборот, он сам сильно увлечён. Это видно. И сейчас я совершенно не намерен ему мешать. — Даже несмотря на то, что семья девицы продолжает вызывать серьезные возражения? — Элизабет повторила слова, услышанные ей когда-то от полковника Фицуильяма. Они звучали горькой насмешкой. — Миссис Дарси, вы сами могли уже не раз убедиться, что чувства и намерения людей иногда могут меняться. И ваш покорный слуга тому пример. — Ах, мистер Дарси, лишь бы они не менялись слишком часто. — Дорогая миссис Дарси, не хотелось бы выглядеть нескромным, но вы видите перед собой один из образцов их постоянства. — В таком случае, мне не хотелось бы выглядеть на вашем величественном фоне, мистер Дарси, образцом их изменчивости. — в первый раз за последние два месяца он заметил, как в её глазах промелькнула лукавая искорка. — Неужели нет никакой надежды на изменение ваших чувств, Элизабет? — этот его вопрос прозвучал странно серьезно посреди их шутливого диалога. Она с удивлением и с вдруг проснувшейся в душе радостью встретила его взволнованный взгляд. Он не шутил, когда спрашивал ее об этом. — Я…хотела вам сказать…Фицуильям, мои чувства к вам — сейчас они совсем не те, что были в апреле. — Это правда, Элизабет? Знайте, что мои чувства к вам остались прежними. Я люблю вас. — Он остановился, повернулся к ней и сейчас жадно смотрел ей прямо в глаза, удерживая ее руку в своей. — Сможете ли вы когда-нибудь простить меня за то, что раньше я так мало интересовался вашими? — Фицуильям, я поняла, как сильно ошибалась в вас тогда. Это я виновата перед вами, я должна просить у вас прощения, не вы . В этот миг он наклонился к ней. Бережно обняв её плечи, он гладил ей волосы, покрывал поцелуями лицо, глаза, нежную шейку, снова и снова повторяя её имя: — Лиз, родная, я так соскучился по тебе, любимая. — Его сердце рвалось из груди от нежности. Ему хотелось утонуть в омутах её сияющих счастьем глаз, казавшихся огромными в летних сумерках тенистой аллеи. А она… Она словно плыла куда-то по ласковым теплым волнам в его сильных руках. Они долго стояли обнявшись, позабыв обо всем на свете. Когда они наконец вернулись в гостиную, все уже были там, даже мистер Бингли. Наверное появилось в лицах супругов что-то особенное, потому что Джорджиана и мисс Алисия смотрели на них с удивленными радостными улыбками, а лицо мисс Бингли наоборот — почему-то приобрело кислое выражение. Сегодня они не могли дождаться конца вечера. Двери спальни закрылись за ними, весь мир остался снаружи — где-то далеко, далеко. А они были только вдвоем — молодые, влюбленные, счастливые — и впереди у них была целая жизнь.