.Chaotic.

— Что? —       Красная жидкость мажет по сухим губам, забираясь в трещинки кожи, стекает по подбородку и капает вновь. Во рту — привычный вкус крови, Чайлд уже не помнит, когда его покидал этот навязчивый привкус солоноватого металла. И вот он снова, становится только ярче, заставляя парня резко дернуться, ловя очередную каплю ладонью. Кровавое пятно расползается по ткани перчаток, но это последнее, что волнует рыжеволосого. Черт, как же не вовремя. Обычно такое случалось крайне редко, по утрам, но в последнее время моменты внезапного кровотечения лишь учащались, заставляя предвестника неловко извиняться и просить разрешения откланяться на время. Момент очередной слабости тела. Но сейчас парень не извиняется, только поспешно укладывает дорогой сердцу подарок обратно в деревянную коробочку, боясь замарать тот собственной кровью. Это произведение искусства не должно быть тронуто собственной чернью. Парень бегает глазами по столу в поисках какого-никакого платка или салфетки. И находит таковой. В чужих руках, которые учтиво протягивают ему ткань, Чайлд не может не принять ее. Только его пальцы потянулись к ткани, Чжун Ли уходит от чужого касания, аккуратно ведет платком сначала по ладони, в которую уже успела натечь небольшая кровавая лужица и даже перчатки предвестника не спасают, а следом прикладывает тот к чужому лицу, ловя не успевшую сорваться каплю. Тарталья замирает, понимая, что именно в данный момент волнительно задерживает дыхание. Такое трепетное касание. Одним хватало лишь одного вида крови чтобы почувствовать легкую брезгливость к и без того выглядевшему болезненно парню, другие, хоть и брезгливости не испытывали, прикасаться явно бы не пожелали. Моракс — другой. Одно его присутствие заставляет чувствовать себя не поломанной пешкой планов всевышних, его спокойный взгляд наполнен приятной холодностью и теплым пониманием. Тарталья по-настоящему боится, что однажды благосклонность богов сменится на звенящую жалость. Тогда рыжеволосый похоронит свои чувства.       Он ухаживает за ним, своеобразно, не открыто, но точно заметно. И предвестник с удовольствием ловит каждые крохи, впитывая их, стараясь отвечать тем же. Это все еще не любовь, это все еще не симпатия, это что-то, что другие загадочно зовут связью. Связью? А не придумал ли все это себе парень, словно наивный мальчишка, веря, что между ними есть хоть что-то больше редких встреч и взаимного телесного тепла? Чайлд хочет верить, что внимательный взгляд напротив будет с ним немного дольше отведенного ему времени. А сейчас — все еще чертовски сложно быть слабым в глазах другого. Чжун Ли знает, что человеческие тела хрупкие, но далеко не считает Тарталью слабым, осталось только самому человеку цвета заката это понять. — Сяньшен, сразитесь со мной. —       Вопрос внезапно разрывает повисшую меж ними тишину. Кажется, буквально секунду назад парень завороженно наблюдал за движением чужих рук, стараясь как можно быстрее остановить кровь из носа, глубоко дышал, а теперь предвестник решился вызвать на бой самого архонта, меняя направление их разговора совсем в иное русло. Забавное желание. А еще очень смелое, ведь далеко не каждый решиться бросить вызов богам. И, кажется, Чжун Ли оно ни капли не удивило, он его ждал, рано или поздно. Тарталья решил, что нужный момент именно сейчас. Что ж, если парень решил, значит так ему и быть. Мужчина позволяет молодым рукам перехватить кусочек ткани, а сам опирается спиной на спинку стула, подтягивая к себе пиалу с остывшем чаем. — Чайлд, это слегка… Неразумная идея в твоем нынешнем…— договорить ему не дают. — В моем нынешнем что? Состоянии? — Чайлд в первый раз за все их общение смотрит на старшего с презрительным прищуром.       Ну да, куда тягаться простому смертному по силе с самим божественным созданием. Смертному, который после каждого превращения готов выкашлять собственные легкие, и Чжун Ли это знает. Чжун Ли это видел. Что, неужели в старшем проснулась то мерзкое чувство, которое называют жалостью? Тарталья лишь весьма явно морщится на свои мысли, надеясь на обратное. Он хочет найти в чужих золотых глазах хоть что-то — либо подтверждение, либо опровержение, но не видит ничего. Неопределенность разъедает еще хуже собственных мыслей. Парень чуть расстроенно вздыхает, вторя примеру старшего, откидываясь на спинку стула, продолжая прижимать отданный платок к носу. — В твоем нынешнем положение, Чайлд. — Чжун Ли делает еще один глоток, прикрывая глаза. — Конечно, я не отрицаю, что, возможно, беру на себя излишнюю смелость, но тебе мало войны на границе? — — Войны за ваш народ, между прочим. Или… Нет, не может быть. — Тарталья с издевкой изгибает одну бровь, испытывающе наклоняя голову. — Или великий Гео Архонт боится проиграть смертному? —       Холодное золото узких глаз. Только после этих слов Моракс соизволил поднять взгляд, резко и быстро. Тарталья попал в нужную точку. Вот они вдвоем, никогда не обсуждали личных границ, чувствуя друг друга, словно их незримая связь была чем-то выше, чем обычные слова и разговоры. И с той же точностью они вонзают острые лезвия в волнующие другого моменты, умело зная, что именно надо сковырнуть. Грязный прием. Тарталья знает, что поступил грязно, от чего-то сейчас хотелось защищаться. Он ходит по тонкому лезвию, между полным доверием и враждебной наглостью, закрывая избитое нутро, ожидая, когда же архонту надоест играть с ним в отношения. — Я больше не Гео Архонт. Точнее, скоро перестану им быть, и ты знаешь это, Чайлд. — хорошо, что они вдвоем. Хорошо, что больше ни у кого нет возможности слушать их разговоры, хорошо, что Чжун Ли обладает достаточной выдержкой, точеной столетиями, чтобы не поддаваться на детские провокации. Он понимает каждую из них. Рыжеволосый — взрослый ребенок и в таком ребяческом выпаде читается весь он. Мужчина просто оставляет пиалу с допитым чаем на столе, не читаемо качает головой и сразу следом за своими словами поднимается со места. — Так сразитесь со мной. —       Чужая фигура возвышается над предвестником, знай Чайлд старшего чуть меньше, впору было бы предположить, что тот зол, раздражен или хотя бы просто задет наглостью рыжеволосого, но Тарталья понимает, что это не так. Его смелости нет предела, ведь тот поднимается следом, вставая на пути, хватая бога за руку. Моракс лишь бросает на того спокойный взгляд, говорящий намного большее, любых его реплик, молчаливо заставляя Тарталью разжать ладонь. Человек не понимает кого выбрал в противники. — Спасибо за чудесный вечер и плодовитый разговор, Тарталья. А сейчас я вынужден проститься с тобой и откланяться, меня ждет работа. —       И вот откуда в этом юном теле столько несгибаемой силы, столько энтузиазма и упорства прыгать выше головы и прыгать с мировым масштабом? Он ведь совсем мальчишка и такое натурально глупое безрассудство можно было списать на молодой возраст и отсутствие опыта, но у Тартальи тот имелся в достаточном количестве, так что творилось в голове у обладателя волос цвета пламени не вдомек было даже богам. Чайлд провожает статную фигуру взглядом, кусая губы, сдирая и без того кровоточащей кожи ее остатки. Моракс не сказал «нет», а значит, пусть и согласия не прозвучало, это был не отказ. Тарталье нельзя отказать. Парень чувствует, как по коже скатывается очередная красная капля, сжимает в руках платок, позволяя крови пачкать одежду, срываясь с подбородка. Какая сейчас разница в каком виде его заметят другие.

***

      На улице — теплый вечер и ранний закат, а парню скоро пора возвращаться на разбитую границу. В Ли Юэ почти всегда тепло, исключая чуть отдающих морозом редких дождиков. Тарталье здесь нравится. Нравится по утрам встречать новые солнечные лучи на почти безоблачном небе, вечером — провожать последние вспышки заката и наблюдать, как на улицах города зажигают рыжеватые фонари. Те редкие моменты, которыми ему удается переночевать в городе, он не желал тратить на тупой и спокойный отдых. Само определение «спокойствие» не вяжется с этим рыжеволосым хаосом. Парень подставляет бледное веснушчатое лицо ветерку и с довольством прикрывает глаза, чувствуя чужое присутствие рядом. — Тарталья. — — М-м? — парень откидывается назад — знает, что позади него уже стоят мужские ноги, а чуткие глаза наблюдают за взрослым ребячеством. Сидеть вот так на земле, перед домом Чжун Ли, слегка раскачиваться и капризно тянуть согласные — прекрасно. Чайлд поворачивается и все с теми же закрытыми глазами потирается о колено мужчины щекой. — Пойдем в дом, хочу, чтобы ты мне помог с одной вещью. Хорошо? —       Рыжеволосый распахивает глаза и устало кивает. Все его лицо — одна сплошная усталость, бледная и серая, но и отголосков той нет в его движениях. Он с легкостью поднимается на ноги, быстро отряхиваясь и следует за мужчиной в дом. Моракс заинтересовал его. Никогда ранее старший не просил его помочь, а эта неопределенность лишь подогревала интерес. Просьба необычна, что-то совсем не рядовое. Как только парень заходит в комнату увиденное заставляет застыть его в проеме двери. Аккуратные пальцы не торопясь расстегивают пуговицы рубашки, привычный пиджак уже висит на спинке стула, расстегнутая одежда оголяет крепкую грудь. Архонт прекрасен: в одежде и без, под светом бледного ночника и под яркими лучами солнца — всегда. Он уже видел эту мраморную кожу, без единой родинки, как бы Тарталья не искал не нашел ни намека на той, имел честь касаться ее жадными руками, голодно сжимать, прихватывая ту зубами, оставлять засосы, помечая тело божества. Но даже несмотря на это статная фигура мужчины заставляет парня вязко сглотнуть сладкую слюну, поджимая губы в непонимании. Тарталья уже далеко не пышущий гормонами подросток, он научился думать, ведомый не желанием тела, а головой. Но никак иначе юный мозг не мог себе объяснить, зачем Моракс прямо сейчас стягивает с себя одежду и, разделавшись с пуговицами, подзывает к себе парня, усаживая того на стул. Чжун Ли позвал его чтобы…

Чтобы заняться сексом?

— Сяньшен, я не…— — Минуту терпения, я все объясню, Аякс. Обещаю. — чужой голос- еще одна его слабость. Непозволительная, но такая желанная. Он хотел слушать его вечно, особенно, когда голос старшего становился таким, каким является сейчас. Негромким, низким, бархатным, ласкающим слух. Этому голосу хотелось верить, ему хотелось подчиняться, его хотелось любить.       Тарталья все еще привыкает слышать свое имя в устах другого. Моракс осторожен, зовет парня так, только лишь наедине, чаще — когда они дома, еще чаще — когда между ними нить волнительного напряжения. Чайлд чувствует себя слепым котенком, который тычется хоть куда-нибудь, ведомый зовущим голосом мамы-кошки. Он чувствует себя глупо, роясь в собственных догадках, ведь все они ложны. Чувствует, как сложно читать намерения божества. А еще чувствует тяжесть на собственных бедрах. Моракс удобно устроился на коленях рыжеволосого, придвигаясь к тому поближе. Чайлд перестал понимать что-либо вообще. Не понимал парень молча, не зная куда деть собственный взгляд. Перед ним — выдержано вздымающаяся от дыхания грудь, плоская, желанная и на столько близкая, что не отклонись он чуть назад уткнулся бы в ту носом. Слишком близко. Слишком интимно. У Тартальи горят кончики ушей от прилива краски, однако тот не упускает возможности расположить ладони на бедрах старшего, жадно сжимая те сквозь ткань штанов, Чжун Ли смотрелся в разы лучше без них. Рыжеволосый терпеливо ждал объяснений, поднимая взгляд вверх. О боже, лучше бы этого не делал. Сидя на коленях младшего, уверенно и без стеснения, в расстегнутой рубашке, глубоко, размеренно дыша, зачесывает волосы назад, без единой капли смущения смотря на предвестника с величественным прищуром. Чайлд сглатывает вновь. Ему кто-нибудь скажет, что происходит или нет? — Думаю, тебя пригласят присутствовать при передаче гнозиса, которая состоится в скором времени. —       Чайлд кивает, подтверждая, позволяя чужим рукам спокойно перехватить свою руку. — Хочу, чтобы это сделал именно ты. Достал сердце. —       Тарталья не понимает, изгибает в немом вопросе бровь. Сделал что? Забрал гнозис? Нет, этого не осуществить, ведь была четкая договоренность с Синьорой, да и смысл? Забери сердце Бога Чайлд, его все равно пришлось бы отдать в руки старшей предвестницы, ведь парень — лишь исполнитель. Он — лишь огромная боевая мощь, сильный выпад в сторону численного и технического преимущества войск Фонтейна, а сердце нужно Царице как можно быстрее. Тарталья останется тут, исполняя оставшуюся часть контракта Цисин, а Синьора отправится на родину с хорошими известиями. Все как и было запланировано. Не в силах Чайлда изменить правила, не в полномочиях Моракса диктовать измены в сути договора, заключенного ранее. Да и стал бы сам Бог Контрактов этим заниматься? Точно нет. Предвестник хмурится, из его взора уходит важная деталь. В это время темная макушка утыкается в широкое плечо лбом, отвлекая, вновь ерзая на коленях, а устроившись окончательно прижимает ладонь рыжеволосого к груди. — Я. — ему снова не дают договорить.       Ладонь парня лишь сильнее вжимают в кожу, на ощупь — даже слишком горячая и это чувствуется сквозь ткань привычных перчаток. А потом происходит, кажется, невозможное. Рука Тартальи проходит через кожу, погружаясь в теплое нутро. На месте соприкосновения плоти появляется слабое свечение, мигающим блеском обводя края расхода бархатной кожи. Только рука вошла ровно по кисть, давление со стороны архонта прекращается под прерывистый вдох. Чжун Ли цепляется за одежду младшего, крепко, сильно сжимая ткань в ладонях, неуютно водя лбом по плечу. Чайлд замирает. Все слишком странно. Его ладонь прямо сейчас погружена в грудь пока еще действующего бога, а этот самый бог, чуть ли не задыхаясь, цепляется за его одежду. Кожу опаляет горячим теплом, а чувства не передать словами. Все ощущения какие-то нереальные. Сейчас все это происходит не с ним и совершенно точно во сне. Чжун Ли решился доверить извлечение гнозиса простому смертному. Безумец. Рыжий хаос не решается двигаться, натягивается подобно струне, второй ладонью чувствуя, что напряжен не один он. Все тело Моракса замерло, стараясь не шевелиться даже при вдохе, под одеждой напрягались мышцы, а ноги крепко сжимали чужие бока, хватаясь за младшего всем, чем только можно. — Аякс…— очередной млеющий вдох задыхающимся голосом. — Ради всего свя… Черт, просто не медли. —       Тарталья никогда не слышал, чтобы Чжун Ли ругался. Ни в злости, ни в шутки — никогда. Слышать ругательства из его уст, как минимум — странно, как максимум — отрезвляюще. Чужие слова выводят из оцепенения, заставляя проморгаться и толкнуть руку вглубь. Он же догадливый мальчик, верно? Тарталье остается только догадываться каково это, больно или просто неприятно. Он не в силах забрать чувства архонта себе, но в силах побыстрее все закончить. Звуки рядом с ухом напоминают скулеж, тихий такой, сдавленный и абсолютно хриплый. Чжун Ли лишь сильнее хватается за чужое одеяние, позволяя протолкнуть в себя руку по самый локоть, раскрыть внутри ладонь, ощупывая точеную фигуру сердца Бога. Неприятно, сравнимо с тем, как на живую неумелый врач копается в твоих органах. Сдавливает легкие, нажимает на горло, разрывая нежную плоть изнутри, но не калечит, лишь издевается, играючи рассматривая внутренности, перебирает их, смешивая все в мерзкое месиво. Мораксу становится дурно, но он не жалеет и секунды о своем решение. Сделать все самому было бы в разы быстрее, в разы легче, но это его контракт доверия. Из раза в раз Тарталья ему открывается, порой не желанно, но доверчиво. Показать перед кем-либо свою слабость –для него смертельный приговор, подписанный кровью, его кровью и подкрепленный гниющим нутром. Моракс распишется рядом, вверяя в руки смертного то, что не один верховный адепт не сделает, даже не подумает. Безумие — прерогатива Чайлда, неужели Чжун Ли так легко поддался заражению неизлечимой болезни под названием «хаос». Он творят безумие, лепят его собственными руками, подобно глиняному горшку, и пьют из него, не обжигая. Мужчину аккуратно подхватывают под спину, прижимают к себе, быстро, но далеко не резко вытаскивая небольшую шахматную фигурку из бледной груди.       Гнозис. Сердце Бога, что отличает адептов от богов и сейчас тот в руках мальчишки. В руках предвестника средних размеров шахматная фигурка, источающая слабый свет, ровно такой, какой был меж ними секундной назад. Тарталья, не медля и секунды, просто отставляет тот в сторону, как ненужную вещь, вжимает в себя чужое тело, аккуратно поглаживая. Для человека намного важнее существо, сидящее у него на коленях, чем фигурка политической борьбы и объект желания его Богини. В ладони — все еще жар чужого нутра, под касаниями — расслабившийся оплот спокойствия, который медленно и верно приводит свое дыхание в норму. Парень зарывается рукой в волосы, трогает взмокший затылок и без капли стеснения касается колючими губами чужого виска. Человек не способен в полной мере оценить поступка, не способен до последней крупицы понять, насколько то серьезный шаг, но рыжеволосый старается. Сердце предательски щемит от оказанного доверия и переполняющей его нежности, откуда только в убийце столько чувств. Но ему доверили. Доверили нечто большее чем просто душа. — Сяньшен, вы в порядке? —       Если бы парень не так медлил было бы лучше. Если бы Тарталья более смело погрузил свою руку в грудь бога и забрал сердце, было бы лучше. Если бы Моракс делал бы это сам, было бы лучше. И много-много мелких «но» при которых было бы лучше, при которых бы не было подступающего к горлу комка тошноты, кружащейся головы и проступившей испарины, но Чжун Ли уверенно и твердо кивает, сглатывает и жмурит глаза, прогоняя головокружение. Доверие бога — нечто большее, чем признание в любви.

***

      Передача сердца состоялась в назначенный час в назначенное время, все четко по договоренности. И ни один из ее участников не смел опоздать. Контракт есть контракт, сделка есть сделка, работа есть работа. Кто решится нарушить хоть малую договоренность в сделке с Богом контрактов? Минимум - опасно, максимум- смертельно опасно. Вышестоящие органы и правда сочли мероприятие достаточно серьезным, чтобы обязать Чайлда присутствовать средь темных стен, стоя в ряду со своими сослуживцами. Рыжеволосый не может для себя решить кто здесь по-настоящему лишний: он или все остальные рядовые солдаты? В идеале — все. Все они должны быть прямо сейчас на границе, а не наблюдать момент, как светящийся гнозис переходит из рук своего владельца в изящные руки хитрой женщины. Чжун Ли смотрится невероятно. С своей статной осанкой, плавными движениями, беспристрастным взглядом и полной уверенностью. Предвестница смотрится не хуже, они здесь к месту, они должны быть тут. А должно ли быть тут исполнительное оружие в лице огромного монстра, притаившегося в темном углу, словно подкроватный монстр, незримо существующий. Просто существующий. Тарталья здесь правда лишний. Не его профиль все эти официальные встречи, важные люди, изысканные фразы и. — Тарталья. — Женский голос звучит громко.

Синьора.

      Было бы в распоряжение парня чуть больше мимики, тот бы нахмурился с недовольством, а пока — только поднимает горящие глаза на девушку, ловя молчаливые указания. Глаза с блеском довольства — встреча окончена. Кивок в сторону — мы уходим. Элегантная улыбка без привычной профессиональной язвы — встреча прошла более чем успешно. Совсем скоро та вернется в Снежную с хорошими новостями, пока чайлд останется здесь, исполнять оставшуюся часть контракта. Совсем скоро она будет на родине. Как давно он не видел родных.На подобных мероприятиях рыжеволосый хаос все чаще плавал в собственных мыслях, стараясь окончательно не терять голову. Чёрная липкая чернь лезет из сердца прямо в голову, заявляя свои права все смелее и смелее. Тарталья теряет себя, парень старается думать трезво, он старается оставаться собой хотя бы здесь. Его присутствие слишком ненужное, он бы мог был быть в разы полезней средь влажного алого поля агонии и людских мучений. — Аякс. — огромная морда резко реагирует на чужой голос, ища средь темноты безоконных стен.

Чжун Ли.

      Моракс вскидывает ладонь, и Тарталья не может устоять перед тем, чтобы не ластиться под нее, аки огромный кот. Жест властный, а парень с удовольствием склоняет голову перед чужим величием. Все уже успели покинуть помещение, а одиннадцатый привычно ждет, собираясь выходить самым последним. Сначала все остальные — потом он. Так безопасно. Так гласят его личные инструкции. Только вот… Кто выберет вернуться в свою серую повседневность, когда тебя требовательно оглядывает жидкое золото. Чайлд привычно опускается на колени перед божеством, дабы хоть как-то быть с ним одного роста, однако даже этого слишком мало. Но, склоняя голову, Тарталья делает достаточное, чтобы Чжун Ли накрыл ладонями пластины, скрывающее лицо, любовно огладил стыки и, наконец, приложился к ним губами. Действие по своей сути максимально бесполезное, ведь Тарталья не ощущает этих чувственно-аккуратных касаний, да и о какой чувствительности идти речь, когда твое лицо покрыто жесткой броней. Только смысл в этом есть для них двоих — их маленькое таинство. Вокруг — тихо и темное, типичная атмосфера золотой палаты. Вокруг — тяжелое дыхание монстра и почти неслышимое шуршание одежд. Бездна внутри вскипает, бурлит, заинтересованно скрипит, давая волю огромным рукам, что властно сжимают мужскую талию. Не терять самообладание. Держать голову трезвой, но та лишь больше вязнет в болоте, горящего внутри огня. — Сяньшен… Это плохая идея. — дыхание тяжелеет, а парень вязко сглатывает. — Если ты. Вы продолжите. Я не смогу остановиться. — — Так вперед. —       Кончики волос вспыхивают золотом, вторя глазам. Весь он — светящее величественное нечто, даже без гнозиса в каждом чужом движении читалась огромная сила. Мужчина медленно расстегивал пуговицы своего пиджака, следом рубашки, скидывая последнюю с плеч. Сколько возвышенного аристократизма в движениях этих длинных пальцев, Тарталья не может не залюбоваться. Он, не сдерживаясь, тычется огромной мордой в чужой висок, влажно лижет щеку, позволяя рукам архонта поймать его язык. Голые ладони ведут по мягкой, бархатистой плоти, не боясь испачкаться в слюне. Ладони нежные, не шершавые и совершенно черные с золотистыми прожилками. Золото рисует витиеватый узор на кистях, поднимаясь вверх, останавливаясь в плечах, где отступает чернота, горит, наполняя мрачность комнаты теплым светом. Большой язык лижет место меж пальцев, довольно урча, смакуя вкус измененной кожи. Чайлд полыхает, горит смертельным огнем, сходя с ума. Между ними здравым зерном разума должен был быть Чжун Ли, явно не Чайлд в котором безумие плещет вместо крови. И раз Моракс позволяет этому происходить, значит все так, как и оно должно быть. — Чайлд, терпение. Дай мне снять с себя одежду, мы же не хотим, чтобы ты ее порвал. —       Тарталья лишь недовольно выдыхает. Его руки, нет, его лапы сейчас слишком грубы и огромны, чтобы смочь аккуратно стянуть с Чжун Ли одежду, ускоряя процесс. А значит парень остается съедаемый своим собственным нетерпением, изредка проводя языком по чужому телу, твердым мышцам рук, спины. Весь Моракс — идеальная скульптура из камня, вечная и прекрасная. Предвестник — самоназванный почитатель прекрасного. Палата не самое лучшее место для их игрищ, но те слишком нетерпеливы, чтобы позволить здравому смыслу переместить их в скрытое пространство. Никто их сейчас точно не потревожит, а кто рискнет — будет растерзан нетерпеливым существом. — Я помогу нам сейчас немного. — спокойно констатирует факт мужчина, привлекательно ведя ладонью от изящной шеи к подтянутому животу, чуть ниже пупка.       Вместо человеческой руки должен быть его, Чайлда, язык. Чайлд должен прямо сейчас касаться божественного тела, однако строгие глаза, не разрешают ему двигаться. Только смотреть. Ожидать безмолвного «можно», совсем скоро загорающегося в глазах. Чжун Ли играет, показушно выгибает поясницу, пока внизу собственного живота вспыхивает элемент гео. Не простая приблуда, в их случае — прямая необходимость, для сохранения хрупкого людского нутра. Они безумны в своем желании, они безумны в своих идеях и полуслепом принятие, решимости, но не слепы в последствиях своего хаоса. С этой меткой спокойнее, Тарталье уж точно, странно, что именно рыжеволосый смерч чаще, чем кто-либо говорит «нет», прерывая их желания.       Моракс не слишком смело опускается на пол, касаясь голыми коленями ледяного каменного пола, щекой — тонкой ткани плаща — настоящая роскошь удобства, что они сейчас могут себе позволить. От прохлады бегут мурашки, их ловят такие же прохладные, царапающие руки. Сейчас не нужно видеть каким взглядом сейчас следят за каждым его действием. Словно желая запечатлеть навсегда в своей смертной памяти, Тарталья забывает даже моргать, только возбужденно сглатывать, наблюдая, как стройные бедра разводят колени, открывая монстру все свое нежное нутро. Откровенно и интимно. Без стеснения и страха — истинное доверие. У предвестника нет даже секунды на раздумье, иначе то было бы предательством. Огромный язык тонким кончиком ведет на пробу меж ягодиц, касается яичек и поднимается вновь, с некоторой нерешительностью продавливаясь в дрожащее колечко мышц. Моракс слышно выдыхает.       Горячо, влажно, совсем немного щекотно. У Чжун Ли перехватывает дыхание от такой трепещущей аккуратности и вместе с тем особенного напора. Только в этой рыжей бестии элегантно связаны осторожность и вместе с тем безголовое безумное, животная жажда и крайняя опасность. Моракс точно безумец. Безумец, который рвано хватает воздух, ощущая, как огромный, влажный язык наполняет его. Юрким кончиком ощупывает нежные стенки, пробирается все глубже и глубже, пока сам мужчина не ощущает грубые лицевые пластины кожей чувствительных ягодиц. А Чайлд не останавливается, тянется все глубже, стараясь заполнить все пространство собой, достать до всех скрытых точек, а находя таковую — начинает давить, навязчиво гладить, вымазывая в вязкой слюне. — Чайлд… Хватит. — Голос звучит хрипло, колени дрожат от возбуждения, а живот распирает не только весьма осязаемое нечто, но и тяжелое желание, камнем сдавливающее все внутренности.       Хватит мучать, хватит заставлять изнывать, хватит дразнить столь желанным и столь близким. Его колени дрожат. Натурально дрожат от переполняющих его чувств. С Тартальей всегда все становится «слишком». Слишком хорошо, слишком жарко, слишком возбуждающее, слишком. Моракс не сдерживает тихий стон, когда язык покидает его тело, трясется от ощущения холодной пустоты, вскидывает голову, крепко жмуря глаза. Он объят пламенем, он натурально горит, подобно высокопроцентному спирту, но даже так желает большего всем своим несуществующим сердцем. Кажется, жадность все же заразительна. Иначе нельзя никак иначе объяснить теплеющий внутри трепет, когда над самым ухом разносится почти животное рычание, когда в загривок тычется нечто огромное, валящее тяжелым дыханием и способное перегрызть его шею прямо сейчас. Монструозное. Тарталья крайне огромен в этом мерзком своем облачении, которое вжилось в его нутро, стало более родным чем бледнота человеческой кожи. Чжун Ли желает его любым. Гнется, прижимаясь щекой куда только достанет, ровно до момента, пока на затылок не ложится тяжелая громадная ладонь и не вдавливает обратно в пол. Вот же властный малец. — Сяньшэн. — голос гремит низким громом, хрипит и рокочет в нетерпении. Его не хватает на большее, да и действия говорят намного правдивее слов.       Чудовищно крупная головка мажет предэякулятом по и без того влажной коже, игриво трется, скользя вниз между бедер, проезжаешь по поджатым яичкам и налитому кровью члену. Дразнит. Как только у него самого хватает терпения на подобные шалости. Чжун Ли же еле хватает, чтобы держать сознание в ясности, а ягодицы высоко поднятыми. И, конечно, его не хватает на сдерживание сиплых стонов — любое касание к возбужденной коже ощущается предельно ярко. Чайлда хочется материть, Тарталью хочется с зависимостью наркомана желать, а Аякса хочется любить, пока этот самый Аякс с гортанным, страшным рыком, толкается в узкое, горячее нутро. И больше у Моракса нет сил даже выстанывать короткие реакции, только в вихре чувств распахнуть рот, глаза, крепко удерживаемый тяжелой фигурой. Инстинктивно хочется уйти от проникновения, но желание намного сильнее, кричит, заставляет двигаться на встречу. Однако абсолют тут только создание бездны, которое на любое трепыхающееся движение рычит, не дает двигаться, ставя во внимания только собственное желание.       В голове и Тартальи — мерцающее марево, по венам течет только желание в чистом виде и только полупрозрачный огонек мелькает в сознании, заставляя того двигаться медленно. Тело под ним — горячее и доступное, на все готовое, его, но парень не может предать обещание данное самому себе. Движется не спеша, даже несмотря на подготовку проникновение давалось крайне тяжело. Мужчина сипло скулит, скребет ладонью по холодному полу, прячет лицо и закрывает глаза, стараясь расслабиться. Но только как можно расслабиться, когда в тебя проникает огромный член, натягивая кожу до предела. Предел. Это точно его предел.   — Сяньшен. — слова едва различимы в этом туманном голосе самых низов. — В порядке? — — Д-да. Просто. — Моракс крепко сжимает кулаки, облизывая губы и вновь тихо скуля. — Просто продолжай. —       И Чайлд последним движением резко входит до конца. Собственные бедра касаются чужих, уши с довольством пьют захлебывающийся жалобный звук, а ладони жадно впитывают чужую дрожь. Он делает глоток дорогого вина, но раз вкусивший больше никогда не сможет утолить свою жажду, даже если иссушит все бочки. Тарталья страдает жаждой, а Моракс — его алкоголь. Пьянящий только своим существованием. Огромная морда тычется в плечо, лижет влажно и успокаивающее. Хочется вгрызться острыми зубами прямо в фарфоровую кожу, языком прочувствовать сладкую кровь, измазывая в ней острые когти. Мужчина судорожно сжимается вокруг огромного члена, дрожат даже его внутренности, стараясь привыкнуть к чужим размерам. Он сходит с ума, он теряет свой разум в режиме настоящего времени, плавясь под жарким напором. Забывая дышать, ловит касания, принимает чужую громадную любовь. Он словно хрупкая статуэтка в чужих руках. — Прошу. Н-не медли. —

Предвестник и не собирается.

— Чувствуете это? —       Свободной ладонью касается чужого неестественно натянутого живот, давит на тот костяшками, чуть выше пупка, и сыто урчит, ощущая свои же касания сквозь тонкую кожу. Моракс не астенически-худой, он стройный и подтянутый, спортивный. Но все же далеко не худой, однако это не мешает животу искусственно наполняться, двигаться, вторя движением внутри. Сумасшествие. Как же глубоко в нем Чайлд. Они тонут в этом хаосе вместе с грубыми толчками, громкими стонами, играющими мелодию совместно с низким дыханием, укусами и неконтролируемой дрожью, и оргазмами, кроющими одним за другим. У Чжун Ли нет сил держать ровно колени, те предательски разъезжаются, отдавая всю власть над телом в руки жадному чудовищу, не знающего усталости. У него нет сил дышать, Тарталья забирает у него даже те редкие вдохи, хватая мужчину за шею, направляя голову вверх и толкаясь в пересохшие губы языком, вылизывая, целуя, проникая в рот и уже привычно наполняя собой. Поглотить, наполнить, присвоить все возможное себе. Пользоваться, использовать, забирать. Его личное божество, его личная религия, его личный хаос.

У Чжун Ли темнеет в глазах.

***

      Ему дана отсрочка длиной в 5 дней. Целых 5 дней спокойствия и отдыха, которые Чайлд мог бы посвятить себе, прогулкам и познанием достопримечательностей портового городка, прекрасное время. Для всех кроме Тартальи. В его случае отдых — это непозволительная роскошь и лишь брезгливый тычок со стороны его руководства в его же слабость. «Ты слабеешь, Тарталья Чайлд, нам не нужны проколы с твоей стороны. Восстанавливай силы, вот тебе «заслуженный» отдых.» Такой был посыл. С одной стороны — чудесно, о тебе беспокоятся, ты им нужен, а с другой — они лишь хотят, чтобы такой ценный кадр исправно выполнял свои поручения, без права на ошибку. Зачем им сломанная кукла, которая будет не в состоянии делать то, что от нее требуют? От одной мысли становится скверно. Мерзко от собственной слабости, от этого уродливого и слишком уязвимого тела. Он тренируется, изматывает себя вновь и вновь, глотает по утрам, когда никто не видит, обезболивающие, аналог которым нашел тут, в Ли Юэ, но, чтобы он не делал, он никогда не сможет остановить скверну, что пожирает его изнутри. Осознавать, что ты гниешь заживо страшно.       Целых пять дней, а Тарталья вновь за городом, на импровизированном тренировочном поле. Относительно недавно юноша нашел себе достойное развлечение — лук. Лук и стрелы, которые особо никогда тому не давались, но Чайлд упорством и трудом овладел им в достаточном мастерстве, чтобы, не боясь, брать тот на поле боя. Приятно осознавать, что побежденные враги повержены тобой оружием, которое делает тебя слабее. Еще один способ самоутвердиться. Парень натягивает тетиву, грубые пальцы крепко сжимают тонкий твердый шнур, от мозолей на пальцах не спасают даже перчатки, и пускает стрелу. Прямо в пришедшего мужчину, который остановился в нескольких десятков метров от него. Стрела пролетает в миллиметре от чужой кожи, лишь немного задевая ухо, этого достаточно, чтобы небольшая царапина намокла, позволяя совсем маленьким капелькам крови показаться наружу. Тарталья цыкает, закатывая глаза, и доставая новую стрелу, возвращает свое внимание к мишеням. — Вы должны были не позволить мне вас ранить, сяньшен. — с упреком произносит младший, когда Моракс подходит к тому ближе, потирая зудящее ухо указательным пальцем. Он все же пришел, но рыжеволосый хаос никогда не признается, что с нетерпением ждал чужого прихода. Ждал и верил, что старший все же примет его предложение и не заставит сгорать в нетерпении слишком долго. Что ж, ожидания оправдались. А еще парень не признается, что от чужого присутствия становится в разы спокойнее, даже когда все внимание сосредоточено на цели и Чайлд не видит Чжун Ли. — Ты бы не стал целиться в меня в серьез, Чайлд. Не сейчас. — Моракс прижимается со спины, говоря размеренно, словно с ребенком, щурится, всматриваясь в место, куда целиться Тарталья, и легким касанием приподнимает чужой локоть. Тарталья отпускает тетиву. —А еще ты прямо сейчас винишь себя за то, что все же задел меня. — Чжун Ли делает шаг в сторону, одобрительно щуря глаза. Тарталья попал в цель, не просто попал, а этим выстрелом вогнал стрелу в уже имеющуюся на мишени.       Парень хмурится, его читают как открытую книгу. Всегда читали или же сказывается их близость? И вот на кой черт Чжун Ли говорит об этом с такой невозмутимостью, словно это всеми известный факт? Он опускает лук, разворачиваясь в сторону мужчины, который уже успел стянуть с себя пиджак, аккуратно уложив тот на ближайший камень, и сейчас разминал плечи, расхаживая по периметру. Он правда надумал драться. Бывшему архонту ничего не стоит сразить смертного, однако Моракс подходит к этому тренировочному бою со всей своей ответственностью. Кажется, Тарталье нагло и весьма явно льстят. Ему нравится эта лесть. Хотя, дерись Моракс не в полную силу, такой опытный боец, как Чайлд бы это точно заметил. Раскусил бы того с первых же секунд, с них же и прекратил бой. Чужие поддавки — хуже оскорбления, он не нуждается в жалости, он не нуждается в половине силы, он хочет все и сразу, а если проиграет — будет знать, что проиграл, делая все возможное и проиграл действительно сильному противнику. Соглашаясь на этот бой Чжун Ли понимал все от и до. Чайлд уже разогрет, он находится тут последние часа два, может чуть больше, в любом случае этого достаточно, чтобы парень мог позволить себе сесть на траву, облокотившись на камень. Наблюдать за движениями старшего становиться отдельным личным фетишем, зрелищем, которое доступно лишь одному человеку во всем Тайвате. Чжун Ли тянет руки, ноги, разминает шею, давно у него не было подобных развлечений. А рыжеволосому кажется, что чужие брюки слишком узки для данного действа. Если те не порвутся во время — следует целовать руки мастеру, что их изготовил и добился подобной прочности. — Готовы? Знайте, я не буду сдерживаться. — молодой голос звучит звонко, вызывающе. Он подтверждается яркой ухмылкой. Чайлду в разы лучше с улыбкой, чем без.       Моракс материализует копье в руках, крепко сжимая рукоять и кивает. Смысла растягивать больше нет. Мужчина прекрасно знает, что рыжеволосый хаос не будет сдерживаться, это не в стиле одиннадцатого предвестника. Парень каждый раз отдает всего себя, сливаясь с боем в одно целое. И нет больше разделения на бойца и битву, есть одно опасное и кровожадное действо, захватывающее одним только своим видом. Архонт долго наблюдал за чужим боем, долго и чутко, первые недели прибытия Чайлда не упуская не одного дня военных действий. Он бы не стал вмешиваться, но увидеть воочию, удостовериться в действиях своего народа он не мог. А еще он успел выучить вдоль и поперек чужое ведение боя, чужие выпады, элементы неожиданности, резкие броски и фигуры, что мог создавать юный боец грамотно используя дарование Гидро Архонта. Интересно, дорогая подруга, какого это когда твои же силы идут против твоих же планов? С одной стороны, знание чужой тактики несомненный плюс и выигрышный билет в бою, с другой — Тарталья умеет удивлять. Весь его стиль — хаос. Хаотичность — это даже не его имя, это он сам, и кто знает, чем собирался удивить рыжеволосый на этот раз. К тому же, не стоит забывать, что разные тела дают разные возможности. Одно дело, когда перед тобой огромная махина, другое — Чайлд в своем настоящем обличие.

***

— Вы поддались. — это не вопрос, это лишь холодное изложение факта, который парень выбрасывает изо рта с горьким ядом и презрительным прищуром. Он недоволен, он ожидал большего и знает, что ему могут дать больше, но по какой-то причине не дают.       После недолгой стычки, Чжун Ли оказался прижал лопатками к земле — с нравом Чайлда долго растягивать бой точно никто бы не стал. Просто бы не смог. Совсем рядом — водяной клинок, воткнутый в землю и лишь немного задевший щеку мужчины. Из тонкой линии царапины неприятно тянет подсыхающей кровью, но это ничто в сравнении с тяжестью юношеского тела, которое вполне удобно расположилось на самом архонте, не давая тому возможности подняться. Конечно, только в теории, и Мораксу вполне нравилась эта теория. — Это не так, Чайлд, ты выиграл этот бой. — и Чжун Ли почти не врет, смотрит на того расслабленно, без грамма усталости. Этот бой для архонта лишь шуточная показушность. Этот бой стоит совсем далеко от настоящей битвы, но на то он и тренировочный. Моракс бы ни за что не сражался бы в таких условиях в полную силу. Это простое расточительство энергии и человеческого ресурса Тартальи. — Так. — Моракс никогда не слышал, чтобы Тарталья так рявкал. Зло, словно нахохлившийся хищник. Обычно его голос был пусть и не спокойным, но наполненным совершенно противоположной эмоцией.       Монстр внутри парня негодует, зверь завывает и скребет душу сомнениями и недостатком дозы адреналина, он хочет соперничать с богом. Рыжеволосый морщит нос, жест брезгливой злости, но мужчина под ним находит что-то очаровательное в том, как покраснело привычно бледное лицо парня, казалось, даже почти незаметные веснушки обрели свой природный цвет, а не эту серую тусклость. Тарталья расцветал в драке. Становился живым и неприступным огнем и в этом было что-то необычайное. Даже в этих горящих нездоровой жаждой глазах, по-звериному тяжелом дыхании. Парень, не получив дальнейшего ответа, закатывает глаза и поднимается с чужих бедер, заставляя водяной клинок раствориться в воздухе. — Еще раз. —       Земля под ним — холодная, пусть та и целый день прогревается теплым солнцем. Белая рубашка уже безнадежно измазана песком и травой, хотя ту все еще можно попробовать отстирать. Чжун Ли с неохотой поднимается, отряхивает брюки легким жестом. — Чайлд, я не буду этого делать. — Тарталья зол. А еще в нем закипает кровь вместе с адреналином — гремучая смесь. Моракс чует вокруг парня опасную ауру. Она вихриться, сгущается, веет легким убийственным холодком, ровно таким, кой он почуял в первую их встречу там, на границу. Что же, все начинает выходить за рамки обычного тренировочного боя и мужчина это предвидел. Парень не будет удовлетворен своей победой, он не будет доволен своим проигрышем. Он будет желать сражаться до последнего, как машина, у которой обломали рычаг остановки.       Чайлд, ныне стоявший к Чжун Ли спиной, резко разворачивается и пускает стрелу — вот он его жест непреклонности. На этот раз целится ровно в чужую грудь. Чжун Ли ничего не стоит увернуться, он прекрасно знает, что на этот раз парень не боится ранить, не боится стрелять и делает это специально, выводя противника на ответную агрессию. Мужчина ее не дает, успевая вовремя перемещаться в стороны, держа расстояние, но пару быстрых атак мажут стрелами и водяными клинками по коже, разрывая рубашку в клочья. Надо же, он парой минут ранее раздумывал над тем можно ли спасти этот кусок ткани или легче будет сразу выкинуть, однако, Чайлд решил помочь ему в принятии решения. Движения становятся быстрее, выпады опаснее, рыжеволосый даже не думает прекращать, разгоняясь лишь сильнее. Чжун Ли хмуриться, успевая следить за чужим телодвижениями, вот же несносный мальчишка, тем не менее, мужчина все так же не отвечает на чужое желание боя, лишь защищается, во время парируя удары собственным копьем или уворачивается, не желая повредить человеческую оболочку. Между ними — настоящая драка, вихрь эмоций и чувств, инъекция экстрима. Чжун Ли все меньше нравится происходящее, а божественное чутье никогда не подводит. Секундой силуэт парня вспыхивает фиолетовым, по нему проходит электричество и быстрой вспышкой света тот приближается к мужчине. Слишком близко, чтобы Моракс мог отпрыгнуть в сторону и слишком ярко, чтобы тот мог разглядеть направление чужого удара, чтобы отразить то копьем. Черт.       Вокруг мужчины не менее яркой вспышкой загорается золото, окутывая и окружая — один из многих приемов Властелина Камня. Рыжеволосого отталкивает волной энергии, откидывая того в сторону. Удар резкий и неожиданный, его Тарталья точно не ожидает от того валится на землю, проезжаясь по той. Сложно увернуться от ударной волны, когда ты уже в воздухе. Камни, щебень, песок и холодная, жесткая земля, все это совсем не то, чего ожидает тонкая кожа, которая быстро рвется в районе виска, лба, позволяя красной линии стечь вниз и окрасить бледную щеку в красный цвет. В его жизни слишком много алого: на руках, по самый локоть, на теле, перед глазами, вся его жизнь — кровавая бойня. Тарталье хватает маленького мгновения, чтобы вновь вскочить на ноги, чувствуя, как ощутимо кружится голова. Кружится, кружится, кружится. Его хорошо приложило об землю, однако парень в восторге. Ребяческом и совсем детском. Его сочли достаточно опасным, его сочли достойным того, чтобы бывший архонт посвятил ему тяжелое дыхание и блестящее от пота лицо.       Моракс смотрит на того с легкой настороженностью. Что еще ждать от юнца, который прямо сейчас едва стоит на ногах от хорошего удара по голове и усталости, которая накапливается в нем уже не первую неделю? Да все, что угодно. Прямо сейчас Чжун Ли думает, что тот похож на дикого зверька, у которого в крови заложено защищаться. Все в Снежной такие? Его нужно приручать, с ним нужно вновь и вновь лезть голыми руками в кипящее молоко, только тогда он поймет, что он достоин чужого внимания. Только тогда он примет. Мужчина вытягивает вперед руки, позволяя Тарталье шатающе подойти поближе, опираясь на яшмовый щит лбом. Кровавым. Оставляя на полупрозрачной поверхности не менее кровавое пятно и счастливо улыбаясь сухими, изорванными губами. Чайлд по-настоящему доволен. Парень смело переносит весь вес своего тела вперед, зная, что теперь его встретит не холодная поверхность щита, а теплые, человеческие руки, крепко прижимая к себе. — Пошли, тебе нужно отдохнуть. — И Моракс знает, что сейчас и только сейчас перечить ему не будут.