Янтарь и Пламень

Лонгао-гусуку на местный манер стоило называть скорее Лау Дай Удаюн Лонгао, однако Адиш, воспитанная на Огненных Островах, предпочитала привычные слуху слова и термины. К тому же, кажется, сейчас осталось не так много людей, которые пользовались бы старым названием, особенно после… кое-каких страниц истории, насквозь пропитанных кровью — да так, что ничего не разглядеть. Как дочь Повелителя, Адиш, безусловно, располагает кое-какими привилегиями, так что отдельные исторические события, старательно вымаранные сейчас из хроник и учебников, не были для неё тайной. Впрочем, она не распространяется особо о них. Да и Лонгао, откровенно говоря, ничуть не походил архитектурно на гусуку, поскольку им не являлся. Множество декоративных элементов, нагромождения крыш одна на другой, острый шпиль, яркие цвета, от голубого до оранжевого, от жёлтого до зелёного, — глаза Адиш привыкли к иному, но отрицать особую эстетику Лау Дай, очень уж своеобразных дворцов, она не намеревалась. Когда-то провинция Лонгао жила самостоятельным государством — маленьким, но крайне гордым и воинственным. Некогда они откололись от Хиния, провозгласили своего императора и уверенно заявили, что теперь, дескать, существует своя, лонгаосская, Святая Семья. Такие заявления мало кому пришлись по душе, а потому Лонгао утонул в крови. Больше лонгаосскую Святую Семью не упоминают: не помнят и не знают. Почему-то Адиш совсем не удивляется лисьей наблюдательности, когда та аккуратно, но неизменно любопытно спрашивает: — Лонгао-гусуку совсем не похож на классический гусуку. Почему? — Архитектурно это не гусуку и никогда им не был, — так же негромко объясняет райкумари. — На местном языке, который сейчас стал диалектом куаваннского, такие дворцы называются Лау Дай. По некоторым… причинам теперь никто не называет Лонгао так. — Я слышу тут намёк на кровавую резню, — не без энтузиазма усмехается лисица. — Полна людская история знаменательными расправами, от каких ничего не осталось, чтобы не сеять нового раздора. Адиш только вздыхает, не споря с очевидным. — Предлагаю остановиться в «Цветущей заре», — предлагает лисица. — Мне довелось водить там знакомства, и я могу гарантировать, что «Заря» безопасна, а местным можно доверять. Незадолго до въезда в Лонгао ките-охия и райкумари договорились обращаться друг к другу на «ты» по поддельным именам, чтобы не вызвать ненароком казусов. Претендовать на особое положение в обществе, принуждающее всякого обращаться в третьем лице, ни одна не хотела: это только вызывает лишние проблемы. А так — какие-то путницы, каких в последнее время стало только больше. До «Цветущей зари» они добираются уже пешим ходом, держа лошадей за поводья, и с каждым шагом Лонгао стремительно преображается. Если на въезде, у широких статных врат, всяк входящий сражался величием города, прямыми чистыми улицами, ведущими напрямую к гусуку, то стоит лишь отойти от центра, как картина меняется. Улочки становятся уже, метаются хаотично, точно в лихорадке, а крыши всё теснее и теснее смыкают над тобой ряд. В особо неблагополучных районах и вовсе доходило до того, что Солнце едва могло пробиться сквозь такую заставу и озарить грязь под ногами. Но, на счастье, «Цветущая заря» притаилась не в самом скверном местечке — впрочем, ките-охия всё равно как-то неприятно поёжилась, и от взгляда райкумари то не ускользнуло. Не укажи лиса, райкумари бы не заметила это место. Внутренний пламень взметнулся вверх, готовясь заискриться и разразиться гневным, смертельным пожаром, но Адиш только шумно выдыхает носом. Она владеет собой, а не огонь — ею. Иначе быть не может. Холодок вьётся у пальцев, и пламень не гаснет, но усмиряет пыл. Держи свой нрав в узде — так всегда твердили ей наставники. Без контроля ты ничто, не более, чем жалкое зверьё, и воля, сдержанность — то истинно человеческие качества, какими обладать — высшее благо. Адиш неотступно следовала этим правилам, не позволяя себе разорваться хаосом и окуная каждый раз сознание в ледяную воду. Лошадей они оставляют в конюшне. Их вышел встречать молодой человек, какой глянул выразительно на ките-охия и поклонился той глубоко: — Добро пожаловать в «Цветую Зарю», Тьянки-кайе. Мы рады приветствовать Вас вновь и искренне верим, что Ваше пребывание тут станет приятным. Ките-охия степенно кивает: — Приготовь нам мои привычные покои, будь столь добр. — Для меня — честь служить Вам. И юноша удаляется. — Что это было? — одними губами уточняет Адиш. Надменный взгляд шутлив. — Хорошие знакомые, — хитро сверкает янтарными глазами лиса. — Быть может, я поведаю эту историю когда-нибудь потом… Не то чтобы она не привычна к особому почитанию собственной персоны, пред какой склонял колени всякий смертный человек, не принадлежащий кровью Святой Семье, но отчего-то всё-таки внутри проскользнуло изумление. Быть может, такого просто трудно ожидать от подобных… злачноватых мест, как «Цветущая заря», а быть может, не ожидала, что лисьи «связи» окажутся настолько глубокими и почтительными. Воистину, полна ките-охия сюрпризов и явно ещё не раз удивит, вытащив из широкого рукава кимоно новый козырь. Изнутри «Заря» выглядит симпатичнее, чем казалось со стороны. Непримечательный домишко скрывает внутри простое и скромное, но чистое и приятное глазу убранство. Песочного цвета стены, деревянные поскрипывающие полы, не рваные бумажные сёдзи, старая, но добрая мебель — вполне цивилизованно. Ленивые, как будто сонные, люди сидят по углам, и от их разговоров пахнет чаем: похоже, готовить его тут умели, и с души как падает камень. Пожалуй, Адиш уже не готова к таким подвигам, как холодный смрадный чай, особенно после того великолепия, какое встретило их в Алом Бору. Ни шума, ни гомона, ни пьянства — всё чинно и благородно, как будто «Цветущая заря» вышагнула из богатых кварталов и осела отчего-то в местах попроще. Отчего-то становится тревожно. Адиш не научена видеть настолько скрытое, но чувства настойчиво подсказывают ей, что что-то здесь не так; и вряд ли оно опасно, однако беспокойство никак не спадает. Люди ли вовсе сидят тут по углам? Почему все снаружи как будто специально проходят мимо? Почему сама Адиш поначалу толком не обратила внимания на это место, пока лисица не указала на него точно? Зачем хозяин снял вывеску, если без неё никак не понять, что за домашки притаился в конце тупиковой улочки? И, в конце концов, почему сама ките-охия задрожала? Адиш окончательно уверяется, что, скорее всего, «Цветущая заря» — это не самый обычный гостевой дом. Оставалось только надеяться, что обойдётся без совсем уж неприятных сюрпризов вроде глазастых ширм, кусающихся сандалиев, живых сёдзи и прыгающих на одной ножке зонтиков. Возможно, стоило молча поблагодарить судьбу, что хотя бы на одной, а не на двух. Тот же юноша, какого они встретили у входа, плохо, но старательно держа кисть, вносит имена в гостевую книгу и сопровождает Тьянки-кайе вместе с Ли к покоям. — Принести ли вам отобедать? — Да, — кивает ките-охия. — Лепёшки, копчённую с чаем курицу, готи с капустой и чай на твоё усмотрение. Чему-чему, а твоему вкусу я безмерно доверяю! Едва заметно покраснев, служка суетливо кивает и испаряется, а лисица, оглянув придирчиво коридор, задвигает двери и, кажется, что-то шепчет глухо. По помещению словно разливается незримый густой туман, но длится ощущение столь кратко, что Адиш вовсе сомневается, на самом ли деле что-то произошло. — Теперь можем говорить, — кивает лиса важно. — Но всё-таки не стоит забывать об осторожности: случиться может что угодно. — Колдовство? — только и уточняет райкумари. — Именно оно, — отзывается глухо ките-охия. — Я бы не сказала, что Лонгао так уж и опасен, но раньше в нём жилось… тяжело, назову это так. Устало лисица падает на один из матрасов, а Адиш присаживается на напольную подушку. — Тяжело? — уточняет Адиш. — Не в обиду человечьи правителям будет сказано, да только в Лонгао проживало минимум два клана додани. Людей они не имели обыкновения трогать, а вот в гибели других додани участвовали с удовольствием, — ките-охия вздрагивает. — Тот юноша, который нас встретил, — хэби-куби на самом деле. Однажды я спасла его жизнь, и в благодарность он всегда особенно привечает меня и держит комнату с моими вещами, не смея к ним прикасаться. Изредка тепло между разными додани возможно, — предвидя вопрос, говорит она. — Да только обычно связано с долгом крови. — Я читала про хэби-куби, но никогда не видела их на самом деле, — отзывается Адиш. — Он не опасен? — Ничуть, — улыбается лиса. — Не каждый додани — кровожадный монстр, какой пожрёт тебя непременно ночью, пусть и уважительная осторожность не помешает. От него же не стоит ждать зла. Лисица смотрит внимательно. — Куда как опаснее столкнуться с ките-охия, какая не подруга. Возможно, это шанс узнать что-нибудь. — Лисья хитрость особенно подчёркивается в провинциальных легендах, — начинает Адиш, скрывая своё любопытство отменно настолько, что даже проницательная лиса не услышит и тени его. — Я заметила, что в этих сказаниях кито-охия всегда полагаются в первую очередь на разум, но не силу. Могу ли я узнать, так ли это на самом деле? — Сказания не появляются зазря. Люд могущ полагать, что чужие размышления о мире наивны и пусты, что таковые являются не более чем суеверным страхом или слухом из старины, но нужно понимать одно, — кито-охия глядит в глаза прямо и без страха. — Ничто не появляется зазря, и нечто не является из ничто. — Это не конкретный ответ, — терпеливо, но с проскакивающими нотками недовольства отсекает Адиш, не привыкшая, что ей смеют отказывать, пусть и в весьма завуалированном и деликатном виде. — Все ли ките-охия, каких довелось знать моей союзнице, таковы, какова она? — Адиш-райкумари желает знать всё, но зачем ей это? Чем поможет знать больше, чем положено? — Говорят, союзников надо знать лучше, чем врагов. — Не все ките-охия — союзницы Адиш-райкумари, — улыбается широко лиса, щуря янтарные глаза. Будь в Адиш саму малость нетерпения побольше, уже вся «Цветущая заря» загорелась бы. — А вот и наш обед! После его предлагаю обсудить, что делать дальше, — почти урчит голодная лисица, но Адиш только согласно кивает: мрачное недовольство так и не сходит с её лица. Хэби-куби, о чьей сущности теперь райкумари знала, с поклоном ставит больше блюдо на столик. — Желаете ли вы прислуживания за трапезой? — чувствуется, что обращается он к обеим. — Или же оставить вас одних? — Одних, пожалуйста, — улыбается ките-охия как-то особенно. Свою компанию он не навязывает, и покои вновь погружаются в тишину. Маринованная мёдом, соевым соусом и рисовым вином, вываленная в пшеничной муке, коричневом сахаре и чёрном чае, курица источает запах столь дивный, что в животе урчит. Разрезанная на небольшие кусочки, она удачно вкладывалась в тёплые лепёшки с зелёным луком. Едва откусив и даже зажмурившись, Адиш с трудом подавляет желание наброситься на еду так, как будто прибыла с голодных краёв, и сдержанно проглатывает первый кусок. Уже привыкшая к холодной кисловатой пище, Адиш старается растянуть удовольствие — даже обмакивает в соус, поданный для готи, и хрустит кунжутом. — Приятного аппетита. — Благодарю, — проглотив кусок, кивает сдержанно Адиш. Лиса на еду не набрасывается, пусть и принимается нетерпеливо, — и начинает с готи, густо обмакивая их соусом. Едят они молча, пьют чай — тоже, не отвлекаясь: обе порядочно изголодались и на скудной храмовой пище, и на кислых придорожных блюдах в неприятных местечках, где не слышали толком, что уксуса надо добавлять не чашками, а ложками. Маленькими причём, а не щедро разливать в каждое блюдо. Наконец, на тарелках не остаётся ничего — даже самого малого намёка на то, что когда-то они не пустовали. Адиш присаживается ближе к огню, вслушивается в терпкий чайный аромат. Почти не сомневается, что цедры лимона туда добавили от души. — Нам нужен план действий, — заявляет Адиш. — Нельзя просто так заявиться в Юйншун и ожидать, что нас примут с распростёртыми объятиями. Кто знает, что сейчас там творится? — Не лишено смысла, — лисица ожидаемо соглашается. — Скорее всего, войны там нет: обыкновенно простые люди бегут от неё, но Лонгао выглядит спокойно, и на улицах не снуют толпы бедняков из Юйншуна. — Тоже не лишено смысла, — Адиш улыбается, но очень слабо и напряжённо. — Можно поспрашивать у торговцев, прибывших с севера, нет ли каких-нибудь вестей, и послушать сплетни в домах отдыха покрупнее «Цветущей зари». Думаю, для образа Тьянки-кайе скорее подойдут богатые торговые кварталы? А я отправлюсь в дома отдыха. — Не страшно? — и в голосе не слышится иронии, только тревога. Адиш только пожимает плечами спокойно: — Ничуть, — и замолкает ненадолго. — Страшнее находиться тут. Ките-охия не насмехается, не изгибает удивлённо брови, не позволяет себе улыбки и вдруг делается особенно серьёзна. Такой собранной, такой напряжённой Адиш раньше свою спутницу не видела, но наваждение спадает стремительно, и вот лисье лицо обращается в привычную ироничную маску. — Не соглашусь, — лиса возражает в привычной мягкой манере. — Пусть здесь может быть странновато и местами чуть-чуть пугающе, но ни в коем разе не страшно доподлинно: тут водится не ужас, а скорее… небольшие особенности. Уверяю, что именно тут не водятся воры, убийцы и торговцы людьми, — едва заметно она кривится. — Публика необычная, но не злая. — И не люди? — И не люди, — соглашается, неожиданно не споря, ките-охия.