Turn off

Двадцать седьмое апреля получается еще более сумбурным и суетным, чем предшествующие сутки, и условным островком спокойствия в нем остается разве что тот самый завтрак, что случится позже. Ведь до того ночью Борис едва ли смыкает глаз, а часа в три утра ключевых игроков в их полку прибавляется. Генерал-майор Антошкин, суровый, но какой-то свойский, тепло кивнув Пикалову, переводит взгляд на местного начальника всего и вся и коротко пожимает ему руку. Щербина внутренне передергивается, как и всегда, когда избежать этого не может, но на проявившийся таймер смотрит в первый и последний раз: у Николая Тимофеевича там такие тридцать четыре года с копейками нарисованы, что уж за него-то можно не переживать, тут ни у кого таких цифр нет. Зато вот на странный коричневый чемоданчик, болтающийся на шее Антошкина, Борис со всем полагающимся недоумением смотрит вполне открыто. — О, ДП-5, — непонятно чему радуется Пикалов. — Из дома прихватил что ли? — и, помолчав, уточняет невзначай. — И какой максимум повстречал? — Володь, да отключил я его к чертовой матери еще у стадиона, — по-простецки фыркает серьезный генерал авиации. — А то долбит и долбит зловеще по мозгам, хуже будильника. Какой в нем смысл, когда и по второму диапазону зашкал уже? Дозиметр в футляре это, а вовсе не чемоданчик, понимает Борис, технику такую впервые в жизни видящий. И мощный, очевидно. Ну, тем лучше, приборы им тут явно лишними не будут. — Ваши вертолеты нужны нам прямо сейчас, — безапелляционно заявляет он. — Равно как и вы сами. — Ну, со мной-то проблем не будет, я уже здесь, — усмехается Антошкин. — А вот до остального… При всем уважении, Борис Евдокимович, ночью пилотировать вертолеты над стратегическим объектом с невидимыми визуально повреждениями я не дам. С восходом из Александрии в Чернигов перебросят полк, а оттуда уже — к нам, вот тогда пожалуйста. И шестерки, и восьмерки, даже двадцать шестой, если потребуется. Поэтому, что бы там ни было, придется ждать утра. А теперь кто-нибудь может ввести меня в курс дела? Кем-нибудь, по результатам короткого переглядывания, оказывается Пикалов, которому Щербина сознательно уступает техническую часть объяснений, ведь именно она Антошкина, собственно, и интересует. А до административной просто не доходит. — Чертова секретность, — наплевав на политес, тихо ругается себе под нос генерал-майор, но в гостиничном номере Пикалова, с закрытыми-то окнами и на расстоянии трех шагов друг от друга, его слышат все. — Не могли там как-то немного пояснее сообщить, что у вас тут полная ж… жизненная необходимость в оперативном реагировании скоординированных вертолетных частей? — на ходу исправляется оратор, ловко удерживаясь от крепких выражений. Впрочем Щербина бы, наверное, осаживать не стал, у самого пара едких словечек на языке вертится. Но — не положено. — Хоть радиостанцию с собой бы захватил… У вас же здесь нет средств радиосвязи, я правильно понимаю? Пикалов разводит руками. — Нету — значит, будут, — деловито заявляет хмурый Антошкин и уходит дозваниваться в полк. Возвращается, впрочем, куда менее хмурым, хотя и отчаянно зевающим. — Выписали нам и руководителя полетов, и комплект радиостанций. И первые восьмерки сюда уже направили, поэтому пойду-ка я встречать вертолетные экипажи. Будут звонить, передислоцируйте их на пристань. Хотя я вроде понятно объяснил, что как увидят рядом с прибрежным кафе у клумбы пионера слегка за сорок, генеральской фуражкой размахивающего, там пусть и садятся. Проводов на месте нет, препятствий для снижения тоже, я проверил. А клумба хорошая, приметная, жизнеутверждающе желтенькая. Ее даже скорее, чем меня, увидят. Антошкин, без должного пиетета подбрасывающий означенную фуражку, легко шагает за порог, и из поля зрения Бориса, решившего, что раз уж ему не дают поспать, то и Москва спать не будет, временно выпадает. Проявляется позже, по телефонной линии, не иначе, как из лагеря дозваниваясь уже напрямую Щербине. Сначала докладывает о прибытии четырех Ми-8, результатах надземного осмотра реактора и замерах с воздуха привезенным дозиметром, который уткнулся в предельное значение почти сразу. А потом, покашляв, от сухой манеры рапорта уходит в саркастическую, и Борис понимает, что собеседника эта часть разговора волнует больше прочих: — Кстати, меня тут на стадионе местные мальчишки уже успели нецензурными выражениями обложить. Вот молодежь пошла, никакого уважения к старшим. Злой генерал, видите ли, не дает им на вертолетики боевые посмотреть да пылью, лопастями нагнанную, надышаться. И мамашам с колясками заодно, у которых рядом с новой посадочной площадкой традиционный променад… Вы когда эвакуацию города объявлять собираетесь? И Щербина, договорившийся с Москвой о том, что обращение по радиоточкам пустят после обеда, а самой эвакуацией займутся уже под вечер, прикинув в голове, что автобусы в большинстве своем уже стоят под Припятью, делает первый самовольный шаг: — В одиннадцать.