.Chaotic.

      Потеряться на балконе одной из многочисленных надземных террас сейчас слишком легко. Их фигуры скрывает тень, фонари, украшения, коими изобилует город, а еще всеобщая паника. Гео архонт мертв. Зверски убит прямо в священный день, день, когда люди желали получить надежду, напутствия Властелина, а получили его труп. Их Бог мертв, действительно мертв и больше нет надежды на всевышних. Людей окутывает страх, своими мерзкими, склизкими лапами вовлекая в свою пучину и только лучшие смогли найти средь этой паники себя. Смогли глубоко вздохнуть, оглядеть нуждающийся народ и взять все в свои руки — расслабляться нельзя. Дать семечку страха и недоверия благодатную почву, дать пустить свои корни глубоко внутрь, оплетая каждую живущую душу — значит проиграть, а цена проигрыша сейчас слишком высока. Только вместе, только четкими планами и холодной расчетливой рукой должны сейчас управляться люди, им нельзя дать отравленному зерну взойти, пока на их границе идет война.       Воля Небес умело делает свое дело, отдавая приказы, но даже слыша ее уверенный тон на улицах не утихают взволнованные, испуганные переговоры. На площади уже во всю работает стража, слышен женский плач, тех особ, которые обладают особо нежной душевной организацией. Все это далеко на площади, не здесь. Здесь позади стоит огромная махина, как только смог юркнуть меж ограждений и балок и ничего не сломать, большое чудовище с громким дыханием — не у него одного в крови кипит адреналин. Чжун Ли опирается на того спиной, задумчиво касаясь своего подбородка, спиной чувствует тяжесть чужого дыхания и твердость нагрудной брони. Вот он, момент, когда он оставляет свой народ и вместо прежних смятений, он чувствует спокойствие. Он наконец отпустил, он наконец свободен, пусть и свобода достаточно эфемерное понятие для верховного адепта. Он должен был в этот день подарить своим людям «чудо», но дал намного большее, чем они могут сейчас оценить. Собственную свободу и независимость люди смогут оценить лишь спустя сменившиеся поколения, а вот на границе изменения происходят прямо сейчас. Богиня Справедливости совершенно точно прознает о случившемся в ближайшие дни, а Моракс слишком расчетлив, чтобы поддаться эгоистичному веянию, бросая свое государство без преимуществ. И он даровал ему самое главное.       Из молчаливого созерцания мужчину выводит влажное касание собственной щеки. Склизкое, мокрое, преходящее на шею и там останавливающееся. Это… Это действительно было спонтанно, настолько, что мужчина не смог не вздрогнуть от чужого прикосновения, невольно хмурясь и разворачиваясь в сторону нарушителя собственного спокойства. Тарталья, вот же… Юнец. Наглый юнец, который металлически искаженно усмехается, тому, что смог заставить, пока еще Архонта, вздрогнуть от собственных действий. Чайлд облизывается с нескрываемым довольством, даже в таком облике, лишенным столь обширного спектра мимики, эмоции рыжеволосого были словно открытой книгой. Вот он самодовольно фыркает, наблюдая, как Чжун Ли стирает тыльной стороной ладони вязкую слюну со своей щеки, вот его плечи все еще подрагивают от избытка адреналина в крови, который нещадно бьет в молодую голову, толкая того на еще большую наглость, на еще большее безумие, Чайлд всегда был жадный до внимания, а удостоившись внимания Бога, желает получить его всего. Но не только Тарталья умеет удивлять, не он один желает большего прямо здесь и прямо сейчас, пока в голове приятная дымка, пока мозг лениво переваривает все произошедшее и пока вокруг них настоящий хаос. Так почему не поддаться этому хаосу в ответ, сливаясь с ним воедино?       Моракс накрывает чужое лицо ладонями, заставляя Чайлда нагнуться лишь сильнее, так, чтобы их лица были почти на одном уровне. В этой форме парень больше чем вдвое выше обычного, заставляя мужчину неудобно запрокидывать голову, чтобы смочь взглянуть в чужое лицо, но не сейчас, когда рыжеволосый стоит перед ним на одном колене, послушно склоняя голову. Надо же, как мало надо было, чтобы подчинить весь этот хаос, что кроется внутри Тартальи, себе. У мужчины одобрительно блестят глаза, пусть и лицо все такое же спокойное, за то время, что они знакомы читать эмоции друг друга становится своеобразным хобби, которое заставляет подмечать мельчайшие детали, чтобы не упустить ничего. Чжун Ли не нужно много времени чтобы решиться, он невозмутимо касается губами края маски-лица, прямо в стык меж твердыми пластинами, которые смиренно расходятся, позволяя языку вывалится из острозубой пасти. Мужчина явно играет с огнем, но ему нравится. Нравится чувствовать опасность, чего только стоит один вид этого чудовища, гнетущую атмосферу, а еще смелую послушность. Не такую, которая бывает у верных собак, не такую, которую источают испуганные псины, Чайлд — лучший в своем роду, он выше этого, а поэтому склоняет свою голову лишь перед Богами, свято веря, что перед ним склонят свою. Огромный язык лижет вторую щеку, пробуя на вкус солоноватость человеческой кожи, все так же мажет слюну, оставляя свой след. Так надо, так правильно, так хочется. И Чайлду хочется большего.       Парень ведет кончиком языка, умело орудуя огромной мышцей, по губам Архонта, нежным, такими какими и должны быть здоровые человеческие губы, а не с кусками сходящей сухой кожей, трещинами, как у самого Чайлда. Рыжеволосый не успевает на долго поймать эту мысль у себя в голове, к своему удивлению понимая, что чужие губы приветственно мягки, раскрываются, оголяя ровный ряд зубов и язык, который зазывающе выглядывает изо рта. О боже… Он серьезно? И ведь ни капли стеснения или неуверенности во взгляде. Будь Тарталья в человеческом обличие — стало бы видно, как расширяются его зрачки не понятно то ли от удивления, то ли от растущего влечения, краснеют уши, а вслед за ними и щеки. Чжун Ли либо безумец, либо конченный извращенец, раз позволяет подобному происходить. Но Чайлду все равно кто он, хоть все и сразу, ведь от предложения отказаться просто невозможно — откажется только глупец. Ловкий язык скользит внутрь, пока лишь кончиком, с интересом изучая, гладит чужой язык, проходится касанием по кромке зубов, небу, ловя настоящий наркотический кайф от такой дозволенности. Будь у Чжун Ли закрыт рот, он бы, усмехаясь, хмыкнул, от того, насколько сильно начинает сходить с ума парень, было в его эмоциях что-то особенное, что-то, чем хотелось насытиться. Огонь. А пока — Моракс прикрывает глаза, со спокойствием позволяя чужим рукам поддерживать себя, в то время как сам мужчина чуть шире открывает рот, позволяя языку толкнуться дальше, надавить на корень языка, скользнуть прямиком в горло, распирая изнутри. Непривычное чувство, немного дискомфортно, да так, что человеческое горло рефлекторно сжимается, желая вытолкнуть инородный предмет, но на ряду со всем этим безумно горячо. Горячо до мелкой дрожи, бегущих мурашек, заставляющих мужчину сжать собственными ладонями доспехи на руках парня, силясь сдержать рвущийся из легких и такой несвоевременный кашель. Ощущать на собственной талии большие лапища тоже не привычно, еще чуть-чуть и острые когти вопьются в мягкую плоть, но Тарталья предельно осторожен, как в руках, так и в движении собственного языка, не заходя слишком далеко и вовремя отстраняясь, давая мужчине сделать столь нужный вдох. Чжун Ли рваными клочьями хватает воздух влажными губами, открывая глаза, сглатывает, а потом еще раз от обилия слюны — своей и чужой. Сладкое безумие. Что он творит? Позволяет юнцу, Тарталье, его мерзкому наследию ненасытных глубин, его чудовищно уродливому воплощению чуть ли не трахать языком, черт его возьми, Архонта, великого Властелина Камня. Чокнутый.       Чайлд перед ним все еще на одном колене, словно дающий присягу рыцарь, тянется вновь, желая еще раз вылизать чужой рот, иначе это действо никак не назовешь, эдакая извращенная версия обычного поцелуя. А ведь они еще ни разу не целовались. И ему позволяют это сделать, с удовольствием принимая, расслабляя горло, позволяя скользнуть чуть дальше. У Чжун Ли начинают гореть щеки, слезиться глаза, но нет, ему не стыдно, стеснение чуждо для того, кто прожил более тысячи лет, ему чертовски жарко находиться рядом с пышущим жаром монстром, ему жарко в собственной одежде, а тело, скрываемое тканей, жаждет больших касаний. Один особенно громкий крик миллелитов, заставляет Чайлда резко отстраниться, быстро переключая внимание, скоро стражи явятся и сюда, а значит им пора уходить. Тарталья сейчас похож на ощетинившегося зверя, который в это мгновение готов разорвать любого, кто им помешает, впрочем, это не так далеко от правды. Мужчина делает шаг назад, вытирая губы все той же перчаткой, а следом за тем и подбородок с щекой, которые были ровно такие же влажные. Они действительно задержались тут слишком долго.       Тарталья отступает назад, выпрямляясь на столько, на сколько позволяет то сделать крыша, в это же мгновение тело парня окутывает черная дымка, загорающаяся фиолетовым, заставляя силуэт внутри уменьшаться в размерах. Еще секунда, и перед Мораксом на колене стоит обычный человек, нет и намека на прошлое чудовищное существо, только схожая рыжая копна волос и все. Чайлд не двигается и тяжело дышит, даже в таком его дыхании слышно, как парень его задерживает, желая, чтобы то больше походило на норму. — Если тебе тяжело, то зачем? — Чжун Ли буравит взглядом чужую макушку, волосы которой умело скрывают молодое уставшее лицо, но мужчине не нужно видеть, чтобы знать, что происходит, пусть тот и наблюдает обратные метаморфозы парня впервые. Моракс и так знает, что челюсти его плотно сжаты, лицо искажено в мрачной гримасе, которую просто нет сил скрывать, а рука крепко сжимает бок от режущей боли внутри. Тарталья кашляет, или смеется, уже не разобрать, поднимает лишенные бликов глаза на мужчину. А на губах улыбка — все же он усмехается. — Сяньшэн, кажется, мы оба понимаем к чему сейчас все идет. — лукаво щурится, желая найти в чужих глазах попытку отступления, чего-то на подобие «продолжения не будет, о чем ты? Как много ты о себе успел возомнить», но встречается лишь с холодом янтаря. Славно. — Давайте не будем экспериментировать над вашей человеческой оболочкой. — — Архонты намного выносливее обычных смертных и такое недооценивание можно счесть за оскорбление. — голос Моракса немного сипит, после их «поцелуя», мужчина тянет обличенную в перчатку руку к Чайлду предлагая свою помощь, чтобы парень наконец встал с колен. Было что-то неправильное в том, чтобы видеть такого человека на коленях. — Лучше уж так, хах. — когда собственные плечи перестают подрагивать, парень силится подняться, не обращая внимания на протянутую руку. Сам, он может все сам. Без чьей- либо помощи, ему она не нужна. Чужая помощь — сродни оскорблению, помощь Чжун Ли — смертельный приговор, который парень вынесет сам себе.       Он не любил изменяться в присутствии кого-либо. Нет, «не любил» не правильное слово. Он ненавидел. Он ненавидел стоять перед кем-то на коленях, не в силах подняться, прекрасно зная, что дрожащие колени вновь свалят его на пол, ненавидел претерпевать приступ асфиксии, когда во рту отвратительный металлический привкус собственной крови, ненавидел дрожащие плечи и неугомонный кашель, который лишь раззадоривает резь внутри, заставляя сгибаться ближе к земле. Все просто, Тарталья ненавидел быть перед кем-то слабым, ведь показать себя слабым — значит позволить другим смотреть на себя с высока. И, видимо, Чжун Ли становится исключением, ведь предвестник позволяет тому наблюдать за своим моментом уязвимости, зная, что в глазах божества тот и так является простым смертным и ему не стать сильнее этого. Чайлда шатает — слишком рано решил подняться на ноги, но времени у них все меньше, ему нельзя медлить, впрочем, всю жизнь у него не было и минуты на промедление. Мужчина лишь с задумчивостью хмурится, решая, что больше слова не нужны, тянет руки к худому лицу, поддерживая парня хоть так, позволяя Тарталье обнять его за талию. В теории — это парень держит в своих жадных объятиях архонта, на деле же сейчас в ногах Чжун Ли в разы больше стойкости и держит их двоих именно он, прекрасно понимая чужую необходимость чувствовать свою силу прямо сейчас. И все равно льнет к телу рыжеволосого, целуя сухие губы, ведя по ним собственным языком. Колются. А их поцелуй обретает вкус крови. Целоваться с Тартальей — мерзко, неприятно, и парень об этом прекрасно знает. А Моракс сейчас узнает, что помимо крови их поцелуй на вкус настоящее, живое безумие. Целоваться средь хаоса так воспламеняюще.       Как только за ними закрывается дверь, Тарталья жадно вжимается в Чжун Ли, прижимая старшего к ближайшей стене. Моракс излишне отрывисто выдыхает, укладывая собственные руки на чужую шею. Какой же парень все же резкий, нетерпеливый, спонтанный, маловероятно тот задумывался к чему приведет его вольность тогда на террасе. Даже интересно, чем он руководствовался? Но думать мужчине не дают, жадно впиваясь в его губы, намного смелее чем минутами ранее, Чайлд и так ждал слишком долго, пока они добирались до жилища Чжун Ли. Парень тут впервые. По-хорошему — нужно оглядеться, присмотреться, оценить обстановку, хотя бы ради приличия, но намного больше обоев, стоящей на тумбочке икебаны и древесно-бамбукового запаха в доме, его волновало собственное колено, находящееся между стройных ног, и возможность беспрепятственно целовать-целовать-целовать, словно еще минута и у него заберут это право. — Чайлд, все же я бы хотел заняться этим в более подходящем месте.— Чжун Ли крепко вцепил собственную ладонь в рыжие волосы, сжимая мягкие пряди, оттягивая парня от себя, под его недовольный вдох. Моракс не привык так спешить и не собирался этого делать сейчас, медленно ведя ладонью по макушке, ниже к затылку, изгибу челюсти, наконец накрывая чужую шею, сжимая, тем самым заставляя парня запрокинуть голову, вязко сглотнуть и все же сделать шаг назад.       Послушный мальчик. Как бы не создавалась иллюзия чужого превосходства, чужой силы, мощи, главенства, настоящим хозяином ситуации остается божество, которое даже с покрасневшими от напористых поцелуев губами и в неаккуратно расстегнутом силами младшего пиджаке сохраняет свое величие. И Тарталье определенно нравится чужая сила, он желает ее присвоить, он желает присвоить его. Желание владеть архонтом — не слишком ли самонадеянно для простого человека? Возможно, но для предвестника в самый раз.       Произошедшее на террасе еще можно списать на глупость, адреналин, эмоциональное возбуждения, это все еще можно назвать ошибкой, но то, чем они собираются заняться сейчас совершенно точно продумано, каждый из них отдает себе отчет в своих действиях. То, что они творят — чистой воды сумасбродство, безумие, приступ психоза, не иначе. Они знакомы немногим больше месяца, они никогда не говорили друг другу признаний, но нужны ли те, когда каждый чувствует незримое влечение, интерес к другому? Точно нет. Нужен лишь еще один влажный поцелуй, когда они вдвоем падают на кровать, и больше касаний, кожа к коже, тепло к теплу. — Чжун Ли. — Чайлд зовет хрипло, увлеченно выводя узоры на чужом теле, ощущая тепло кожи, твердые мышцы, которые невольно напрягаются от непривычных касаний и все это сквозь тонкую ткань рубашки. Небольшой барьер между ним и желанным. Пальцы невольно подрагивают от нетерпения, когда те тянутся к пуговицам рубашки, расстегивая одну за одной, как завороженный. Как можно не трепетать всей душой, когда под тобой лежит всевышнее существо, источающее спокойствие, и в удовольствие прикрывает глаза, подставляя грудную клетку под руки предвестника. — М? — говорить не хочется, хочется просто раствориться в чужом тепле и желании, позволяя даже слишком медленно себя раздевать. Младший источал желание, горел им подобно огромному костру, фениксу, удивительно, как такая теневая оболочка находит в себе силы пламенеть с каждым разом лишь ярче. В этом парне сочеталось не сочетаемое: безумное рвение к жизни и дыхание смерти прямо за его спиной, жадность, коей не обладали даже многие божества, и хрупкая смертность. Хочется впитать в себя каждую чужую эмоцию. Голые грудь и живот приветственно встречают грубую ткань перчаток, Тарталья все еще полностью одет — непростительная грубость. Кровать скрипуче прогинается под весом двух мужчин. — У тебя были мужчины до меня? — — Как я понимаю, ты имеешь виду именно эту оболочку? — А в ответ молчание. Парень хмурится, роясь у себя в голове. Да. Конечно. Он ведь Бог, один из самых древних, один из семи. Что он вообще хотел услышать в ответ? Глупый наивный мальчишка. Тарталья задает глупый вопрос глупого человека. Это Моракс должен учтиво интересоваться, а был ли вообще кто-то у парня, а не только мужчины, но тот лишь тянет Чайлда на себя, обвивая руками тонкую и вместе с этим сильную шею. — Аякс, сейчас это не важно. — Тарталья бросает хмурый взгляд на мужчину, который успокаивающе гладит младшего по волосам и ненавязчиво тянет на себя. Его так давно не звали по имени и делали это только родственники в далекой Снежной в те редкие моменты, когда Чайлд мог себе позволить с ними увидеться. Парень вновь совершает очередную глупость. Сейчас все это действительно не важно, не важно со сколькими успел переспать Чжун Ли, не важно откуда тот вообще знает его настоящее имя, не важно, что с улиц доносятся крики стражей, а на границе умирают люди. Сейчас они вдвоем, готовые отдаться без остатка.       Чжун Ли протяжно стонет, выгибаясь в спине. Чайлда много, очень много и внутри, и снаружи — он везде. Его губы целуют снова и снова, кусают, жадно вжимаясь, целуют чуть ниже изгиба шеи, лишь изредка цепляя кожу зубами, оставляя алеющие засосы, так, что их спокойно можно будет скрыть воротом рубашки. Какая трогательная внимательность. Мужчина явно ожидал больше грубости, больше резкости, ведь именно этого и ждешь от огненного хаоса. Какой человек в жизни — такой же и в сексе, вполне логичное умозаключение, которое Тарталья разбивает в пух и прах. Парень бережно ловит каждый вдох архонта, медленно толкаясь внутрь, следит за тем как мелко вздымается его грудь, а глаза в блаженстве закрываются. Моракс чувствует себя окутанным заботой, точно новорожденный ребенок, которого оберегают и лелеют любящие матери, такая забота даже излишняя. Чайлд обращается с ним, словно он — изваяние из тонкого хрусталя, стекло, выплавленное искусным мастером и готовое рассыпаться при одном только неаккуратном касании. А движения Тартальи аккуратны все, даже в том, что парень подложил небольшую подушку под чужую поясницу, читается особый трепет, от которого у архонта краснеют щеки и крепнет узел возбуждения внизу живота. — Чайлд, я…— дыхание прерывисто, черная макушка откидывается на подушки, зарываясь в те носом. Глубоко. Он чувствует, как бедра младшего вжимаются в его собственные, мышцы хаотично сжимаются, как давно он не чувствовал подобного. Он на пробу самостоятельно двигает бедрами, позволяя тихому стону слететь с губ. — Я не сахарный.— — Знаю. — парень улыбается, любовно оглаживает выпирающие тазовые косточки. Он владеет, прямо в эту секунду все чужое величие только в его жадных руках. Он сходит с ума, пьянеет, сжимая изящную мужскую талию. Там, на террасе, та выглядела столь тонкой в руках чудовища, его руки — руки убийцы и такая крайняя осторожность попытка парня доказать самому себе обратное. Он не монстр, он не порождение бездны и не слепое орудие лишения жизней. Он тот, кто ласково жмется носом к чужому виску, с довольством кота выуживая ответную ласку, не спеша двигая бедрами, растягивая тягучее удовольствие. Внутри архонта влажно, узко и очень горячо, хочется насладится этим собственническим моментом владения чужим телом, владения божеством.       Ничего не остается, только недовольно выдохнуть, ерзая на месте, желая подтолкнуть парня к более решительным действиям. Уже не будет неожиданностью, сказать, что юный предвестник являлся одним большим исключением, предметом заинтересованности. Рыжая макушка алчно приковывала все внимание, заставляя идти на уступки со своими привычными обычаями. Обычно Чжун Ли не спит со смертными, с мужчинами тем более, обычно тот намного более педантичен в выборе партнера, однако один наглый парниша заставил привычных ход событий развернуться на 180 градусов. Мораксу хотелось присвоить чужой огонь, так ярко горят только смертники, такой хаос могут сеять только те, кому терять нечего и одновременно у таких на плечах целый мир. Именно таких зовут особенными.       Член мужчины возбужденно подрагивал, прижимаясь к животу, легко раскачиваясь в такт чужим движениям и молчаливо требуя к себе внимания. И Чайлд его дает сполна, он, для блезиру, ведет языком по своей ладони, зная, что за ним наблюдает цепкий взгляд из-под опущенных ресниц, сжимает влажной ладонью возбужденный орган, после этого начиная двигаться в желанном для архонта темпе. Кто скажет или просто предположит, что рыжеволосый эгоистичный любовник — тот скажет величайшую глупость. Назовите человека, кто с большим трепетом относится к чужому удовольствию, изучая все чувствительные места, умело на них воздействуя, кто с первых секунд желает забрать власть, а получив ту в свои руки с небывалой внимательностью слушает чужое тело, доводя до пика? Не сможете назвать.       Вот и Мораксу сейчас слишком хорошо, вплоть до того, что в голове ютится шальная мысль о желании просить архонта времени замедлить стрелки часов — все ради продления момента блаженства.

***

      Их отношения описать сложно. Так же сложно понять есть ли они вообще? Что между ними, редкие встречи и секс или нечто большее? Никто точно не мог ответить не на один вопрос. Тарталья — упрямо отгонял от себя эти мысли, тряся головой, заставляя себя сосредоточится на другом. Ему нельзя поддаваться эмоциям, ему нельзя самозабвенно думать об отношениях, аки влюбленная девица, но ирония в том, что предвестник и правда влюблен. Дурак. Привязан, заинтересован, это не любовь. Это — непозволительная слабость для него самого, но с Чжун Ли ему слишком хорошо. Не встречал он ранее ни единой души с большим уровнем принятия. Мужчина принимает его таким какой он есть, да и чем ему удивить архонта? Ничем и, пожалуй, это был больше плюс, чем минус. Тарталья привык поражать, привык быть в центре внимания, совершая невозможное, а еще привык видеть сочувственные взгляды семьи и слышать вопросы «Братик, ты заболел? Ты плохо себя чувствуешь?» Нет, Чайлд чувствует себя прекрасно, всего лишь его органы каждый раз мешаются в кашу, всего лишь постоянная боль стала спутником его жизни, он уже не помнил какого это вообще, жить без боли, всего лишь каждой минутой он теряет пару лет. А в Чжун Ли нет сочувствия, нет лишних вопросов, нет жалости, в нем вообще эмоций мало, зато много тепла, спокойствия, которого так жаждет испить парень.       Совсем близко с лицом мордой пролетает копье, вот и последствия эмоций. Он отвлекся. Ему нельзя любить, ему нельзя летать в облаках с мечтами о счастливом будущем, оно и так невозможно, а за его спиной люди, которых он должен защищать убивать. Это его работа. По телу вспышкой ползет электричество, концентрируясь в руках и превращаясь в копье. Что ж, теперь его очередь нападать. Быстрыми движениями сливаться с искрящей в воздухе энергией, наносить точные удары, успевая держать во внимание своих людей. Чайлд — отличный командир, только под его руководством были отвоеваны земли деревни Цинцэ, он живет битвой, идеальное оружие Снежной. Он не может им не быть.       Война требует не только огромных человеческих ресурсов, но и огромное количество времени, Тарталья отдает все свое не своей войне. Он не разбирается в причинах, исключительная везучесть воинов Ли Юэ, что вся это мощь сражается на их стороне. Ему не интересно кто начал войну, хотя сам факт, что он сражается не на стороне агрессоров приятно грел оставшуюся частичку человечности внутри, ему интересен лишь результат, который выковывается кусочком за кусочком. Тарталья реже начал появляться в городе, в этом просто не было смысла, многословнее тысячи рапортов было заметное отступление армии Фонтейна, но держать себя становилось сложнее. Следить за движением своих подчиненных, целится по врагам, с упорством фокусируя взгляд — нельзя задеть своих, и крепко сжимать зубы, претерпевая рвущую в груди боль, проговаривать у себя в голове все свои действия, не давая скверне полностью себя поглотить. Держать сознание.       После недели на передовой Тарталья чувствовал себя по настоящему отравленным, животным, что живет инстинктами и выработанными привычками, от того он агрессивно дергается, материализуя в руках оружие, когда его касается чья-то рука. Пока он спит мало кто решался его тронуть, точнее… никто не решался, если необходимо было разбудить, к нему просто громко обращались, спал Тарталья чутко, так что человеческий голос разобрать было не сложно. Чайлд напрягается, фокусирует зрения, сосредоточенно оглядываясь. На улице глубокая ночь, отдыхает не только природа, но и все люди, набираясь силами для нового тяжелого дня. Вокруг — ни разговоров, ни голосов, ничего, только золотистый блеск глаз и спокойная улыбка на губах. Да это не Бог, а черт в человечьем обличие. Невозмутимо смотрит, даже с водяным клинком у горла, опасливо вжимающимся в мягкую кожу. Он ведь мог окружить себя щитом, он бы мог отойти в сторону, не давая опасному оружию даже пролететь мимо, но мужчина слишком мирно наклоняет голову, словно стараясь взглянуть другому в глаза. Тарталья сонно моргает, устало ведет головой, растворяя мягкие капли воды в воздухе.

Чжун Ли.

      Вот что он тут забыл? Парень металлические вдыхает, опускаясь обратно на землю, прислоняясь мощной спиной к камню. Он слишком устал, чтобы задавать лишние вопросы, гораздо проще принять все таким, какое оно есть. Прикрыть глаза, чувствуя на твердых пластинах лица вес чужих рук и ткнуться мужчине в грудь. Какими бы не были причины, Чайлд рад, что Моракс прямо сейчас рядом, обнимает его, ласково оглаживая огромную голову, перебирая рыжие волосы. — Вам нельзя тут долго находиться. — как бы ради приличия произносит скрипящий, низкий голос, стараясь говорить, как можно тише. Сейчас лишние глаза им не к чему. Темноволосый же уже удобно расположился на земле рядом, намекающе хлопая ладонью по своим коленям. — Знаю. Ты давно не появлялся в городе, Аякс. — и парню ничего не остается, как устроится тяжелой головой на коленях старшего. Выглядело то со стороны крайне забавно. Чудовище в разы превышающее человеческие размеры, удобно устроилось на стройных коленях, позволяя властным рукам успокаивающе его гладить. Перевоплощаться обратно ради нескольких минут слабости не имело смысла, лишь больше энергии затратит на него, а Чжун Ли принимает его и таким: огромным, в пыли и земле, источающим запах крови и смерти. — Я нужен здесь, не в городе. Подкрепления со стороны Фонтейна давно не было, значит сейчас надо быть готовым ко всему. Если то не предвестник окончания, значит лишь затишье перед грозой. Люди измотаны и приди новая волна в мое отсутствие, есть шанс того, что территория деревни вновь будет отдана. — Тарталья прикрывает глаза, говорит фразы на автомате, гремя измененным голосом средь ночи. Ночь нужна для сна, а сон нужен парню. — Ее и не будет. — с задумчивой тихостью тянет Чжун Ли, всматриваясь в небо. Он сказал это слишком поздно, сказал намеренно, зная, что даже если его и услышали, то с утра уже не вспомнят.       Он больше не вмешивается в дела людей.

***

      Эта неделя выдалась действительно сложной, крайне сложной. Необходимо было дождаться точной информации от разведчиков, необходимо было проверить самому так ли это, только после тщательной проверки Тарталья мог позволить себе выдохнуть спокойно. Ему не жалко себя, от того он безответственно раз за разом превышает собственные лимиты. Он потерпит, его судьба и так решена, парень лишь оружие в руках Царицы. Он дал присягу, значит душой и телом принадлежит только одной цели. А вот ни в чем не виновных людей он старался беречь. Чайлда называли не только самым молодым, но и самым опасным предвестником. И с образом смертоносной силы, на чьих руках память тысячи жизней, мало укладывается такая бережливость жизней своих подчиненных. Как итог — он измотал себя, хотя навязывается вопрос, куда больше? Покуда жизнь горит в нем — есть куда.       Тарталья хочет домой. Дом. Такое эфемерное понятие, мутное, призрачное. Дом ли то место где ты проживаешь? Дом ли то место куда ты вынужден возвращаться за неимением других вариантов? Дом ли то место, где тебе хорошо прямо сейчас, но кто сказал, что так будет всегда? Шатающаяся фигура парня стоит на пороге небольшого домишки, стоит прямо, гордо, сжимает руки в крепкие кулаки, чтобы унять тремор усталости. Нет, он не слаб, его тело не справляется, ему не нужен отдых. На деле — лишь попытка самообмана. Прежде чем коснуться ручки, парня одолевает приступ кашля, дерущего, сильного, и с каждым новым вдохом органы пронзает болезненная игла. На губах застывает кровь, но это последнее, о чем сейчас хочется думать. Если быть честным, покуда Снежная оказывает военную поддержку, Фатуи выделена отдельная гостиная недалеко от центра города, там есть комната и для предвестника. Уютная, не большая, полностью в его распоряжении, но вместо этого он безпрепятствено заходит в чужой дом, а незапертая дверь приятно греет сознание.       Но сколько он так ждал? Тартальи не было в городе почти полторы недели и неужели этот «плохой парень» сумел заставить архонта ждать? Все равно. Нет, откровенно похуй. Он просто хочет оказаться окутанным этим всеобъемлющим спокойствием и каменной невозмутимостью, хочет оказаться принятым. Чжун Ли находится в спальне, мирно читающий сборник неких легенд под тусклый свет ночной лампы. Уютно.       Чайлду почти стыдно вихрем врываться в эту атмосферу. Он не достоин. Как только пол скрипнул под весом парня, пути назад нет. Моракс поднимает взгляд на того, откладывает книгу и спускает ноги с кровати, желая встать. Он знал, что парень придет. Не сегодня — так завтра, знал, что вместо комнат организации выберет небольшой домик на окраине, ведь в нем есть самое главное. Дом.       Только в этот момент парень позволяет своим плечам опуститься, ссутулиться. Даже если старший что-то сказал, у Тартальи банально нет сил, чтобы услышать чужие слова. Он рассыпается, медленно гниет изнутри, поглощаемый скверной, которую не в силах остановить. Дышать сложно, ощущать свои человеческие ноги, руки странно, ясно думать тяжело. Он просто опускается перед архонтом на колени, даже не давая тому подняться, укладывается головой на колени, прямо как тогда, на поле битвы и просяще ласкается головой под руку — Чжун ли даже когда собирается спать не снимает перчатки, странный. А Чайлд тот еще наглец, смертельно устал, но просить ласки хватает сил. А как же, вот он, пришел, встречайте. Чжун Ли внутренне усмехается этому, какой же Аякс все же ребенок. Зрелый, взрослый, но ребенок, на чьих плечах слишком многое. — Сколько времени? — Тарталья резко вздрагивает, чувствуя как тяжелая ладонь заставляет его обратно опустить голову. Кажется… Он уснул? Серьезно? Какой дурак. Прямо так, на полу, в дико неудобной позе, ведь ему мало болящих внутренностей — получай и больные колени, гений. — Около четырех ночи. — Парень устало тычется лбом в чужие ноги, сжимает сухие, с глубокими трещинами и высохшей кровью, губы и делает глубокий вдох. Выдыхая, Чайлд поднимает голову, заглядывая в чужие глаза с немым вопросом «зачем?». — И вы все это время сидели так? Надо было меня разбудить. — они обнимаются, целуются, трахаются, но рыжеволосый парниша упорно обращается к старшему на «вы». Это умилительно. — Тебе нужно было отдохнуть. — ладони, лежащие на веснушчатый щеках, ощущаются так правильно, так привычно, так по-родному. Мужчина тянет парня на себя, заставляя встать с колен, и Чайлд повинуется, привстает, устраивая свое лицо напротив чужого.       Глаза в глаза. Парень непривычно затихает, думая о чем-то своем, пока по его губам проходится мокрый язык Чжун Ли. Голубая бездна без бликов сплетается с текучим золотом, перекликается, приветливо отзываясь. Сердце внутри юношеской груди стучит громко, колотит в ушах, в щеках, везде. Он весь — дрожащая мышца. Архонт проходится влажным касанием вновь, размачивая кровянистые корочки в уголках тусклых губ, вылизывает дочиста и только потом вжимает парня в свою грудь, позволяя им двоим упасть на кровать. Они устали, оба устали и каждый по-своему сильно, а Чжун Ли, хоть все еще и является архонтом, по-прежнему не железный. Только их тела касаются мягкой постели, глаза закрываются, позволяя тем провалиться в сон.

***

      Глазурный павильон становится их местом. Негласным, да и в основном за такие вечера платит именно Чайлд, но тех двоих это не волнует. Они просто наслаждаются компанией друг друга, разговаривают обо всем и ни о чем. Чайлд редко говорит о работе, Чжун Ли не спрашивает. Тарталья много слушает, Чжун Ли много рассказывает и редко смеется над вставными шутками рыжеволосого. С Мораксом удивительно легко, хотя их разделяет огромный культурный пласт и несколько тысяч лет и порой его речь излишне наполняется аристократией минувших лет, но это совершенно точно не мешает. — Ты делаешь успехи, Тарталья. — отмечает Моракс, оставляя пиалу с ароматным чаем на столе. — Но тебе все еще необходимо больше практики. — — Хах, вы меня хвалите или упрекаете? — Тарталья лукаво щурится, хватая палочками ровный кусочек рыбы. Пользоваться палочками все еще сложно, скрывать при этом дрожь в руках — еще сложнее, но у Чайлда получается, он точно не отступит, пока не дойдет до совершенства. — В моих словах нет упрека, лишь отмечаю твои старания, которые оправдываются. И я это вижу. — мужчина возвращает в свои руки палочки. Длинные тонкие пальцы, изящные кисти рук, Тарталья уверен, что у Моракса все идеально, вплоть до формы ногтей, но парень никогда не видел чужие руки голыми. Вечные перчатки из темной ткани, они меняются, изменяясь узором, но их отсутствие — седьмое чудо света. — Тарталья, ты скоро протрешь во мне дыру взглядом, не все воспримут такое упорство положительно. А еще, у меня для тебя кое-что есть. — темноволосый мужчина аккуратно отставляет от себя тарелку, укладывая рядом приборы. И ведь все по правилам этикета — ровно, не торопливо, хотя прекрасно чувствует на себя заинтересованный взгляд. — Серьезно? — а в лице нетерпение. Детское и бушующее. Но даже такой трепет не зажигает в пустых глазах свет. Тарталья правда заинтересован, он с волнением облизывает губы — плохая привычка, широко распахивает глаза и наклоняется чуть ближе к Чжун Ли, желая поскорее увидеть, что же там. — Да. — в руки Чайлда попадает вытянутая деревянная коробочка, которую тот тут же открывает, оглядывая содержимое. — Надеюсь ты потренируешься ими пользоваться вне наших встреч. — Палочки. Деревянные палочки, выполненные из темного дерева. Подрагивающие пальцы тянутся к содержимому коробочки, с интересом рассматривая затейливую работу мастеров. На лицо ручная работа, даже в такой мелочи как обычные палочки для еды можно достичь определенной искусности. Тарталья крутит те меж пальцев, всматриваясь в узоры. Тонкими линиями на тех выведены изящный дракон и горящий феникс, так похожи на них. Имея дело с Мораксом любые случайные совпадения не случайны. — Чайлд? — — М? — парень только сейчас понимает, что так и ничего не сказал в ответ. Слишком погрузился в свои мысли. Он так давно не получал подарки, а где-то внутри тоскливо заскребли кошки. Столь непривычно быть окруженным таким вниманием. — А, ой. Простите. Они прекрасны, спасибо, сяньшен. — — У тебя кровь. — — Что? — Алая капля стекающая из носа вниз к губам, окрашивая бледную кожу в красный, скользит по подбородку, падая вниз на стол.