Распутица

"Что было вчера?.." — приподнеся тыльную часть ладони ко лбу, на несколько секунд задумался Итэр. Он не помнил ничего из того что произошло после третьей, четвёртой, а может пятой кружки сидра, в тот вечер блондин явно сбился со счёта. Найдя в себе силы приоткрыть глаза, он тут же пожалел, ведь как назло сквозь незадёрнутые шторы прямиком в только что проснувшееся лицо ударили яркие надоедливые лучи солнца. Что-то пробубнив под нос, путешественник неприятно поморщился, как можно быстрее скрываясь от света, зарываясь в складках подушки. — Доброе утро, — раздался хрипловатый, но уже привычно знакомый голос. Считая до трёх в уме, блондин был уверен, что к тому времени галлюцинация должна была исчезнуть, после походов в Инадзуму подобные глюки частенько докучали, в противном же случае Итэр сейчас выставит себя полным глупцом перед Тартальей, если он является не видением. И как думаете, какой вариант победил? Было бы странно если бы не второй. Блондин перевернулся на спину. Солнечные лучи уже не казались такими яркими, хотя их блики до сих пор доносили некоторые неудобства. — Доброе? — с каплей надежды на мираж выдавил из себя Итэр, продолжая щуриться однако уже по причине неловкости. — Чарльз послал меня проверить как ты тут. Вчера явно перебрал, — и вновь эта усмешка. Ощущение, будто блондин где-то уже видел и слышал её, но вот где и когда — вспомнить не мог. — Голова побаливает, в целом неплохо, — тяжело вздохнув, заканчивает путешественник, желая провалиться сквозь землю и побыстрее закончить неловкий для себя диалог. Настаивать на продолжении Тарталья не стал. В отличие от Итэра он помнил абсолютно всё: от горячего дыхания до влажного языка, от упёртых речей до полустонов, от первой кружки яблочного сидра до касаний, в конце концов от танца до их поцелуя. В интересах Чайльда не давать блондину вспомнить события вчерашнего вечера, пусть произошедшее останется лишь у него в голове, в его сердце, пусть только он один будет греть это воспоминание, но раз уж именно такое решение является правильным, то почему что-то внутри так давит? Почему Аякс хочет быть уверен, что чувствовал это не один? Мысли забиты вопросами, на которые он не может дать ответы, а причина тому проста: его холодное сердце ещё никогда так сильно не таяло. Что именно зацепило его в образе путешественника? Внешность? Да, безусловно, Итэр был хорош собой: его хрупкое телосложение отличалось особой крепостью, в частности плечи... Было в них что-то особенное. Он так умело владел мечом, его способности завораживали: плавные, без особой резкости движения ударяли по мишени с достаточной силой. Итэр совмещал в себе несовместимое, противоположное. Но с каких пор Чайльд стал вдаваться в такие подробности? С каких пор его стали манить длинные золотые локоны, убранные в косу и янтарные, буквально горящие огнём надежды глаза? А может дело в характере или гораздо глубже, в самой душе? Отчаянное желание помочь каждому, самоотверженность, смелость, доброта — любым из этого перечня можно было описать Итэра, да и синонимичных прилагательных к его личности подобрать можно немало. Так что же именно подцепило Тарталью на крючок, и когда он понял, что питает неизвестные для себя чувства по отношению к врагу? Наверняка в самую первую встречу он разглядел что-то невероятное в, казалось бы, простом незнакомце, однако долгая разлука умерила его пыл, а новая "свиданка" вновь заставила гореть и рваться ввысь на этих качелях вплоть до самого падения. Аякс прямо таки ощущал на себе насмешки судьбы. Её скрипучий смех раздавался неприятным скрежетом, от которого хотелось просто выйти из игры и долгое время не появляться, в лучшем случае не появляться никогда. Итак, каков же вывод? По правде ли ледяной парень из Снежной нырнул в омут запретной любви или же лишь водит сам себя за нос и тянется к Итэру как к полному противопоставлению исключительно себя? Наверняка бредово, ведь он ни разу не встречал ситуаций, где человек желает донести до своего врага все чувства через касания и в ответ получать полное одобрение, никогда в принципе он не хотел никого ласкать своим шёпотом, прикосновением пальцев, губ, языка в самых разных, наверняка в слишком откровенных местах не в пользу удовлетворения животных потребностей, а в знак выражения симпатии и желании быть ближе. Подобное одновременно и пугало, и душило, но наравне с этим кричало: "Не останавливайся", так и грело его истерзанную ранее душу. Было что-то в путешественнике такое, чему Тарталья мог верить, при нём он чувствовал, что может быть настоящим собой — несколько капризным ребёнком с чистой душой и благими намерениями. Такой роскоши Чайльд, увы, себе позволить не мог. Он до последнего держал свою позицию о том, что лучше вести себя так, будто ничего и не произошло, будто он ничего и не почувствовал, будто все то было сном... Чертовски хорошим реалистичным сном. Интересно, далеко ли его заведёт это вечное уклонение от неизвестного, далеко ли его заведёт отрицание и запирание самого себя под замок в клетку с титановыми прутьями. К сожалению, это последнее о чём он думал в данной ситуации, даже не представляя что в какой-то момент все его эмоции вырвутся наружу. Откинув эту минутую слабость и натянув на себя маску превосходности, он гордо покинул одну из гостевых комнат таверни.