miracle

      Конрад слабо, на одном похрипывающем вдохе смеется. Он уже поднимается с кровати и иногда даже бесцельно бродит по комнате. Дальше дверного проема не пускают — в коридоре обязательно маячит прислуга. У них указ: сделаешь шаг (похожий на ползок), тут же заворачивают обратно.       Конрад вроде сердится, вроде понимает. Наворотил дел — неси ответственность. И он несет. Старается. Как может.       Арчи смотрит на него из-под ресниц. Конрад — маленький герцог, в прошлом холеный, лощеный и мягонький. Но война не проходит бесследно. Она закалила его душу, бросила веснушек и шрамов в лицо. Сейчас он не такой, каким встретился перед окопами. Нет больше мальчишеской яркости. Приглушился немного свет, выковалась сталь. Не до конца, но начало положено.       Конрад теперь держит взгляд и надеется в будущем удержать удар. Пока руки его немного подводят.       Как говорят врачи, это временно.       Арчи радуют перспективы.       — И что дальше? — Конрад осторожно садится на уголок кровати, спускает по белоснежной простыне худые ноги. — Поверить не могу, что вы спаслись.       Арчи разводит руками. В его жесте, признаться, есть что-то наносное, он бравирует местами — но, Боже, он и сам не до конца представляет, как смог выбраться из последней заварушки новорожденного агентства.       — Их было пятнадцать, у каждого по огнестрелу... — Конрад присвистывает, благородно давая время собрать разбежавшиеся мысли. — А у вас — ничего. Фантастика какая-то.       — Оказывается, я неплохо дерусь, — задумчиво отвечает Арчи и слегка улыбается: он и сам представляет, насколько волшебно это звучит.       — А еще агент Ланселот умеет выбивать двери, — раздается над ухом, и они синхронно дергаются, поднимают головы. В комнату вплывает Полли: на ней все еще "рабочий" костюм, стройные бедра обхватывают мужские брюки. Она выдерживает внушительную паузу, пристально осматриваясь: — Людьми.       В два шага подбирается к окну и открывает его.       — Конрад, дорогой, тебе нужен воздух, — заявляет безапелляционно, а они только и могут, что снова смеяться.       Арчи — бессильно, потому что против этой стально-мягкой женщины не попрешь, Конрад — удивленно, потому что... ну... как?..       — Что?!       — Ох, Конрад, Ланселот вел себя очень бестактно.       — Еще бы, он выбил человеком дверь!       Арчи взмахивает ладонью. Рот его дрожит от смеха, и да, им всем трудно в это поверить, но они с Полли живы — и вот главное доказательство его подвига.       — Галахад, помилуйте, от этого зависели наши шкуры! Я спасал нас, как мог!       Полли поджимает губы. Закатывает глаза. Потом деловито трогает Конраду лоб, удовлетворенно цокает языком.       — Температуры нет. Ты идешь на поправку, и это замечательно, — говорит она, хотя догадывается, что ее абсолютно не слушают.       Арчи и Конрад все еще заняты смехом. И Полли при всех ее достоинствах ему проигрывает. Ведь — шутка ли! — Арчи Рид выбил человеком дверь (а потом выбросил его в окно и поджег целый замок, чтобы добыть документы государственной важности).       Они теперь на страже мира во всем мире. У них немного другие мораль и стандарты. Так что над этим можно посмеяться (чтобы не плакать).

***

      — По-моему, мы подружились.       — Думаешь?       Конраду запрещают курить. Не то чтобы Арчи видел его хоть раз с сигаретой — сам Оксфорд-младший авторитетно заявлял о такой склонности. Но теперь раз и навсегда нет. Врачи говорят, может плохо сказаться на его голове. Хотя дырка во лбу уже сошлась белесыми нитями, она все еще выглядит не ахти.       Как пустая глазница.       Как воронка от снаряда.       Арчи ежится каждый раз, когда натыкается на нее взглядом. Он почему-то чувствует вину.       — Да. И это приятно, — Конрад жует нижнюю губу, глядя, как он затягивается сигаретой. Почему-то врачам абсолютно плевать на запах сигаретного дыма в палате. Презабавно. — Ты интересный человек.       Арчи размышляет, как подобрать слова. Конрад и ему достаточно приятен. Они почти ровесники — Арчи старше всего на год и пять месяцев, он узнавал; у них много общих тем и много поводов для шуток. И в этом огромном поместье (как и в агентстве) они ближе всего по духу.       Так что это действительно очень _приятно_.       — Спасибо, — наконец выдыхает он; промозглый мартовский воздух из приоткрытого окна щекочет кожу. — Знаешь, — добавляет, слегка помолчав, — я перестал общаться с Ракли.       — Ракли? — на лице Конрада искреннее недоумение.       Он милый, когда не понимает, о чем речь. Да и в другое время он тоже. Милый. Необычный такой.       — Тот парень, что... — Арчи спотыкается о слова, вывозится в них, как в грязи, пытается отыскать верное. — Ну...       Сдается. Показывает пальцем себе в лоб.       Конрад понимает моментально.       И улыбается зачем-то вместо того, чтобы нахмуриться или отодвинуться подальше.       Потому что когда говорят о твоей смерти — это, вроде бы, не смешно.       — И слава богу, — шепчет он и замирает, пока в коридоре не стихают шаги. Время близится к половине первого, а у него, в общем-то, режим (не то чтобы Арчи это останавливало). — Было бы странно, если бы ты продолжал.       Арчи хмыкает.       — Да. Правда. Но я не люблю играть на два фронта.       Глаза Конрада в полутьме на мгновение становятся пугающе нечитаемыми.       Арчи почти успевает подумать, что сболтнул лишнего.

***

      — И ты хочешь сказать, что Распутин, — он едва дышит от смеха: тот бурлит в легких, перекрывает глотку, выдавливает слезы. — Что сам Григорий Распутин?..       Конрад, прислонившийся к каменному парапету, тоже смеется в голос. Когда он такой открытый и честный, то выглядит многим моложе, почти ребенком. Лучики-звездочки протянулись от глаз и до лба, расчертили красивую кожу. Дергается уголок чувственных губ. В расстегнутом вороте дышит урывками лебединая шея.       Арчи без понятия, почему обращает внимание на все это.       Нужно сморгнуть.       — Да, — наконец произносит Конрад и тут же прижимает палец к губам: они сейчас в поместье, не все слуги посвящены в дела его отца, а это значит, что стоит быть осторожнее. — Меня почти поимел Распутин.       Он показывает несколько фрикций, рассказывая о самой странной в мире драке в мельчайших подробностях. Арчи уверен, что сейчас лопнет от смеха. Смахивает челку, вылезшую на глаза, и едва замечает, как Конрад считывает это движение долгим и затуманенным взглядом.       — Усы тебе не идут, — внезапно переключается он.       Арчи лишь нетерпеливо отмахивается: в голове все еще пляшет Распутин, выдавая коленца одно путанее другого. Ему отчаянно нужно просмеяться.       Впрочем, поднявшись на следующий день, он первым делом отправляется бриться.

***

      — Тебя хотя бы поимел Распутин.       — Ох, Арчи, сколько можно? Тебе следует перестать.       — А меня, кажется, целый свет.       Арчи немного пьян и немного устал. Работа в агентстве набирает обороты: он перестает вчитываться в названия выкрадываемых госдокументов на третьем десятке. У него ловкие пальцы, а Полли (если он еще раз назовет ее по имени, то останется без яиц) — отличный стрелок. Они часто играют в поле как пара. Но это всегда тяжело. Сбегать от шальной пули — тяжело, видеть смерть — тяжело, знать о судьбе целого мира — пф, конечно, тоже!..       Иногда он заливает тяжесть вином. Арчи знает: выход не из лучших, но он солдат, и плакаться на чужом плече для него неприемлемо.       Конрад плакаться не предлагает. Конрад просто присаживается рядом на ступеньки крыльца в этом безлюдном и чертовски одиноком поместье. Пьет из горла. Не кашляя, не кривясь, не моргая. Потом хлопает по руке, оставляет ее там — теплую.       Такую живую.       Арчи немного устал. И немного пьян.       Поэтому он не успевает отследить, когда накрывает руку своей.       Конрад молча переплетает их пальцы.