Янтарь и Пламень

— Тётушка, Вы так и не ответили на мой вопрос, — напоминает лисица Ши, подхватывая кусок солёной рыбы палочками. — Как давно Вы переехали в Лонгао? Почему не написали мне? И что вовсе сюда Вас привело? — Разве же это один вопрос? — тётушка Ай широко улыбается. — Нет, но… — Всему своё время, — отрезает та, опуская небольшой кусочек красной рыбы в соевый соус. — Позволишь сначала поесть? — Разумеется. Едят они в тишине, а после тётушка Ай заваривает уже давно привычный чай. — Прежде чем я отвечу на твои вопросы, позволишь ли ты задать мне свой? Ши кивает, прикрыв глаза. — Зачем ты вернулась в Лонгао? — Скажем так, я тут на время, — решила лисица не сразу выдавать все свои секреты. — А потом двинусь в другие края. — В Юйншун? Взгляд тётушки делается таким ироничным, что Ши приходится сдержаться, чтобы не выдать себя неосторожным жестом или словом. — Именно, — кивает она, как точно не понимала, к чему идёт разговор. Старшая ките-охия ступает на тонкий лёд, и тот звенит под мягкими лапами, грозясь порезать до крови, но Ай держится, не засыпает гневно вопросами и изучает племянницу внимательно, будто впервые увидев в ней зрелую личность. — Я не стану отговаривать тебя и заявлять, что твоя идея глупа или опасна, — мягко начинает она всё же. — Полагаю, что и сама прекрасно осознаёшь, что любая ошибка может стоить тебе жизни в таких злачных местах, как человечьи дворцы. Но если это то, к чему лежит твоя душа, то я не стану препятствовать, пусть и обязана предложить всю посильную помощь. — Благодарю, тётушка Ай, — низко кланяется Ши. — Я приму любую твою помощь, какую ты посчитаешь нужной предложить. На плечи точно взложили настоящую гору: давно лисица не чувствовала себя настолько взрослой и несущей многие ответственности самостоятельно. Воистину, это повод гордиться собой. — Что я могу сделать для тебя, скажи мне лучше? — вздыхает та. Конечно, порывается предложить поехать вместе, но Ши, похоже, в её глазах встала на ступеньку выше, чем неразумное, не ведающее жестокостей мира дитя, какое нуждается в постоянной опеке и зорком опытном глазе, могущем защитить от малейшей опасности. Так уж устроены додани: их не так много, чтобы позволять детям скитаться по миру и погибать в цирках и тюрьмах. Откровенно признаваться, Ши порой внутренне изумлялась, как Повелитель отправил свою тринадцатилетнюю дочь одну в столь опасное путешествие, но, видя Адиш каждый день, ките-охия понимала, наверное, всё больше и больше. — Расскажи, что ты знаешь о ситуации в Юйншуне. Насколько там скверно сейчас? Насколько опасно? Один хороший человек предупредил меня осторожно, что лучше бы я повернула лошадь и помчалась в родной дом, — Ши переходит на пару тонов ниже. — Но я не могу отступиться сейчас. Чего стоит бояться? Какое-то время тётушка Ай молчит, подперев ладонями подбородок, и взгляд её витает в пустоте. Как точно и не сидит перед ней племянница, ждущая сведений. — Не знай я тебя, тоже бы попросила развернуться и бежать, пока шкура цела. А ещё лучше — остаться тут на время, — грустно улыбается она. — Новый, казалось бы, человечий уюр — не вполне человек, — тоже понижает голоса тётушка и наклоняется чуть ближе. Во взгляде её плещется такая тревога, что будь Ши чуть чувствительнее, тоже бы убоялась. Однако смогла стойко удержать рвущиеся наружу чувства в узде, как непокорную лошадь, то и дело норовящую показать характер. — Никому неведомо, кто он таков: скрывается настолько ладно, что даже для наших взоров остаётся недоступен, — пусть тётушка и не говорит, кто следил за новым правителем, Ши смутно догадывается, кто мог сотрудничать с ней там. — Он кажется человеком мягким, даже глаза у него незлые, но его дела идут вразрез с очарованием облика. — И даже нет догадок? — Никаких, — качает тётушка головой. — Никто из моих знакомых не узнал его, даже когда силился заглянуть за покров морока. Голос у неё предательски срывается, и маска рушится: на её глазах сверкают слёзы, и Ши боязливо тянется рукой и аккуратно приобнимает тётушку. Из горла той не вырывается рыданий — только глухая боль. — К сожалению, больше друзей у меня при Юйншун-гусуку не осталось, — глухо проговаривает женщина, вдруг показавшись гораздо старше, чем есть на самом деле. По крайней мере, по человечьим меркам. — Он казнил их, и сказать, что с особой жестокостью, — ужасное преуменьшение. Я повидала многое, но никогда не сталкивалась с таким. — Странно, — бормочет Ши. — Мы точно об одном… существе говорим? Именно о единственном сыне Чифу-уюра? — Об одном, — соглашается, тяжко вздохнув, тётушка Ай. — Те же слова мне передавали и друзья до того, как бесславно закончить свои жизни. Как будто из него резко вырвались все мыслимые и немыслимые кошмары, стоило только Чифу-уюру почить и стоило только ему самому прибрать к рукам власть. Не берусь судить, что произошло с Чифу-уюром, — серьёзнеет она, — и я не стану говорить, что именно его смерть послужила всему причиной. Быть может, он всегда таким был, а срыв отцовского — или мнимо отцовского? — контроля позволил маске слететь. А быть может, что-то ещё случилось. Тревожная мысль заседает в голове, грызётся больно за глазами. Что, если придётся столкнуться с обращённым? Хватит ли сил? Не пострадает ли Адиш-райкумари, в конце концов? Она может быть сколько угодно уверена в своих силах и стремиться к хитрым играм престолов, может быть даже неплоха или хороша в интригах, но вряд ли обращённый (если, конечно, это он) станет следовать привычным людским правилам. Таких не останавливает ничего и никогда. И кто знает, что случится, заполучи он в руки представительницу Святой Семьи? Ши предупредит райкумари. И лучше бы убедить повернуть назад и вернуться с армией — да молиться всем духам и богам, чтобы армия помогла. — Тебя терзает беспокойство, — голос тётушки вновь мягок, а взгляд — внимателен и добр. — Можешь ли ты поведать мне, почему волнуешься? Можешь ли рассказать, почему продолжишь следовать туда? Ши берёт паузу, чтобы обдумать ответ. С одной стороны, она не имеет права раскрывать инкогнито своей спутницы. Но с другой, если всё может принять настолько неожиданный поворот, то, пожалуй, истинным предательством будет промолчать сейчас. Или нет? Они не подруги, как намедни заметила райкумари, разбив сердце ките-охия на мелкие кусочки. Они не подруги и разбегутся тут же, как только приключение кончится, заявила та, растоптав страдающую лисью душу. И в следующий же момент поклялась незнакомке-лисице, что поможет ей в мести, что бы ни случилось, и к чему бы ни привела она. — Я не одна туда направляюсь, и рядом со мной стоит девица, какую я не желаю подводить. Её путь лежит в Юйншун, к свержению нынешнего уюра, — Ши замечает, как хмурится на этих словах. — И я заверяю: ничто не остановит её. Однако она не так проста, и её гибель или заточение могут повлечь… очень, очень серьёзные последствия. Не проси меня говорить её имя: я не могу его раскрыть, ибо обещала. Тётушка поджимает губы и отпивает ещё слегка остывшего чаю — Плохое же вы обе выбрали время. — Иначе нельзя, и отговорить не получится, — упрямится Ши. — Я говорю не о той воле, на какую просто так закрывают глаза. Это та воля, какую исполняют. Тётушка изгибает удивлённо брови, но не осуждает и не спрашивает, коли уж слово дала, — только взгляд её становится совсем грустным. Быть может, хочет спросить, что же связало ките-охия с низшим существом, к тому же, обременённым неким высшим долгом без права на отказ, но молчит. Знает, как племянница отреагирует — и на душу Ши вдруг ложится какая-то смутная, непонятная печаль. Чувство вспыхивает такое, какое настойчиво впивается в кожу, когда впервые покидаешь родительский дом и родные земли, когда впервые следуешь зову собственного сердца, когда бежишь, пружиня лапами по мхам, но рядом, но позади — совсем никого. Только впереди лежит твоя собственная дорога, а за всяким поворотом поджидают новые лица. — Я постараюсь что-нибудь придумать, — обещается тётушка. — Полагаю, отъезжаете Вы не сегодня и задержитесь на сколько-то? — Мы планируем покинуть Лонгао через три дня. Тётушка Ай тяжко вздыхает, но вновь — не порицает ни словом, ни взглядом, ни жестом. Должно быть, ей тоже больно расставаться будет, и столь простая мысль кольнула так больно, что Ши готова была схватиться за сердце. Чем старше становишься, тем сильнее давят расставания. — Наверняка есть средство против таких существ, — произносит тётушка так, что Ши и правда хочет ей верить. — Я его разыщу и вам приготовлю, если успею. Но если не обнаружится ничего, то всё равно придумаю, чем смогу помочь. Ши низко кланяется: — Благодарю тебя, тётушка. Но та лишь отмахивается: — Было бы за что! — Ответишь всё-таки на мои вопросы? Если, конечно, сочтёшь нужным, — вежливо добавляет Ши, проводя ладонью под чашкой чая. Ароматный напиток вновь почти обжигает ладони сквозь тонкую керамику. — Я переехала не так давно, — начинает тётушка издалека, раскладывая по тарелкам яичные пирожки, фрукты и бобовые булочки, — порядка двух недель назад, чтобы ещё и успеть на Хризантемы: настолько уж чудно их тут отмечают, что я не захотела пропустить. Если я скажу тебе, что захотела пожить среди людей, ты мне не поверишь, верно? Ши тонко улыбается, и тётушка правильно понимает эту улыбку. — Ты уж прости, что нет миндального желе: оно до сих пор не готово! — Я могу зайти завтра, — невозмутимо замечает Ши, готовая ради миндального желе практически на что угодно. — Меня не затруднит. — Завтра ко мне должен зайти старый знакомый: для встречи с ним я и приехала в Лонгао, — качает головой она. — Не хотела бы, чтобы вы пересекались. Ши удивлённо вскидывает брови, явно ожидая продолжения, но никаких деталей тётушка, приняв самый загадочный вид, не выдаёт. Наверное, что-то глубоко личное… или не хочет бросать племянницу в опасность лишний раз? — Надеюсь, твой знакомый не может тебе навредить? По лицу тётушки проскальзывает странное выражение, но спокойствие сминает его скорее, чем Ши успевает понять, что это было. — Не волнуйся ты так, — мягко улыбается она. — Нет, он мне не навредит. Ши подозрительно щурится, но не порицает. Кто она, чтобы осуждать? Вместо этого Ши подхватывает палочками кусочки свежих бананов и отправляет в рот.