Гусев и Сыроежкин

      — Ну, Сыроега!.. — Гусев грозно повёл челюстью и запустил в Сыроежкина скомканной футболкой. — Ну чего сразу я? — пробурчал Серёжа и на всякий случай зарылся лицом в эту не первой свежести тряпку, будто она могла защитить его от гнева своего хозяина. — Ты тоже хотел! — Хотел, — Макар был всё ещё на взводе. — Но не здесь! Я ко мне идти предлагал. А ты всё: давай в гараже, давай в гараже, тут, блин, романтичнее!.. Романтик хренов. — Романтичнее, — Серёжа стоял на своём. — А у тебя мать в любой момент прийти может. — А у тебя Эл в гараж как к себе домой ходит! И почему-то с Кукушкиной! Моя мать хотя бы стучит, прежде чем ко мне в комнату войти. А этому же ни одна задвижка не помеха! Так что готовься, Серёжа, завтра мы с тобой оба на всю школу прославимся. Только слава эта, боюсь, ни тебе ни мне по вкусу не придётся. — Ну, гараж — и его дом в каком-то смысле: Эл мне как брат, — вступился за киборга Сыроежкин. — Да и вообще, Гусь, не нагнетай, — добавил он уже не так уверенно. — В школе мы отоврёмся как-нибудь. А Эл — не трепло, он не будет в классе болтать. Вот родители бы не узнали!.. — Не трепло, — сердито согласился Макар. — Только не врёт никогда. И все это знают. И когда Зойка начнёт каждому встречному-поперечному рассказывать, как они с Элом застали нас у тебя в гараже друг на друге и в чём мать родила, он, конечно же, в лучшем случае промолчит. Молчание — знак согласия, Сыроежкин. Чего ему вообще здесь понадобилось?! В воскресенье, вечером! Да ещё с этой!.. — возвёл очи к небу Макар и забрал у Серёжи майку — становилось прохладно. — Чёрт их разберёт, — Сыроежкин полез выуживать из-под раскладушки штаны. — Он мне о своих планах не докладывает. Услышать в самый ответственный момент наивный вопрос киборга: «Ребята, а что вы делаете?» и одновременно Зоин не то вопль удивления, не то стон раненого животного — было тем, что и Макар, и Серёжа ожидали меньше всего. Сыроежкин в панике попытался целиком спрятаться за, или в его случае — под, Макара, Макар с перепугу как-то по-особенному удачно дёрнулся и вызвал у Серёжи совсем уж неприличный звук. Дальше — только шаги спешно покидающих гараж друзей да растерянный вопрос Электроника: «Серёже больно, может, ему надо помочь?» и злорадный шёпот Кукушкиной в ответ: «Ему не больно, ему приятно! Пойдём, Элек, я тебе сейчас всё объясню!» Хлопнула входная дверь гаража, и Гусев с Сыроежкиным замерли, в ужасе глядя друг на друга — спалили. А ведь столько лет никто ни о чем не догадывался!.. — Что делать будем, Макар? — скорбно спросил друга Сыроежкин, когда оба они уже привели себя в порядок. — Не знаю, — вздохнул Гусев. Серёжа непривычно назвал его не Гусём, а по имени — значит, совсем дело плохо: сейчас от страха ещё и плакать начнёт, за ним водится. — Придётся врать. Или делать вид, что нам всё похер. — Он подсел к другу поближе и покрепче его обнял: — Не боись, Сыроега, что-нибудь придумаем. Серёжа шмыгнул носом ему в плечо: — Ты меня не бросишь? — Ну что ты!.. — Макар приложился губами к его макушке. — Лишь бы и ты меня не бросал. Повисло тяжёлое молчание — картины одна ужаснее другой рисовало воображение каждому из друзей. Что будет, когда об их связи узнают остальные? — И ведь последний год доучиться осталось! — охнул в такт своим мыслям Макар. — Потом бы все разъехались поступать кто куда, и так прятаться не пришлось бы. А теперь… Витька с Вовкой руки не подадут… Остальные издеваться будут… Драться с ними, что ли, со всеми? Эх!.. — Да плевать на них! — мрачно возразил Сыроежкин. — Вот родители, если узнают!.. Мать меня точно съест. И папка… вообще на месте прибьёт. — Это тебе плевать, Серёжа, — Макар скептически на него покосился. — Ты популярный — у тебя друзей-приятелей много, они тебя все любят. Кто-нибудь да останется. А вот я по полной получу — от меня все отвернутся. И Витя с Вовой… Макар обречённо опустил голову — друзей у него было мало и всеми ими он очень дорожил. Корольковым и Смирновым — особенно. Только вот на кой им друг-извращенец вроде него? Ещё и за задницу свою опасаться начнут. — Нашёл из-за кого переживать! Из-за придурков этих! — Сыроежкин немного воспрял духом и, чтобы унять нервы, принялся теперь расхаживать из угла в угол по своему сараю. — Отвернутся? Значит, никакие они не друзья, а лицемеры! На хуй их! Не о том ты переживаешь, Гусь, не о том. Семья — вот что главное! Родители… Если Эл расскажет! А им он как раз может рассказать — мои ж его давно за сына считают, у них друг от друга секретов нет. Ой, что будет! — Серёжа закрыл руками лицо. — Да что там мои! Я теперь даже твоим на глаза показаться не смогу. А они ведь так ко мне… Со всей душой, можно сказать. — Ну вот из-за предков я бы на твоём месте точно психовать бы не стал, — Макар посмотрел на него удивлённо. — Примут как есть — куда денутся? Ты у своих — единственный ребёнок. Они с тебя пылинки всю дорогу сдувают. Батя из загранки дорогие шмотки возит, ползарплаты своей тратит, мать с первого класса — дома, чтобы тебе борщи свежие варить и уроки проверять. Что они тебе сделают?! Пальчиком погрозят максимум. — Гусь… ты чего-о?!. Серьёзно так думаешь? — Серёжа остановился посреди сарая, вытаращив на Макара глаза. — Ты-то сам не боишься, что твои узнают? Тебя отец ещё в средних классах за двойки порол, а мать карманных денег на месяц лишила, когда Беломор в твоей сумке нашла. Представляешь, что будет, когда они узнают, что ты это… с другом… шуры-муры крутишь? Макар отвернулся, пряча глаза, закусил губу и как-то странно повёл головой. — Чего молчишь, Гусь? Прикидываешь, на каком кладбище тебе больше лежать понравится? — Они знают. — Чего-о?.. — в ужасе завопил Серёжа. — Они знают, — повторил Макар и с опаской посмотрел на друга. — К-к-как… з-знают? Про к-кого знают? Про тебя… или про меня… т-тоже? — Сыроежкина вдруг перестали держать ноги, и он почти упал к Макару на раскладушку. — Про меня. Ну и про тебя тоже. Про нас. — А?.. — просипел он. — Давно? — Про меня — давно. А про тебя… ну, как мы с тобой начали… В общем, тоже давно. — Не может быть!.. — севшим голосом пролепетал Сыроежкин. — И им нормально? Они же так хорошо со мной… Ты им сам сказал? Почему, зачем, Макар? — Так получилось, — пожал плечами Гусев. — Я не специально. Просто… Ты не всё про меня знаешь, Серёжа. — А… а что я не знаю? Расскажи, Гусь! — Сыроежкин схватил Макара за руку и заглянул ему в глаза. — Пожалуйста! Не хочу, чтоб у нас секреты друг от друга были. Я же ведь тебе всё-всё про себя рассказываю. — Мне просто стыдно… Таким идиотом был!.. Вот и молчал, ничего не говорил тебе. Не хотел, чтоб ты плохо обо мне думал. Но ты прав — не надо никаких секретов… Короче… Ай, ладно! — Макар задрал рукава своей водолазки и развернул предплечья внутренней стороной к Серёже. — Видишь? — Ну… да, — кивнул Сыроежкин. — Это ты в детстве неудачно с высокого забора спрыгивал. Там гвозди из него торчали… — на обеих руках Макара от локтевого сгиба до запястья красовались длинные, ровные, успевшие давно побелеть полосы со следами хирургических швов по сторонам. — Ты мне рассказывал, я помню. — Я наврал. — Так ты что же, получается?.. — договорить Серёжа не смог, подавился воздухом, настолько чудовищная вырисовывалась картина. — Ага. От безответной любви. В шестом классе. Серёжа, весь бледный, словно мраморное изваяние, в шоке уставился на его руки. Макару стало неловко, но раз уж начал… — Я поэтому и старше вас всех на два года, Серёга. Второгодник со стажем я! — попробовал пошутить Макар. — Один раз в первом классе остался — программу не освоил, второй — в шестом. По болезни… Я, если помнишь, в эту школу тоже перевёлся. Причём в том же учебном году, что и ты. Только ты во втором полугодии шестого класса пришёл, а я раньше — в сентябре. Вся эта херня со мной в прежней школе приключилась, — Макар кисло улыбнулся: воспоминания были ещё те. — У нас там новый учитель появился — историю вёл. Молодой мужик, красивый!.. Спортивный, подтянутый, весёлый… На работу на мотоцикле ездил. Все девчонки наши в него сразу повлюблялись. Ну и я — тоже… Даже не удивился нифига — как это так: я в парня встрескался! Разве так можно? Потому что, ну, нельзя было… не влюбиться в него. Только в отличие от девок, которые просто тихо шушукались и ахали в сторонке, да юбки повыше задирали, я совсем голову потерял. Узнал, где он живёт, и начал вечерами под его окнами шататься, записки с признаниями в почтовый ящик бросать… Анонимно. Телефон тоже узнал — звонил ему, чтобы голос его услышать, и трубку бросал. Настолько соображать нормально перестал, что мне казалось, что я тоже ему… нравлюсь, — Макар тяжело сглотнул и ненадолго замолчал. — В итоге я ему признался, Серёж… Подкараулил в подъезде, когда он домой возвращался, и всё как есть рассказал. Даже поцеловать попытался. — А… он? — одними губами спросил Сыроежкин. — Он? — Макар посмотрел на Серёжу, и тот отчего-то дёрнулся. — Скрутил меня, чтоб я руки не распускал, и отчитал, как учитель двоечника. Сказал, чтоб я думать об этом забыл и не смел подходить к нему за пределами школы ближе, чем на сто метров. И глупости всякие из головы выкинул — я, мол, своим поведением его под статью подвожу. — И ты… тогда?.. — Не тогда, — Гусев покачал головой. — Я в школу перестал ходить. Не мог его там видеть. И не видеть тоже… не мог. Каждый вечер около его дома ошивался. Но долго так продолжаться не могло — классная родителям позвонила, нас всех к директору вызвали… В общем, я пообещал перестать прогуливать. Но хватило меня ровно на два дня — как история должна была начаться, я снова не пришёл. А вечером, заныкавшись в подъезде у историка, я увидел, что… он не один. Он поднимался к себе в квартиру, и с ним был мужчина. Немолодой и некрасивый, но… как бы это сказать? Богатый? Да. Одет дорого, золотые кольца на пальцах, за окном чёрная Волга припаркована. Он обнимал его за талию, но не по-дружески, я это сразу почувствовал. А перед самыми дверями его рука сползла ниже… Я видел всё в пролёт, сверху сидел. И вот тогда я понял, что историк наш — он такой же как я. Только я ему не нужен, совсем. Ему нужен этот богатый дядька… Я пришел домой — родителей ещё не было — достал бритву, и… Я знал, как это делать правильно. — Макар… — Серёжа так сильно прижал Гусева к себе, что у того что-то хрустнуло. — Макар!.. — больше у него сказать ничего не получилось. — У отца что-то на работе случилось в тот день, и он пришёл раньше. Иначе мы бы тут с тобой сейчас не сидели, Сыроега! — Гусев попробовал улыбнуться. — Он тебя спас! — Спас, — согласно качнул головой Макар. — Я когда в больнице в себя пришёл и увидел родителей, увидел, как они за меня испугались, как им плохо было… Я, короче, всё им рассказал. Потому что знал: они меня поймут. Им не важно, что я в парня влюбился, им важно, чтобы я жив и здоров был. — А дальше что было? Они с историком разбираться пошли? — Нет. Он же ни в чём виноват в общем-то не был. Но они взятку врачу дали, чтоб меня в дурку не упекли и на учёт не поставили. И когда я сказал, что в школу в любом случае не вернусь, они согласились. Правда, почти год таскали меня по всяким психологам, частным образом уже. В итоге, я пришёл в себя, можно сказать. И даже про историка забыл. А потом отец одному своему армейскому приятелю позвонил — тот работал в одной крутой математической школе — и попросил помочь меня туда пристроить, хотя в математике я — сам знаешь… Да и переезд опять же. Но в этой школе был сильный педагогический коллектив, строгая дисциплина и внимательное отношение к каждому ученику. Отец считал, что для меня это важно. Только сослуживец его условие поставил — он должен знать про меня всё. Потому что они никого просто так к себе не берут, и это под его личную ответственность будет. — И что, твой отец рассказал? — удивился Сыроежкин. — Про больницу?.. — Ага! — Гусев взглянул на него неожиданно весело. — И про историю с историком тоже! Подбери с полу челюсть, Сыроега, — Макар аккуратно придержал Серёжин подбородок. — Семён Николаевич сам такой, и папа это ещё с армейки знал, оказывается. — Обалдеть!.. — простонал Сыроежкин. — Значит, не только твои предки, но ещё и Таратар в курсе. — Ну, что поделать, — развёл руками Макар.

***

В понедельник утром Гусев с Сыроежкиным шли в школу, как на Голгофу. У Зойки был целый вечер, чтобы обзвонить всех подружек и сообщить им пикантную новость, и целых пятнадцать минут до начала первого урока, чтобы рассказать её остальным лично. Однако когда друзья вошли в класс, никаких смешков и улюлюканий в их адрес не последовало. Одноклассники, кто к уроку готовился, кто домашку в срочном порядке с соседа передирал, кто рассказывал, как выходные провёл. Так что большего, чем простое «Привет!» или кивок головы, ни Макар, ни Серёжа не удостоились. Витя с Вовой, правда, при виде Гуся встали и пожали ему руку. Кукушкина со своего места хитро подмигнула обоим, и у Серёжи сразу отчего-то начало крутить в животе. Макар непроизвольно сжал кулаки. Элек, который сидел теперь почему-то с Зоей, как-то странно посмотрел на ребят и тихо сказал: «Доброе утро!» — Подозрительно это всё, — шепнул Гусеву Сыроежкин. — Очень! — согласился с ним Гусев. — Слишком всё хорошо — значит, жди беды. «Беда» себя долго ждать не заставила. Она в лице Зои и Элека выловила их прямо после столовки на большой перемене. — Ну куда же вы, мальчики? — еле сдерживая смех, пропела своим тоненьким голоском Кукушкина. — Давайте немного поболтаем! — и чуть подтолкнула к ним Элека, с которым до того мило держалась за руки. — Нам есть, что сказать вам! — Да, — Элек сделал шаг навстречу и встал, молча переводя взгляд с Макара на Серёжу и обратно. Серёжа опять подумал о туалете и о том, как было бы хорошо туда сбежать вот прямо сейчас, Макар насупился и скрипнул зубами. Зойка за спиной у Эла сияла как медный таз. — Ребята! — произнёс наконец киборг. — Я хочу извиниться перед вами. — Что? Как? За что? — Гусев и Сыроежкин, внезапно сбитые с толку его словами, недоверчиво переглянулись между собой. — Вчера я зашёл в гараж, не постучав и никого не предупредив об этом заранее, — сказал Элек. — В результате прервал ваше… ваше общение. Да ещё и поставил этим в неловкое положение Зою. Мне очень жаль, правда. — И ты… вы… не скажете… никому? — не веря своим ушам, спросил Серёжа. — Нет, — Эл оглянулся на Кукушкину — она одобрительно кивнула. — Зоя мне всё объяснила. — И что ж она тебе объяснила? — спросил Макар. — Что это… личная, — Эл снова бросил взгляд на Зою, — часть личной жизни каждого человека. И рассказывать о ней кому бы то ни было может только сам человек. Если сочтёт нужным. А посторонним так делать нехорошо. Поэтому можете быть уверены — от меня про вас не узнает никто. — И родители? — на всякий случай уточнил Сыроежкин. — И они тоже, — твёрдо заявил Электроник. — Уфф!.. — выдохнул Сыроежкин и обнял на радостях своего двойника. — А ты, Зоя? — Гусев в упор посмотрел на Кукушкину. — Что скажешь? — Я? — подняла, изобразив святую простоту и невинность, брови Зойка. — А что — я? Элек вам уже всё сказал. — И тут же, ехидно оскалившись, добавила: — Это будет наш маленький секрет, для узкого круга избранных. И, думаю, мы с Элом, как его верные хранители, заслужили приоритетное право при составлении расписания пользования вашим гаражом! — Гусь, — Серёжа несильно пихнул Макара в бок, когда они остались одни. — Ты вообще понял чего-нибудь, а? Права какие-то, расписания… О чем она вообще?! — Понял, — усмехнулся, глядя на удаляющуюся парочку, Макар. — Чего тут непонятного? Зойка будет молчать, но трахаться у тебя в гараже мы теперь сможем только после них с Элом. — Твою ж ма-ать!.. — схватился за голову Сыроежкин.