Марионетка в моей власти

Ло Бин-гэ и в самом деле, никогда не волновало, что нравится Шэнь Цзю. Какие цветы он любил, какой чай пил по утрам, почему его любимый цвет — это зелёный, почему тот так озлоблен, и почему гниль сочится болотным ручьём из его души. Ло Бин-гэ чувствовал себя крошками стекла под его ногами, намеренно разбитой фарфоровой вазой, которая никогда никому не нравилась, и каждый раз её пытались передать из рук в руки, прежде чем раздробить, жалким сорняком, который всё пробивался из под земли на божественной клумбе пионов, оплетая их нежные, тонкие и салатово-прозрачные тельца в свои грубые, шерховатые листья. Почему кому-то всё достаётся так легко, когда он разбивался и уничтожал себя, лишь бы не умереть? Мужчина чувствовал, как находился в пограничном пространстве, в коем смешалось всё: и реальная действительность, и сновидения, и грёзы. И что он, точно заурядный пьяница, позабывший дорогу домой, неприкаянным призраком шатался здесь, нелепый и неуместный всюду. Что не имел настоящего дома, даже если в его подчинении был весь мир, и остаться он мог где угодно. Что никто по настоящему его не ждал, и не высчитывал минуты до возвращения, что в прочем, никому он по настоящему не был нужен. Он даже не мог вспомнить, что по нему когда - нибудь тосковали. Что когда-нибудь кто-то наполнялся самым глубоким чувством тоски по нему, что он не мог даже понять. Кто - нибудь когда - нибудь жаждал ощутить его горячие ладони на своей коже? У этого человека когда - нибудь была необъяснимая боль просто потому, что он не рядом? Был ли вообще такой человек? Чувствовал ли Шэнь Цзю хоть когда-то, что своим изворотливым, острым языком он наносил кому-то невыносимую, сердечную боль и страдания? Нужна ли была эта любовь со стороны слепого щенка, что вырос в кровожадного и голодного зверя? Почему я просто не могу тебя ненавидеть? Что-то в нём до сих пор тянулось к Шэнь Цзю, как скулящий новорождённый щенок слепо тянется к чему-то тёплому. Так он думал, когда чувств становилось слишком много, вытесняя какие-либо мысли, но увидев это лицо, Ло Бин-гэ, наверное, развернулся бы и ушёл. Слепые щенята порой безжалостно разбиваются о реальность, обжигаясь тем, к чему так усердно ползли. ⠀ В тех редких случаях, когда его охватывало одиночество, и демон позволял себе публичные излияния о своих страданиях перед какой-либо женой, часом позже содрогался от отвращения к себе, и становился чужим самому себе, словно лишался собственного общества. Благо, никакая из них не слушала его лепет под алкогольной дымкой. В трезвости он бы никогда никому бы не позволил об этом говорить. И в итоге, Ло Бин-гэ лишь положил свои тёплые ладони поверх, сжал ледяные пальцы и поцеловал в губы горного лорда со всей нежностью и лаской, на какую только способен. Даже если совсем не понимал по настоящему, что это такое. Словно чувствовал инстинктивно.

***

“И если бы только моё сердце было таким холодным, как я его показываю, может, я бы смог и вправду всё это пережить” Так явно думалось Шэнь Цзю, когда эти горячие ладони бережливо держали его руки, и даже не пытались разломить. Обожжённый ребёнок любит огонь. Ребёнок, вскормленный ядом, находит утешение во зле. И каждый раз, выходя из дома, он был грозный и злой, шаги его – несдержанный удар булавой по металлу, взгляд – мрачная дымка из-под тонких, угрюмых бровей. И на сердце неизвестно что, и в душе томился плещущий огонь. Ло Бин-гэ же, как будто родного, уже не вытравить, не стереть, и заклинателю нужен его смех, его руки, его цветы, и сам этот грязный полукровка – самая чистая нота в его игре, и Шэнь Цзю обречён умирать в волшебстве. А Ло Бин-гэ – всё ещё Ло Бин-гэ. Он солнце над морем, он горечь, он его соль – растравливает раны того, кто приходит пить. — зато не будет ни одного, кто сделал глоток и посмел бы тебя забыть. Прости, я не смог отучиться дышать тобой, искать тебя взглядом и ждать на исходе дня. Я просто не смог со своими чувствами совладать, — дрожащий голос несмолкаемо продолжал. — Я ничего о тебе плохого не помню. Впрочем, как и хорошего — всё забыто. Скомкано, вырвано, выжжено толстой лупой память — висящий на балке ребёнок и розги. Можно забыть о голоде, людях, доме, присвоить не своё, и забыть, что такое вместо имён номера. Даже отрезав руку по самый локоть, я бы забыл о том, что рука была. Как и за что я полюбил тебя — я не помню, может стал безумен, или достаточно глуп. Я не знаю, когда это пришло ко мне, и сожалею, что открылся вообще. — любовь существует не для того, чтобы делать нас счастливыми. Я думаю, она создана, чтобы показать нам, насколько мы сильны в страдании и терпении. Ло Бин-гэ смотрел на длинные волосы, подобные водопаду, рассыпавшиеся по плечам его учителя будущего супруга, иногда похожие на длинное чёрное марево, разводами впечатывающееся в его сетчатку, душу, они могли быть наполнением шёлковых подушек. Сухожилия, кости, хрящики? Он мог переработать их, сделать порошком, который будет носить всегда с собой, украсить ими шкатулки, инкрустировать в украшения. Но нужно ли это ему? Когда тот, кто его уничтожил, но заставил сердце клокотать, начал угасать. Горячие ладони всё ещё продолжали греть. Даже если ему снова приснятся морозная бездна и беспросветная тьма, чьи липкие щупальца проникают прямо в душу, его ноги уже не могут идти, а сердце насквозь пронзит острый лёд, прорывающий бледную кожу. И даже крови не будет — она вся застынет в венах, Ло Бин-гэ точно весь мир перевернёт, если кто-то захочет его счастье разрушить. Даже если оно не яркое, а как искра свечи — скоротечно показавшая свой свет, но тут же погаснувшая. Отсыревшая. — но знаешь, когда игра заканчивается, король и пешка падают в одну и ту же коробку. В нашей многолетней войне, на самом деле, никогда не было победителя и проигравшего. Поэтому, раз мне правда осталось не так долго, давай проведём самую яркую красочную процессию? И попроси убрать те блюда, что я включил в банкет. Они должны были быть отравляющими для твоих девиц. И пионы тоже убери, я ввёл в них наркотический яд. От взгляда Ло Бин-гэ сделалось не по себе. Раньше он никогда так не смотрел: серьёзно, пронзительно, будто пытался залезть Шэнь Цзю куда-то глубоко под ребра. Нет, слишком глубоко — мужчина отвёл взгляд, не позволив смотреть в пустоту его малахитовых глаз даже на немного дольше. — почему ты хочешь всё это убрать? — я устал. — тогда я сам сделаю что - нибудь сладкое для тебя. Я ведь видел, как ты жадно ел виноград целыми гроздьями в моём саду, — несколько усмешливо отозвался брюнет. — он был слаще того, что я воровал из поместья Цю.

***

Минули дни, добравшись до свадебной церемонии.