Turn off

Когда прошлой ночью Борис принимает впихиваемые ему Легасовым бумаги и ненароком касается его пальцев, потому что ученый витает уже где-то в своих мыслях и показателях счетчика Гейгера… дозиметра, листы меж тем отпускать не торопясь, то поднимает голову автоматически. И смотрит — вздернутый твердый подбородок, прямой нос с россыпью веснушек, рассеянно-задумчивые глаза и туда, выше гнезда на голове — тоже совершенно машинально, как привык за все это время с финской. Как и рад бы иногда не смотреть, но — не получается, будто не знать ему не положено. Многие, не раздумывая, отдали бы правую руку за этот его талант, что сам Борис полагает исключительно проклятием с тех пор, как его в далеком тридцать девятом оттолкнули с линии огня. Неслучайно. Мальчишку, такого же, как сам он, добровольца из студентов-недоучек, Щербина помнил хорошо. Как-то сразу врезалось в память, как тот бултыхался по соседству в огромной шинели не по размеру, осваивая лыжные премудрости. Не сразу, но командир, после нескольких последовательных запросов с корректным отражением мысли «здравого ума им не хватает, чтобы понять, что это неудобно в учебной обстановке, а в боевой так и вовсе может стоить жизни», получил-таки для их стрелковой дивизии ватники да теплые штаны запрошенного количества. А тогда мальчишка как раз эпично грохнулся во весь свой немалый рост, под сдержанные смешки наглядно продемонстрировав писанное неудобство во всей, так сказать, красе. Борис нахмурился, не испытывая от чужой неуклюжести и доли веселья, молча подал руку, за которую мальчишка ухватился — и поднял взгляд. И переменился в лице тут же. Глаза, ошарашенные и почему-то испуганные, растерянно-озадаченно смотрели на Щербину, точнее, на его скорректированную войной прическу, как Борису тогда показалось. Непозволительно долго смотрели, он даже решил, что мальчишка умудрился приложиться еще и головой. Но прошла секунда, другая — и тот как-то криво усмехнулся, отряхивая шинель от налипшего снега, даже запоздало рассмеялся вместе со всеми. Засим Щербина и выкинул этот эпизод из головы, как не стоящий внимания. Позже были недолгие дни учебы, фронтовые байки и томительное ожидание неопределенности. А потом их откомандировали на южный берег озера Сувантно-ярви, куда на следующие же сутки, четырнадцатого января, уверенно сунулась финская разведгруппа. И восемнадцатого маневр повторила. Оба раза заградительным артиллерийским огнем противника удалось развернуть обратно, не сдав занятые позиции. Даже как-то слишком легко, до неверия и ажиотажа в их стройных добровольческих рядах. А потом ситуацию переиграли зеркально — и разведку подослали уже финнам. Только не учли, что, умудренные двойной неудачей, те на своем берегу заблаговременно поставят прожектора. По иронии судьбы, в разведгруппе они в числе прочих оказались вместе с тем нескладным мальчишкой, которого Борис поднял со снега — и которому охотно скармливал сельдь из фронтового пайка в обмен на морковь и сахар. А что, ему не жалко. Да и мальчишка — Виталий Удалов — больно уж смешно морщил нос на морковь, как сам Щербина, наверное — на ненавистную ему рыбу. В общем, все честно, все сыты. Но селедка и обычное человеческое отношение вряд ли стоили ощутимого — и очень оперативного тычка в бок, в результате которого Борис полетел носом прямиком в небольшую канаву. И остался жив, потому что ровно в эту секунду противник гостеприимно врубил прожектора. …Разведгруппа, вернувшаяся ополовиненным составом, поставленную боевую задачу выполнила, вот только смешного Виталия, столкнувшего Щербину в спасительную грязь, в ней уже не было. А Борис по возвращении почти сразу начал видеть странное. Кто-то из бойцов кинул ему видавшее виды полотенце со словами: «Вытрись, а то чумазый как трубочист». И, пока Щербина в ступоре все еще переваривал дивное откровение, что не вернуться на деле-то должен был он, не понимая, при чем тут вообще полотенце и зачем, сердобольный боец подошел и с добродушной улыбкой потер ему пальцем щеку, демонстрируя налипшую грязь и призывая-таки использовать полотенце по назначению. Борис отмер, наконец, и открыл было рот, чтобы поблагодарить, а, может, спросить что-то. Да так и замер, взглядом по чужому лицу мазнув, слова в глотке застряли, никак наружу не вытолкнуть. Веснушчатый парень, что впихивал ему в руки полотенце, был едва ли старше Щербины. Смотрел смешливо, смеялся заливисто, с ноги на ногу переминался в режиме попрыгунчика, как и каждый второй на фронте: зима выдалась злой и колючей. А над его головой сияли красным цифры, визуально разделенные на три секции. В двух первых горели нули, в последней была пятерка. Тут Борис криво-косо нехитрые слова благодарности в предложение, наконец, сложил, да и сбежал позорно от чужого недоумения и собственной озадаченности. Все это было странно, тревожно и откровенно непонятно. За веснушчатым Щербина в последующие дни следил так пристально, что чуть не свернул себе шею. Понимания природы невиданного ранее явления чуть прибавилось, когда цифра, та самая, последняя, уменьшилась на единицу, позволяя предполагать в этом не статичные показатели, а нечто вроде счетчика с обратным ходом. В остальном мир оставался прежним, над другими головами никаких горящих цифр не наблюдалось, да и на бойца этого товарищи по оружию смотрели ровно, взглядом выше головы не залипая. Борису стало устойчиво казаться, что он как-то избирательно бредит. В один из вечеров, мучимый непониманием, что ему со всем этим делать, Щербина задремал на недолгие полчаса — и картинкой-воспоминанием пришло, как, держась за ладонь без перчатки и поднимаясь со снега, смотрел тогда на него самого нескладный Виталий Удалов. Не на прическу, конечно. На таймер над головой, который увидел. Видимо, с такими же странными цифрами, что сам Борис наблюдал сейчас у веснушчатого бойца. Оставался лишь один вопрос — почему мальчишка был так озадачен, если они до того виделись и на построении, и в палатках, и какое бы значение над головой Щербины ни горело, вряд ли для Виталия оно было новостью. Ответ Борис получил, едва об этом задумавшись: кто-то из товарищей по дивизии вечером попросил его кружку, чтобы налить себе кипятка, да выронил из окоченевшей ладони прямиком в снег. Вылавливали ее в две руки. Тогда-то, выпрямившись в полный рост, Щербина и увидел над чужой головой уже знакомый таймер, только с другими цифрами, во всех трех секциях отличными от нуля. Таймер, которого минуту назад там не было. Видимо, видимость цифр «активировал» тактильный контакт. Прямой, потому что, поразмыслив, Борис припомнил не один случай тычков-толканий на построении и возле полевой кухни, которые так и остались просто тычками, без последствий. Заметил Щербина и еще кое-что. Таймер мог быть спокоен, мерно отсчитывая уходящее время, а мог стремительно ускоряться. С веснушчатым, в последний момент отправленным в разведку боем (как потом выяснится, с командирами других частей не согласованную), именно так и произошло. А что потом случилось со всей разведкой, в помощь которой подоспел соседний полк, ошибочно решив, что началась частная наступательная операция — и нарвавшись на массированную финскую контратаку, новый командир дивизии, отплевываясь хлестко и без цензуры: «аттракцион с фейерверками устроили, б****, и пять сотен товарищей ни за что положили» — расскажет им в лицах. Борис четко помнил тот момент, до, когда заметил: тройка, что была накануне, у веснушчатого сразу на единицу перескочила. И понял, наконец, что будет означать последняя секция, дошедшая до нуля. Да, целую минуту он хотел подойти и сказать своему товарищу по оружию что-то банальное и глупое. Что-нибудь, что заставило бы человека с неуклонно обнуляющимся счетчиком не пойти туда, где таймер, судя по быстроте смены цифр, обнулится окончательно. Но Щербина, конечно, не мог так сказать. А еще он боялся. Видеть течение времени как оно есть, скорректированное вторгающимися событиями — уже большая ответственность. И большая ноша. Но навык этот по большей части был ему бесполезен. Расспросить Виталия Удалого, как распоряжаться ненужным знанием, за фактом его гибели было уже невозможно, а следить за теми, чей таймер стремительно уходит в ноль, чтобы вовремя выдергивать их из-под огня… Борис не был уверен, что тот артиллерийский снаряд, который убил предыдущего носителя дара буквально сразу же, как тот вывел из-под удара Щербину, не прилетел в Виталия исключительно по одной причине: прервать ускоренно тающий таймер можно только в одном случае, жизнь за жизнь. А Борис слишком ценил собственную, чтобы отдать ее за кого попало. Да и за кого? Как выбрать? Кого-то более достойного? Чем, почему? Проще не выбирать. Вот и ходил он с тех пор вот уже сорок семь лет, привычно вглядываясь в цифры над чужими головами, и вторичное зрение применял разве что в эгоистических своих целях: связываясь с теми людьми да компаньонами, которые прожили бы достаточно долго, чтобы успеть принести ему пользу, а не умерли как-нибудь невзначай через полгода. И, конечно, сколь долго он ни всматривался — что тогда, в окопе, в мутный зеленый бок эмалированной кружки, что позже, во все зеркала в доме, просто чтобы убедиться — над собственной головой никакого счетчика Щербина не видел. Да, многие мечтали бы знать, сколь долго им предстоит прожить, чтобы грамотно спланировать свою жизнь, а еще лучше — попытаться что-то наугад изменить, замедлить настроенный таймер обратного отсчета хотя бы на один день. И только для Бориса продолжительность любой жизни, кроме собственной, предметом теоретического измышления не являлась. Он просто знал ее, если к тому подводили обстоятельства или ему нужно было это знать.