Гусев и Сыроежкин

      Серёжа встал с постели и, шатаясь, поплёлся на кухню. Времени два часа дня, а он даже не завтракал. Хотя какая еда, аппетита не было совершено — с температурой тридцать девять и пять вообще ничего не хочется, только умереть. Но по правде и умереть не хотелось, потому что не хотелось, действительно, ничего.       В кухне Серёжа остановился перед столом с горой вчерашней грязной посуды и понял, что забыл зачем вообще сюда шёл. Мыть посуду ему не хотелось ещё больше, чем не хотелось всё остальное.       — А… Это… Врач сказал… А чего врач сказал? — стал рассуждать вслух Серёжа. — Он сказал надо больше… Чего больше? Есть? Не, я не хочу… Спать? Ну, это можно… Но не на кухне же.       Серёжа плюхнулся на табуретку, и перед носом его оказалась чашка с остатками вчерашнего чая с лимоном. Или не вчерашнего — лимон в чашке был покрыт серой мохнатой культурой.       — Пить! — догадался наконец Серёжа и с отвращением покосился на чашку. Пить ему тоже почему-то не хотелось.       Хлебнув невкусной воды из-под крана, Серёжа с чистой совестью вернулся в кровать — указание врача он выполнил. А вроде как ничего больше сегодня ему и не надо, ну разве что таблетки принять. Которых в доме не было.       — Чёрт! — Серёжа поморщился, идти сейчас в аптеку он был не в состоянии. И просто закрыл глаза.       Сколько он пролежал так в полудрёме без особых мыслей, Серёжа не знал, да и не хотел знать — дурацкое состояние, конечно, но вроде как терпимо, если лежать под одеялом и ничего не делать. Даже кашель его сейчас не мучил, и это было хорошо. Но Серёжу разбудил телефон.       — Да?.. Кхм!.. — не вовремя прорезался кашель. Серёжа отодвинул ото рта трубку и сел на пол рядом с телефоном. Потом подумал и понёс аппарат к себе в комнату, благо шнур позволял. — Слушаю вас!       — Как дела, Серёжа? Тебя не было сегодня в школе, — участливый голос Электроника вызывал радость и одновременно раздражение. — Что-то случилось или…       — Или, Эл! — твёрдо и как мог строго сказал Серёжа. — Ничего такого, просто… Кхм! Решил отдохнуть сегодня. Имею право, в конце концов!       — Ты кашляешь, — усомнился на том конце провода внимательный Электроник.       — Мне нельзя?! — Серёжа сказал это грубее, чем хотел, но таки раздражение на двойника перевесило радость от его звонка, а общаться долго сил не было.       — Ладно, — вздохнули в трубке. — Просто я беспокоился… Но раз ты решил устроить себе выходной посреди недели, отдыхай, что уж поделать. Учёба только… Впрочем, это не моё дело. Пока, Серёжа!       Серёжа послушал несколько секунд короткие гудки, пожал плечами и повесил трубку. И по уши закутался в одеяло — его снова начало знобить.       Если подумать, он поступил очень глупо — стоило ему только сказать правду, Эл был бы тут уже через пятнадцать минут. А через час на Серёжиной кухне царила бы идеальная чистота и порядок, а на тумбочке рядом с кроватью стояли бы все прописанные врачом лекарства. Но Серёжа не хотел от него помощи, никакой.       В то, что его кибернетический двойник и бывший лучший друг в одночасье стал врагом, Серёжа и сам до сих пор поверить не мог. Но суровая реальность была такова и больше никакова — Эл увёл у него Майку.       Вообще, если честно, простить его Серёжа захотел уже сразу, на второй день после их со Светловой расставания и, соответственно, объявления Майкой всей их тёплой компании, что она теперь с Элом. Но… гордость не позволила. Потому что для приятелей, друзьями их теперь язык назвать не поворачивался, Серёжа с тех пор лох, неудачник и вообще чмо. И не только из-за того факта, что самая красивая девчонка на районе его бросила. Важно ещё как она это сделала. В его же собственном гараже, на глазах у всех! Да, они поругались очередной раз, но это всё равно не давало Светловой права говорить, как её достало, что придурок Сыроежкин то и дело присылает на свидание с ней вместо себя Эла. Только, мол, Эл, вот, в отличие от Серёжи, настоящий человек, поэтому с ним она и будет. Но она сказала это и вдобавок тут же поцеловала Электроника взасос. Тоже перед всеми. Как такое забыть? А Эл? Эл тогда опустился перед ней на одно колено, приложил к груди руку и со слезами в голосе сообщил, что влюбился в «милую Майечку» с первого дня, как увидел, и просит быть его девушкой. Что после этого началось!.. Парни, когда эту, иначе и не назовёшь, комедию, увидели, засвистели и заулюлюкали, девчонки захлопали и завизжали от восторга, и даже стерва Кукушкина от умиления чуть не расплакалась. Потому что как бы популярной Майке кто из девиц ни завидовал, и кто бы из парней сам её ни хотел, а Элека любили все. Даже Кукушкина.       После такого позора общаться как раньше с приятелями Серёжа счёл ниже своего достоинства, а Эла публично обозвал предателем и ржавым гандоном и ушёл из собственного же гаража, громко хлопнув дверью. Больше там никто не собирался.       Конечно же, Электроник тем же вечером позвонил ему по телефону и, чуть не плача, умолял встретиться и поговорить или хотя бы один раз выслушать его, но Серёжа сказал: «Иди на хуй, Эл!» и повесил трубку.       И всё было бы в целом ничего, неприятно и обидно, это да, но жить можно. Особенно, когда сознаёшь, что кругом все пидарасы, один ты Д’артаньян. Только вот чувствовать себя несправедливо обиженной жертвой друга-предателя и шалавы-бывшей не получалось. Потому что психанув, Майка сказала чистую правду.       Серёжа действительно отправлял к ней вместо себя Эла. Не один и не два раза. Часто, гораздо чаще, чем это можно было объяснить внезапно возникшими обстоятельствами. Просто… с Майкой было непросто. С ней было сложно, если называть вещи своими именами. Потому что Майя хотела внимания, хотела развлечений, хотела совместных походов по выставкам и концертам, хотела, чтобы Серёжа приглашал её в кафе и в кино, чтобы сам ходил с ней в гости к её подругам, хотела подарков и его присутствия на соревнованиях по спортивной гимнастике, в которой Серёжа ничего не понимал, и на скучных семейных обедах. А ещё разговоров о собаках, о моде, погоде и политической обстановке в мире. Много чего хотела, одним словом. Ну разве можно такое вынести одному человеку? Он же не железный, в конце концов! В отличие от Электроника.       Вот киборгу всё было в радость, всё было по плечу. С тех пор как его создатель профессор Громов каким-то хитрым образом выправил Элу человеческие документы и путём сложных переговоров и, чего уж греха таить, подкупа Серёжиных родителей выдал его за дальнего родственника Сыроежкиных и устроил в Серёжину школу, Электроник просто расцвёл. Моментально расположил к себе всех одноклассников, а в Серёжиной компании, которая единственная была в курсе его происхождения, буквально с каждым дружил в дёсны. И люди — кто бы мог подумать! — отвечали ему взаимностью. Даже Кукушкина, что уж о Майке говорить.       Поэтому злиться всерьёз на Электроника Серёжа не мог. Уверен, что должен был, но не мог. Он ведь тоже давно и прочно и, наверное, один из первых пал жертвой его обаяния. Но тем не менее эпизод с Майкой, случившийся несколько месяцев назад, открыл Серёже глаза на другую проблему. Серёжа не только любил Эла как друга, как своего, считай, близнеца. Эл до мозга костей раздражал и бесил его своей идеальностью. Добрый, честный, хороший, открытый, весёлый, умный, понимающий, заботливый, сильный, всё на свете умеющий, не способный обидеться даже на минуту — и всё это человек с его внешностью. Серёжа смотрел на лицо своего двойника и чувствовал только одно: таким он не станет никогда. И разве может хоть один человек, находящийся, конечно, в здравом уме и твёрдой памяти, не предпочесть ему Эла?! Да Серёжа и сам ни минуты бы не колебался…       Такое положение дел здорово давило на Серёжу. И пусть на Майку он был обижен, а слишком правильный Электроник нервировал одним фактом своего существования, по-настоящему Серёжа злился только на себя. С ним было всё не то и не так. Кто он по сути? Лопух троечник без способностей и талантов, если только не считать давно никому не интересное умение взять три аккорда на гитаре, который даже в местной хоккейной команде дольше полугода продержаться не смог, да и то в седьмом классе. Ни интересов, ни целей в жизни, ни понимания как вообще дальше эту жизнь жить. И зачем. Ещё и девчонка бросила.       — Я бесполезен! — восклицал бывало Серёжа, глядя на своё отражение в зеркале. И сам же отвечал:       — Нет, ты не бесполезен, Сыроежкин! Тебя можно показывать как отрицательный пример!       Становилось смешно и горько, но при этом чуточку легче — пофигизм, вообще, от многого лечит. Вот бы ещё от идиотской гордости избавиться, было бы вообще замечательно.       А гордость и желание доказать себе, другим-то вообще без шансов, что сам чего-то стоишь, никуда не делись. И сейчас грозили выйти Серёже боком. Если, конечно, не случится внезапно какое-то чудо и Серёжа вдруг сам собой не поправится.       Первого сентября, поздравив Серёжу с началом девятого класса, родители взяли и укатили в отпуск, в пансионат. Естественно, оставив продуктов и денег и предварительно взяв с Серёжи клятву, что он не натворит в их отсутствие никаких бед. Серёжа этой возможности обрадовался — ещё бы, пусть и недолго, но жить как взрослый самостоятельный человек! Полная свобода и ноль контроля — ежевечерние звонки от папы-мамы не в счёт. И Серёжа горячо заверил родителей, что встретит их из отпуска живым-здоровым в целой и прибранной квартире, и всё будет хорошо, даже просто отлично! И вот теперь, не прошло и недели, в квартире срач, в холодильнике шаром покати, а сам Серёжа слёг с простудой. Но о том, чтобы унижаться перед Элом и просить его помочь, всё равно не может быть и речи!       Последнюю мысль Серёжа обдумывал особенно долго — жаропонижающее кончилось ещё утром — его трясло, и в голове всё тоже будто прыгало и не хотело складываться в логичную картину. Во что бы то ни стало, Серёжа собирался справиться со своими проблемами сам, но в его воображении то и дело появлялся Элек с авоськой продуктов, лекарствами на подносе и, почему-то, шваброй под мышкой. И говорил, что он пришёл, чтобы его спасти.       — Иди в жопу, Элек! — простонал Серёжа, отмахиваясь от навязчивой фантазии. — Не нужен ты мне… Предатель!       Голова болела, в ушах стоял звон, Элек никуда уходить не хотел.       — Открой дверь, Серёжа! — сказал Элек в его голове. К звону добавился стук, и Серёжа подскочил на постели.       — Твою ж мать, кто-то ломится! — перепугался Серёжа. И, забыв про температуру и озноб, на адреналине ринулся к двери. По пути заскочил на кухню и схватил самый большой, какой попался под руку, нож.       Стук стал настойчивей и громче, Серёжа с колотящимся сердцем прильнул к дверному глазку.       — Твою ж мать!.. — повторил Серёжа и слабо улыбнулся. Напряжение схлынуло, и он почувствовал дикую слабость, даже ноги задрожали. Серёжа открыл дверь: — Ну? Чего ты ломишься?       На пороге стоял Макар Гусев и смотрел на Серёжу огромными глазами.       — Всё хорошо, Серёг!.. Я это… с миром, — сказал Макар и медленно поднял вверх руки, выразительно глядя при этом куда-то ниже Серёжиного пояса.       Серёжа несколько растерялся такой его реакции, потом проследил взглядом за глазами Гусева и ойкнул:       — Ну, когда дверь чуть не вынесли… сам понимаешь… — неловко извинился Серёжа и спрятал нож за спину.       — Ага, — кивнул Гусев и глупо хлопнул глазами. — Ты просто не открывал долго. Я испугался. Ну, мало ли… А ножик мне дай, на всякий случай, — он протянул руку, и Серёжа отдал ему нож, повернув рукояткой вперёд. Зачем отдал и сам не понял, логичнее было бы вернуть его на место в кухонный ящик. Но раз Макар сказал…       За последние пару лет Серёжа как-то незаметно привык слушаться Гусева, что бы тот ему не сказал. Всё же они были друзьями, и дружбой этой Серёжа очень дорожил, до определенного момента. И хоть большим умом Макар не блистал и учился со скрипом, по жизни как-то так выходило, что он куда рассудительнее Серёжи. Сначала думал, потом делал, умел признавать свои ошибки и никогда не попадал в неприятности по собственной вине. И всегда старался помочь Серёже. Правда потом всё пошло по известному месту — Гусев едва ли не в открытую и больше всех потешался над Серёжиной неудачей в личной жизни, и этого ему прощать было нельзя… Но всё же Серёже приходилось теперь каждый раз напоминать себе, что и с Гусевым у них дружба кончена, и предатель он не лучше Эла. Потому что на самом деле хотелось просто всё забыть и быть с ним как раньше. А это было бы неправильно.       — Серёг, а ты чего голый ходишь? — Гусев сам отнес нож на кухню и вернулся к Серёже.       — А? — не понял Серёжа и оглядел себя. Голым он, разумеется, не был, но стоял в одних трусах и майке босиком на линолеуме. И тут же почувствовал дикий холод — озноб никуда не делся. — Я спал вообще!       — Заболел, значит, — не столько спросил, сколько кивнул себе Макар.       Тут же по-деловому снял обувь, повесил на вешалку в прихожей куртку, приобнял Серёжу за плечи и повёл его в комнату.       — Я как жопой чуял, что с тобой что-то не то, когда ты сегодня не пришёл. Хотя ты прогульщик ещё тот, — Гусев дождался, когда Серёжа ляжет в постель и укрыл его одеялом по самый подбородок. Потом положил ему руку на лоб и присвистнул. — Сырыч, ты тут запёкся уже, скоро корочкой покроешься, и можно к столу подавать!       — Да иди ты, Гусь! Сам в яблоках… тоже подавать можно, — вяло огрызнулся Серёжа и громко стукнул зубами.       — У-у-у! — протянул Макар, и без дальнейших расспросов взял с тумбочки градусник и принялся его стряхивать. Потом сам поставил его Серёже под мышку, подвинул ближе к его кровати стул и уселся, глядя на Серёжу в упор.       — Ну, чё ты на меня так пялишься, Гусь?.. — проныл Серёжа, стараясь, чтобы голос звучал как можно жалобней.       Лежать под пристальным взглядом Макара было неуютно, но, как ни странно, спокойно. Поэтому в ответ Серёже хотелось его уколоть, но только так, чтоб не обидеть, и он ни в коем случае не ушёл.       — Врача вызову, — сказал Макар с некоторой угрозой.       — Я… Кхм! Кхм! Кхм! — Серёжа некстати закашлялся.       — Ещё и кашляет он! — Макар смотрел на него с осуждением, как будто кашель был намеренной диверсией с Серёжиной стороны.       Серёжа сжался под одеялом, на секунду и правда почувствовав вину, но оправдываться не стал — странным образом захотелось «провиниться» ещё как-нибудь. Но вместо этого он собрался с духом и, пока его не накрыл очередной приступ кашля, сказал:       — Врач утром был. Там, на столе, назначение…       — А, так ты, выходит, вчера приплыл, — недовольно покачал головой Макар, — раз мать уже доктора успела… — И пошёл читать назначение.       — Не мать, — охнул Серёжа показательно. — Мои в пансионате сейчас, до конца следующей недели их не будет… — Гусев чуть не выронил из рук листок от доктора и странно посмотрел на Серёжу. — Я сам себе вызвал.       — Ого! Да ты прям эволюционируешь, Сырыч! — Макар с назначением в руке вернулся к Серёже и подсел прямо к нему на кровать. Несмотря на явный сарказм, в глазах его читалось уважение, если не сказать восхищение. — Соображаешь!       — Да я тут чуть не сдох ночью, так ломать начало! — смущённо буркнул Серёжа, носом зарывшись в подушку.       — А чего мне не позвонил?! — тут же наехал на него Гусев, но почему-то больше с испугом, чем с упрёком. — На одной лестнице живём, я б до тебя в тапочках добежал, скорую хотя бы вызвал!       — Ну… — Серёжа сделал большие глаза и почти с головой накрылся одеялом. Ответ был настолько очевиден, что он просто не знал как сказать.       — Дурной ты какой-то совсем стал, Серёжа… — неожиданно грустно вздохнул Гусев. — От всех прячешься, никого знать не хочешь, даже на Эла своего рычишь… О себе уж не говорю! А мы переживаем, между прочим!       — Мы? — Серёжа так удивился, что даже вынырнул из-под своего одеяла.       — Ну да, мы все, — как само собой разумеющееся, сказал Макар. — Эл, я, Витька с Вовкой… даже Кукушкина. А ты вечно букой ходишь и шарахаешься как чумной. Не, я понимаю, Серёг, — продолжил рассуждать Макар, — это на тебя так история с Майкой повлияла. — Он поморщился и взглянул на часы: не пора ли вынимать градусник. — Она ж тебя при всех, считай, опустила… С Элом вместе они. Ну, с Эла-то что взять? Он же киборг, почти робот, три года как на свет появился, ещё не врубается толком что к чему. Да и мозги у него видать от любви совсем поплыли… вместе с процессором. Такое бывает, Серёг, я точно тебе говорю! Так что на него бесполезно обижаться…       Серёжа хотел было сказать, что он уже давно и не обижается, но вовремя прикусил язык — Макар точное слово подобрал: опустили они его с Майкой. А такое простить нельзя.       — Да и Светлова, если честно… — Гусев стал развивать свою мысль дальше. — Я бы на её месте тоже такой подлянки тебе с рук не спустил. А это именно подлость, Серёжа! — Серёжа немного откинул одеяло: озноб прошёл, и стало жарко. То ли температура перестала подниматься, то ли слова Макара на него так подействовали. Гусев был взволнован, и на лице читалось явное осуждение. — Если б ты ко мне на свидание вместо себя Эла отправил, я бы тебе такое устроил!.. — Макар показал ему кулак, но Серёжа вместо того, чтобы испугаться, сел на постели и с любопытством сам стал разглядывать не пойми с чего вошедшего в раж Гусева. — И я бы, Серёг, терпеть дальше не стал! И ждать когда ты следующий раз вместо себя под меня Эла подложишь! — Серёжа раскрыл рот и понял, что забыл все слова. — Ты бы у меня сразу схлопотал, понял?! — Макар угрожающе сдвинул брови, Серёжа кивнул и тихо пискнул. — Во-от!.. — немного успокоился Гусев. — А она тянула зачем-то, хотя с первого раза всё поняла… Поэтому я не то чтоб на её стороне, Серёг.       Серёжа хлопнул челюстью, сглотнул, кривясь от боли в горле, и внезапно вспомнил свою самую главную обиду.       — Ты! — он ткнул в Макара указательным пальцем. — Больше всех, гад, радовался! Когда она меня кинула… — Потом вспомнил, что на такие предъявы Макар может обидеться и вот прямо сейчас уйти, ойкнул и упал обратно на подушку, в страхе накрывшись с головой одеялом.       Снаружи послышался тяжёлый вздох, и почти сразу с Серёжиного лица исчезло одеяло.       — Да пойми ты, Серёг, — миролюбиво и без всякой обиды сказал Гусев, аккуратно подтыкая одеяло под Серёжиным подбородком. — Я всегда знал, что не пара тебе эта девка. И так оно в итоге и вышло. Естественно, я рад был, когда ты наконец от неё избавился!       — Раньше ты мне почему-то не говорил, что она не пара, — буркнул Серёжа, но на душе у него заметно полегчало.       — А ты бы послушал? — Макар безнадёжно махнул рукой. — Ещё решил бы, что я из зависти это, и сам её хочу.       — А ты хотел? — снова забеспокоился Серёжа. Уж что-что, а видеть своим соперником Гусева у него никакого желания не было.       — Нет, — Гусев так искренне удивился, что у Серёжи сам собой вырвался вздох облегчения. — С чего бы?       — Ну… Она красивая? — предположил Серёжа.       — Наверное, — равнодушно пожал плечами Макар. — Но не в моём вкусе.       — А кто в твоём? — Серёже стало жутко интересно. — Кукушкина?       — Нет! — опять удивился Макар.       — А кто? — Серёжа всё не мог унять любопытство. — Блондинки тебе не нравятся, брюнетки тоже… Может, рыжие?       — Я сам рыжий, Серёг! — Гусев посмотрел на него как на дурачка. — Ладно, пора температуру смотреть, — и не дожидаясь ответа сам достал у Серёжи градусник. — Твою ж налево, Сырыч! Тридцать девять и три! — воскликнул Гусев. — Где у тебя жаропонижающее?       После того как выяснилось, что ни жаропонижающего, ни других лекарств, которые прописал врач, в доме нет, Серёжа ещё в течение минут пяти кряду вынужден был выслушивать, что Гусев думает по поводу его самостоятельности, организованности, ответственности и общих интеллектуальных способностей. Потому что любой нормальный человек, то есть не Серёжа, при первых же признаках простуды догадался бы позвонить своему другу и соседу, и тот бы, конечно, всё купил. А потом Гусев просто взял и внезапно исчез, Серёжа только услышал, как хлопнула входная дверь.       В квартире сразу стало тихо, пусто и тоскливо, только слышно было как тикают на стенке часы. Серёжа скинул с себя одеяло и прикрыл глаза. Температура больше не поднималась, и ему просто было жарко. В голове крутились обрывки фраз Макара, что-то про Майку, про Эла и про самого Серёжу, который по собственной глупости чуть сам себя не угробил. Красное от возмущения лицо Гусева, словно наяву маячило перед Серёжей и отчитывало за то и за это, но Серёжа даже и в своём воображении не стал его слушать. Он смотрел только в его серые с голубым отливом глаза, на фоне покрасневших щёк и веснушек, казавшиеся особенно яркими, и тихо улыбался.       — Ты нафига раскрылся, Сырыч? От окна дует, ещё больше заболеть хочешь?! — сказал Макар, и Серёжа понял, что Гусев ему не привиделся, а совершенно точно стоит здесь, над ним и зачем-то пытается укрыть его одеялом.       — А как ты вошёл? — вместо ответа поинтересоваться Серёжа. — Я не помню, чтоб открывал тебе.       — У тебя ключи на вешалке в прихожей висят, умник! — Гусев закатил глаза и фыркнул. — Не заставлять же тебя лишний раз вставать, с такой-то температурой. Я в аптеку ходил, купил всё, что доктор прописал! Так что сейчас лечиться будем.       По поводу лечения Серёжи Макар развёл бурную деятельность. Сверившись с назначением, скормил ему одну таблетку, потом другую, потом ещё какой-то порошок — Серёжа даже вникать не стал что это было — потом сделал полоскание для горла и под ручку довёл его до ванной, потом микстуру какую-то выпить заставил и в довершение всего самолично закапал Серёже в нос противные горькие капли. А потом Серёжа почувствовал себя настолько уставшим, что просто закрыл глаза, и всё пропало.       Проснулся Серёжа от того, что захотел в туалет. В комнате было темно, а в квартире опять тихо. «Ушёл уже…» — с сожалением отметил себе Серёжа и поплёлся в туалет. На обратном пути чуть не сшиб ногой стул рядом с кроватью, с которого что-то упало. Оказалось, записка.       «Сырыч! Я ушёл на тренировку, а ты лежи спи дальше: я тебе димедрол дал, от него спать хочется. Ключи твои я с собой взял, но ты не бойся, скоро верну! Ну, и я думаю, ты всё равно в ближайшее время никуда из дома выходить не будешь. Поправляйся!

До скорого, Макар.»

      Серёжа довольно хмыкнул и сунул зачем-то записку под подушку. Но только закрыл глаза и собрался, как велел ему Макар, спать дальше, снова зазвонил телефон. На этот раз всего лишь родители — как обычно проверяли его по вечерам. Серёжа как мог бодро наврал им, что у него всё в полном порядке и, зажав в кулаке гусевскую записку, наконец смог снова уснуть.       Когда Серёжа открыл глаза второй раз, в комнате было всё так же темно, но в квартире ощущалось чужое присутствие — в кухне лилась вода и гремели посудой. Немного волнуясь, Серёжа пошёл посмотреть.       — Гу… Макар? — ахнул Серёжа и плотнее закутался в одеяло: чувствовал он себя уже лучше, но его всё ещё немного ломало и снова начало знобить.       — Ты как, Серёг? — не поворачивая, к нему головы, спросил Гусев, продолжая сосредоточенно мыть посуду. — Я тебя минут двадцать назад трогал, вроде не горячий был.       — Ну, мне это… лучше, — неуверенно ответил Серёжа. — И носом дышать могу. Почти.       — Это хорошо, — кивнул Макар и обернулся. Серёжа отвёл глаза.       Кухня по сравнению с сегодняшним утром преобразилась радикально. Горы грязной посуды исчезли со всех поверхностей и превратились в аккуратные стопки чистой, обеденный стол был теперь без огрызков и крошек, а кухонный без липких пятен от пролитого чая. Прихватки, вилки и ложки вернулись на свои места, и даже пол сиял чистотой.       — С-спасибо, М-макар!.. — заикаясь, сказал Серёжа. — Только это… не надо было. Я сам. Ну, когда поправился бы…       — Сам ты только грязь и плесень здесь развёл! Свинёнок! — усмехнулся Гусев, вытер руки и приложил ладонь к Сережиному лбу. — Вчера заболел, а грязища, как будто при смерти неделю лежишь! Тьфу-тьфу-тьфу! — Гусев приложил к его лбу другую ладонь, потом перевернул её тыльной стороной и нахмурился. — Ни черта не понимаю! Руки после посуды горячие слишком. Холодный ты больно! По-другому надо.       И прежде чем Серёжа успел что-либо сообразить, Гусев подошёл к нему совсем близко и… прижался к его лбу губами.       В детстве так проверяли Серёжину температуру, когда он болел, родители, и способ этот действительно их никогда не подводил. Так что, если подумать, Макар делал всё правильно. Только вот додумать эту мысль Серёжа не успел: у него поплыло перед глазами, и резко бросило в жар.       — Серёж, ты чего? — испуганно спросил Гусев. Проверять его температуру он сразу прекратил и теперь просто крепко прижимал Серёжу к себе, обеспокоенно, заглядывая ему в глаза. — Голова закружилась? Шатаешься весь!       — П-плохо мне, Макар!.. — не зная что сказать, прошептал Серёжа. — Штормит чего-то…       — Ёпт! — только и сказал Гусев. И в ту же секунду подхватил его под бёдра, поднял в воздух и взвалил себе на плечо. И так, кряхтя и чертыхаясь, двинул с ним в комнату. У Серёжи едва дыхание не перехватило.       У себя в комнате, весь замотанный по уши в одеяло и похожий на гигантскую личинку неизвестного насекомого, с градусником под мышкой и без особой возможности пошевелиться, Серёжа лежал и только глазами хлопал. Макар сидел на краешке его постели и тяжело вздыхал.       — Чего ж с тобой делать-то? — выдал наконец Гусев.       Серёжа пожал плечами, по нос скрывшись в одеяле. Что с ним надо делать он не знал, потому что откровенно говоря, ничего особенного делать с ним не нужно было: головокружение прошло без следа, знобить перестало и даже слабость куда-то делась. Серёжа чувствовал себя куда лучше, чем утром.       — А… — «ничего не надо, я в порядке почти» — хотел было успокоить Макара Серёжа, но вовремя одумался. Что если Макар поймёт, что ему не так плохо, и ухаживать за ним вовсе не обязательно? Тем более, что самое важное он уже сделал — в аптеку сходил и даже на кухне прибрался. Он же просто уйдёт! И Серёжа останется лежать здесь совсем один, без лучшего друга! Пусть и бывшего. — А-а-а… — простонал Серёжа жалобно.       — Что, Серёж? Что такое? — всполошился Гусев, вмиг став похож на перепуганную наседку. Гусыню в его случае. — Болит что-нибудь?