Гусев и Сыроежкин

      Серёжа молча кивнул и выпучил глаза. Болело у него только горло и только при глотании. На серьезную причину, чтобы Макар остался с ним, такое точно не тянуло.       — Всё… болит, — тихо сказал Серёжа. — Голова, мышцы, кости, кожа… Двигаться больно.       — А ты и не двигайся! — ещё больше забеспокоился Макар и ещё плотнее завернул его в одеяло. — Зачем тебе? — Потом вспомнил про градусник: — Тридцать восемь и один! Хорошо же, а, Серёж? На целый градус ниже стала! Жаропонижающее-то уже не действует.       — Да? — Серёжа с сомнением покосился на градусник. — А вдруг он неправильно показывает? Мне чего-то совсем не очень…       — Думаешь? — Гусев стал вертеть в руках градусник, как будто это могло помочь понять верно ли он показывает. — Я могу свой принести, он точно правильный…       Серёжа разочарованно прикрыл глаза.       — А хотя… Я ж и так могу!       На этот раз голова у Серёжи не кружилась, наверное потому что он и так лежал, но опять бросило в жар, так что губы Макара казались прохладными, как мороженое в жаркий день.       — Дышишь ты тяжело, вот что, — Гусев отстранился от него, а потом опять прижался, но уже ухом к Серёжиной груди. — И сердце стучит как бешеное. Тахикардия у тебя!       — От температуры!.. — просипел Серёжа: голос у него внезапно сел, и во рту пересохло. — Макар, а можно мне попить? Воды… пожалуйста.       Сходить за водой Серёжа мог прекрасно и сам, в этом он не сомневался. Но что-то случилось с ним за эти полдня. Болезнь, которая отравляла жизнь утром, пока он был один, вдруг превратилась в волнующее и захватывающее приключение, стоило только рядом появиться Макару. Да что там болезнь! За все последние месяцы, прошедшие со дня эпичного расставания с Майкой и всей их компанией, первый раз Серёжа был полностью и безоговорочно счастлив.       — Конечно, Серёг! — подскочил на месте Гусев. — Тебе же надо много пить!       Через пять минут на тумбочке рядом с кроватью дымился чай с малиной, который велено было пить аккуратно, чтобы не ошпариться. А Гусев опять убежал на кухню — вспомнил, что Серёжа не кормлен с утра, сам себя за это отругал и ринулся соображать ему ужин.       Серёжа взглянул на часы — было почти девять. Самое время ужинать и ложиться спать, а то что ещё делать больному человеку? Но аппетита у Серёжи не было, да и спать он больше не хотел. Из всех желаний у него сейчас было одно: сделать так, чтобы не оставаться снова одному в квартире. А попросту — не дать Гусю уйти.       — Макар, а Макар? — Серёжа прочистил горло и заискивающе обратился к Гусеву. — А ты ведь со мной поешь, да?       Гусев оторвался от сковородки, на которой шкварчала яичница с колбасой, посмотрел на Серёжу и тут же нахмурился:       — Сыроега, ты какого хрена с кровати встал и шляешься?! Тебе лежать надо, забыл?       — Я кричать не могу, горло болит, — Серёжа жалобно поднял брови. — А ты тут. Я просто беспокоюсь, что ты сам голодный…       — Ладно!.. — Гусев смягчился и даже потрепал свободной рукой Серёжу по волосам. — Зря я, что ли, нам из дома колбасу с сыром принёс! Вместе и поужинаем! А то тренер сегодня зверь был, загонял так, что я чуть не сдох там!       Часам к одиннадцати, когда с едой и вечерними лечебными процедурами было покончено, температура померена, а Макар очередной раз навёл порядок на кухне, Серёжа опять забеспокоился. Гусев весь день героически за ним ухаживал и сделал даже больше, чем нужно, так что наверняка жутко устал, и теперь только и думает, как побыстрее пойти к себе спать. И с этим надо что-то делать, немедленно!       — Слушай, Макар… — кусая губы и изображая крайнюю степень смущения, начал Серёжа. — А ты не будешь смеяться, если я тебе одну вещь скажу?       — Не буду, Сырыч! — Гусев сразу насторожился, подсел к нему ближе и приобнял Серёжу за плечи. — Говори давай — раз для тебя это важно, для меня тоже будет!       — В общем, мне кажется, у меня это… фобия. Я, ну… умереть боюсь! — выпалил Серёжа и зажмурился, на секунду только приоткрыв один глаз, чтобы незаметно посмотреть на реакцию Гусева.       — Фобия… — озадаченно повторил Макар и задумался. — Не ну… Ты ж болеешь, Серёг, у тебя вон какая температура была! Это нормально, что ты боишься… Наверное. Хотя не надо бояться, с тобой точно всё хорошо будет, ты скоро поправишься! Если бы чего страшное было, тебя участковая наша сразу бы в больницу отправила. А так даже не думай, всё путём у тебя!       Серёжа разочарованно опустил плечи:       — Я знаю, Макар… Только я ж не специально! Оно само! Фобии, они все иррациональные…       — Угу, — Гусев сделал вид, что понял, хотя Серёжа по глазам видел: не врубается!       — Я ж один сейчас совсем, понимаешь? — проныл Серёжа практически прямым текстом. — И мне страшно… Что температура ночью поднимется или дышать тяжело станет… давление упадёт и… и всё.       Макар вздрогнул при этих словах и ещё крепче прижал Серёжу к себе, так что головой он лёг прямо ему на плечо. Но ничего не ответил.       — Останься сегодня здесь, пожалуйста! — прошептал куда-то Гусеву в шею Серёжа и даже дышать перестал.       Согласится, нет? И так весь день проторчал без отдыха, а ещё ж уроки на завтра! И лечь ведь тут даже негде, в родительскую спальню-то нельзя… Сейчас скажет: «А не охренел ли ты, Сыроежкин?! Я к тебе сиделкой не нанимался!» И уйдёт. И больше не придёт никогда, потому что Серёжа совсем от наглости берега потерял.       Макар отстранился от Серёжи, посмотрел на него странно, а потом очень серьёзно сказал:       — Серёж… Ну конечно, я останусь. Тебе сейчас ни в коем случае нельзя одному быть. Присмотр нужен! Ночью особенно. Потому что мало ли что, во сне всякое бывает.       — Правда? — боясь поверить своим ушам, одними губами произнёс Серёжа. — Макар, ты не шутишь?!       Вместо ответа Гусев почему-то оглядел себя с ног до пояса:       — А чего я по-твоему тут в своих домашних штанах и футболке сижу? И тапочках. Я даже сумку с собой на завтра собрал и одежду. И уроки сделал, пока ты спал!       Серёжа посмотрел на него и чуть по лбу себя не хлопнул — ну как можно было не догадаться! А потом просто взял и упал Макару на шею, тихо смеясь.       Ночь прошла замечательно, но Серёжа совершенно не выспался. Заснул лишь под утро и прозевал, когда Гусев ушёл в школу. Съел оставленный Макаром завтрак, принял все положенные таблетки и ещё раз прочитал записку, в которой Гусев обещал вернуться сразу после уроков, велел лечиться, как доктор прописал, и запрещал вставать без надобности.       Записку Серёжа аккуратно сложил и сунул к предыдущей, под подушку. И подумал, что и сегодня стоит поспать днём, чтобы ночью потом не спать как убитый. Потому что если он будет спать крепко, а Макар снова останется у него, то рискует пропустить много интересного!       А интересное этой ночью было. Для начала, Гусев наотрез отказался тащить из родительской спальни в Серёжину комнату кресло-кровать и улёгся спать рядом с Серёжей, но на полу. За это Серёже было немного стыдно, но что ж поделать, кровать у него узкая, односпальная, а раскладушек в доме нет. Поэтому Макар взял надувной матрас, на котором Серёжа летом в озере купался, и угнездился на нём, укрывшись старым пледом. Перед сном они поболтали немного, пока Макар не сказал, что хватит, и больным надо много спать, и вроде как заснули оба. То есть Макар вроде как заснул, а Серёжа просто лежал и подрёмывал.       Пока через какое-то время не услышал рядом шевеление и возню. Сначала решил, что это Гусев просто в туалет собрался, и никак не реагировал, а потом понял, что нет — Макар никуда не пошёл, он стал мерить Серёже температуру. Но не градусником, а своим способом! Ну или маминым, как она в детстве делала. Серёжа специально притворился, что спит очень крепко, чтобы Макару было удобней, и он не стеснялся. И он не стеснялся! Сначала Серёжа услышал тихое: «Серёжа, ты спишь?» А потом его лба коснулись горячие губы. Горячие — это потому что высокой температуры у Серёжи уже не было, а губы всегда теплее, чем кожа на лбу. Наверное, Макар не сразу поверил, что жара у Серёжи больше нет, потому что он очень долго проверял так его лоб, хотя маме когда-то хватало и секунды, а потом, видимо, чтобы точно убедиться, перешёл на виски, щёки и даже нос. Остановился правда на шее — на шее температуру понять очень сложно, шея теплее, чем всё лицо. К какому выводу пришёл в тот раз Гусев, Серёжа так и не понял — Макар тяжело вздохнул, наверно температура ему не очень понравилась, но будить Серёжу, чтобы поставить ему градусник, не стал. Потом, в течение ночи он ещё несколько раз мерил таким же образом температуру и слушал, как Серёжа дышит, а Серёжа старательно делал вид, что спит и ничего не чувствует. Потому что ему очень не хотелось, что бы Гусеву было неловко от такого проявления заботы, и он перестал бы его проверять.       Потом, конечно, Серёжу сморил сон, уже по-настоящему, но в какой-то момент, засыпая, он почувствовал, как рядом ложится тяжёлое тело, его обнимают поперёк живота, а затылок окутывает тёплое дыхание. Но в том, что это было на самом деле, а не приснилось ему, Серёжа сомневался — кровать слишком узкая для двоих, а фантазия у Серёжи богатая. Тем более, что возбудился он от всех этих прикосновений так, что уже не стесняясь мечтал, чтобы Макар и вправду лёг к нему, желательно без одежды.       День тянулся долго — спать расхотелось совсем, а чем заняться Серёжа так и не придумал. Чувствовал он себя гораздо лучше, даже кашлял реже, и из носа у него течь перестало. Но вот полечиться ещё он был совсем не против. Не сам, конечно, полечиться, а чтоб его полечили. Макар, например. Но станет ли Макар этим заниматься, когда Серёжа прекрасно сам ходит и ни на что не жалуется? Определённо, нет. Значит, надо как-то убедить его, что без посторонней помощи Серёжа совсем пропадёт. Но как?       Серёжа пошёл на кухню, согрел себе чаю и сделал пару бутербродов с колбасой. Хотел уже вернуться в комнату, но тут его как током ударило: нельзя оставлять следы своего присутствия! Макар ни в коем случае не должен видеть, что Серёже настолько лучше, что он шастает по квартире, сам ставит чайник и режет себе бутерброды! Пришлось в срочном порядке всё мыть, вытирать, ставить на место и подметать пол от крошек. Одна надежда, что Гусев не помнит сколько оставалось в холодильнике колбасы.       Уничтожив все улики своей активной деятельности, Серёжа вернулся в постель. Лёг и невольно вспомнил всё, что было этой ночью. И задался закономерным вопросом: Гусев… его хочет? Всё, что он проделывал с ним, чем это объяснить? Заботой? Дружбой? Желанием? Или… ничего такого он на самом деле не делал, а Серёжа просто выдумывает себе чёрти что, потому что сам этого хочет?       «Хочу, конечно! — сам с собой согласился Серёжа. — Приятно же, когда так! И вообще… заводит».       Но вот мотивы Макара всё ещё были ему непонятны. И Серёжа стал рассуждать логически. Если всё-таки Гусевым руководит желание, то чего именно он хочет? Не, так-то понятно, секса, его все хотят, но вот с кем? С Серёжей, потому что он такой весь из себя распрекрасный, или… вообще? В то, что он так хорош, и все его непременно желают, Серёжа очень хотел бы верить, но вот практика говорила о другом. Майка-то ему так ни разу и не дала. Хотя они целых три года встречались! И всё время предъявляла какие-то нелепые претензии — то не так, это не этак. Может она вообще с ним была, только потому что он на Эла похож?! А остальные девчонки? Толпами за Серёжей отчего-то никто не бегал, и даже Кукушкина, которая совершенно точно строила ему глазки в шестом классе, в седьмом переключилась на Королькова и с тех пор никого больше не замечает. Значит, феномен собственной исключительной привлекательности придётся исключить…       Немного погрустив по этому поводу, Серёжа вернулся к Макару. Итак, Гусев, конечно, спортсмен, сильный, подкачанный и всё такое, но вот на лицо не Ален Делон явно. И хотя самому Серёже такой типаж нравился, девушки, похоже, придерживались другого мнения. Никогда в жизни Серёжа не видел, чтобы хоть одна девчонка пыталась заигрывать с Макаром. И это притом что он хоккеист! А сам Гусев? Да он, такое впечатление, вообще не понимает, как с ними общаться. А следовательно, какой отсюда вывод? Ни с одной девчонкой Гусю ничего не светит, и он это прекрасно знает. А замутить с кем-то хочется. С кем-то настоящим, живым и тёплым, а не только со своей правой рукой… Или левой? Серёжа на минуту задумался, представляя какую именно руку использует Макар, и чуть сам было его примеру не последовал. Передумал, потому что времени уже три, а значит в любую минуту может вернуться Гусь. Ключи-то Серёжины у него!       — Хорошо выглядишь, Сыроега! — сказал Макар и поставил свою школьную сумку на Серёжин письменный стол.       Вернулся он действительно быстро, будто бежал всю дорогу, но запыхавшимся не был.       Серёжа кисло улыбнулся — пока что он хорошо выглядеть не хотел.       — Глаза не блестят, вроде не кашляешь, и не бледный уже, как поганка! — с ходу оценил его состояние Гусев. — На, держи! Контроль каждые несколько часов нужен! — и выдал Серёже градусник. Серёжа окончательно скис.       Потом Гусев умотал на кухню соображать насчёт обеда, а Серёжа подождал семь минут и посмотрел на градусник: тридцать шесть и девять. Дела шли хуже некуда.       Покормив Серёжу обедом и даже сходив в магазин за продуктами, Гусев вдруг объявил, что на несколько часов Серёжу оставит — у него, мол, дела — придёт вечером проведать. Сказал и ускакал, Серёжа даже не успел спросить, насовсем ли, то есть на ночь, он придёт, или просто проведает и всё. В результате так расстроился из-за внезапной перемены в приятеле, что у него на самом деле температура поднялась.       — Тридцать восемь и пять, — недовольно хмыкнул вернувшийся под вечер Макар. — Лучше, чем вчера, конечно, но ты всё ещё болеешь, Серёга.       — Я в курсе, — буркнул Серёжа в ответ. — Тебе не обязательно тут у меня всё время торчать, Макар. Ты и так слишком много сделал. Спасибо, — сказал Серёжа и отвернулся. Сомнений не было — Гусев как хороший товарищ всего лишь беспокоился о его здоровье. А всё остальное Серёжа просто напридумывал себе сам!       — Эй, ты чего, дуешься? — Макар всё-таки заметил его реакцию и взял Серёжу за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Что случилось, Серёж?..       — Ничего, — сквозь зубы процедил Серёжа и вывернулся. Умом он прекрасно понимал, что ведёт себя по-дебильному, но сделать ничего не мог: оно получалось само! — Иди уже!       — Никуда я не пойду, Сыроежкин! — Гусев грозно двинул челюстью. — По крайней мере, пока ты мне не расскажешь, какая муха тебя укусила!       — Тогда точно не расскажу! — выкрикнул Серёжа, в душе ненавидя себя за идиотскую истерику на пустом месте.       — Чего-о? — вытаращил глаза совсем сбитый с толку Гусев.       — Того! — опять огрызнулся Серёжа. И еле слышно пробормотал: — Бросил меня… Я думал, ты не придёшь больше…       Серёжа закрыл глаза и обхватил себя двумя руками. Естественно, уйдёт и больше к нему заходить не будет — какой нормальный человек будет возиться с психом-истеричкой, который к тому же вовсе не умирает?!       Однако Макар внезапно смягчился, подсел к Серёже, приобнял и сказал ласково:       — Не бойся, Серёж, я никуда не денусь! Я помню, у тебя фобия. Ты, когда болеешь, боишься умереть и боишься оставаться один. Поэтому я тут, с тобой. А не было меня, потому что я в школу бегал — физику пересдавать, а то двойка за контрольную, в начале четверти, обидно…       — Значит, ты и сегодня у меня остаёшься? — Серёжа с надеждой посмотрел на Макара и положил голову ему на плечо.       Вместо ответа Гусев сильнее его обнял и, Серёжа был готов поклясться, поцеловал в макушку. Впрочем, ему и привидеться могло.       О том, как прошла ночь, Серёжа, увы не узнал. Потому что под самый вечер Макар засел за уроки, которых у него было много, а Серёжа, сославшись на плохое самочувствие, заниматься отказался — включил фильм по телевизору и тоже проторчал с ним до поздней ночи. В результате оба легли спать усталые и почти сразу вырубились.       Утром Серёжа снова обнаружил себя в комнате одного, но без всяких записок. Бросился искать по квартире Макара, прибежал с выпученными глазами в кухню и с облегчением выдохнул:       — Уфф, ты здесь ещё!       Гусев оторвался от плиты, где должен был закипеть кофе, и с удивлением посмотрел на Серёжу:       — Сейчас только семь — где ещё мне быть?       — Точно, — кивнул Серёжа рассеянно, взглянуть на часы он не догадался. А потом вспомнил: — Макар, а у меня температура есть? — и сам убрал со лба чёлку.       Гусев почему-то вздрогнул, открыл рот, округлил глаза и замер, как будто не дыша. Потом правда проморгался, откашлялся и как ни в чём не бывало сказал:       — Не знаю. Но надо проверить.       Подошёл к Серёже, положил руки ему на талию и прижался губами ко лбу.       — Сейчас нет, точно нет, — секунд через пять или шесть он наконец оторвался от Серёжиного лба. — Ты не горячий совсем, можно даже градусником не мерить.       Руки тем не менее с Серёжиной талии не убрал и вообще от него не отошёл, так и стоял вплотную, тихонько поглаживая его бока. Позади послышался шум убегающего кофе, Макар даже не повернулся.       — Но ты лучше ляг иди, Серёжа, пока я тут… Тебе отдыхать надо, — сказал Макар и со вздохом вернулся к плите.       Серёжа с ним мысленно согласился: до кровати он еле дошёл — колени дрожали и голова кружилась, чуть не упал по дороге.       Следующие два дня прошли примерно в том же режиме: Макар с утра в обязательном порядке мерил Серёже температуру, своим способом, на скорую руку соображал им завтрак и убегал в школу. После уроков заскакивал к себе и буквально на полчаса к Серёже — покормить обедом — потом мчался на свой хоккей. Под вечер взмыленный и уставший садился готовить домашние задания, а ужином занимался сам Серёжа — ему с большим трудом удалось убедить Гусева, что чувствует он себя неплохо и лежать в кровати целый день не может, ему надо хоть как-то двигаться.       Ночью Серёжа опять несколько раз замечал, что Макар проверяет его лоб, щеки, шею, слушает, прижавшись ухом к груди, дыхание и гладит Серёжу по голове. Но никак, естественно, не реагировал, делал вид что спит и ничего не чувствует. Хотя было это очень непросто, особенно учитывая, что некоторые части Серёжиного тела жили сами по себе и никак его воле не подчинялись. Впрочем, во сне такое вроде как и нормально.       А на следующий день Серёже стало совсем хорошо, и он, как ему и было назначено, пошёл к врачу.       — Меня выписали, — попытался изобразить на лице радость Серёжа. Скрывать, что он теперь практически здоров, Серёжа не рискнул, но никакого энтузиазма по поводу своего выздоровления не испытывал.       — Ну так здорово же! Поздравляю, Сыроега! — а вот Гусев очень даже обрадовался.       «Ещё бы, — подумал Серёжа, — трудовая вахта-то его закончилась!»       — В понедельник в школу… — охнул Серёжа, на этот раз совершенно искренне. — А ещё мне банки назначили… Кашель долечивать, — вспомнил Серёжа и задумался. — Как думаешь, майонезные подойдут? Я парочку видел в холодильнике.       Как правильно эти самые банки ставить и какие они вообще должны быть, Серёжа не знал, а у врача спросить не догадался — слишком был расстроен своей выпиской. И, честно говоря, готов был уже плюнуть на эту затею, но для очистки совести решил на всякий случай поинтересоваться у Макара: мало ли, вдруг он знает?       — Серёг, ты с дуба рухнул, какие майонезные?! — Гусев смотрел на него как на идиота. — Это специальные банки, медицинские. Штук десять-четырнадцать надо.       — Пфф! — Серёжа махнул рукой. — Тогда не буду заморачиваться, само пройдёт! У нас таких точно нет, да и не умею я…       — Давай сюда свою карточку, Сыроежкин! — сказал Гусев строго, даже закончить Серёже не дал. — Ну?       Делать нечего, пришлось Серёже нести ему карточку из поликлиники. Минут через пять внимательного изучения, Гусев захлопнул карточку и вернул её Серёже:       — Три раза через день по полчаса. На спину, по семь штук с каждой стороны. Сегодня начнём, завтра отдыхаешь, в понедельник продолжим, в среду последний сеанс. Всё понял?       Серёжа неуверенно кивнул.       — У тебя спирт есть? — спросил вдруг Гусев.       — Нет, — замотал головой Серёжа. — Я по пиву больше… А у матери полбутылки хванчкары на кухне… Хочешь?       Макар прыснул со смеху, но ничего толком не ответил. Только подошёл к Серёже, растрепал ему волосы и сказал:       — Дурачок ты, Сыроежкин! Пить мы сейчас точно не будем! Ну а вазелин-то хоть найдётся?       Серёжа вздрогнул всем телом и невольно вытянулся в струнку:       — Нет! Но я могу сейчас в аптеку сходить! Макар, а мы что… вот так, на трезвую будем?       — Серёжа, — Гусев положил руку ему на плечо и, пристально глядя в глаза, очень серьёзно сказал: — Трезвость — норма жизни. Для тебя так на следующие две недели точно, пока ты после болезни совсем не окрепнешь. Так что не вздумай мне тут! Понял?       — Угу, — Серёжа обречённо вздохнул. На трезвую — так на трезвую!.. Придётся терпеть. Но на всякий случай решил уточнить: — Слушай, а, это, ну… не очень больно?       — Да нет, — Гусев пожал плечами. — Не особо. Потом может побаливать немного, но не сильно и не долго. Ну и я ж тебя смажу хорошо, я умею! Так что не бойся, Серёг, пойдёт как по маслу! — он похлопал Серёжу по спине, но Серёжа только молча сглотнул: опыт Макара в таких делах его совсем не радовал.       Потом Гусев убежал к себе в квартиру за банками и всем остальным, а Серёжа стал ждать. Но на нервной почве ни сидеть, ни стоять, ни лежать не мог — ходил из угла в угол по комнате и без конца кусал себе ногти.       Минут через пятнадцать вернулся Макар с большим пакетом, в котором что-то гремело и звякало:       — Ну, чего стоишь? — начал он с порога. — Я пока руки помою, а ты давай раздевайся и ложись на кровать! Попой кверху! — он хохотнул, словно это была удачная шутка, и скрылся в ванной.       — Вот так сразу? — Серёже стало немного обидно: то Гусь лапал его при каждом удобном случае, температуру губами мерил, а теперь помочь раздеться не хочет.       Но делать нечего, Серёжа пошёл в комнату и нехотя стянул с себя водолазку, оставшись в одной футболке. Расстегнул пуговицу у джинсов и… просто сел на кровать. Нет! Так он не хотел. Так ему совсем не нравилось, и совсем не так он себе это представлял до сих пор!       — Ещё не готов, Серёг? — удивился только что вошедший Макар и дальше без разговоров по-деловому стал сам стаскивать с Серёжи футболку и снимать джинсы. Это было уже лучше, но Серёжа всё равно нервничал и чувствовал себя неуютно.       Только уже лёжа в кровати, Серёжа понял, что трусы всё ещё на нём, но делать с этим ничего принципиально не стал: кому надо, тот пусть и снимает. Уткнулся лицом в подушку и стал ждать что будет.       Макар как ни странно, ничего такого делать с ним не спешил — то ли банки свои разобрать решил сначала, то ли ещё что, этого Серёжа не видел. Только по звукам слышал, как суетился Макар. Зачем-то бегал на кухню, ворчал что-то про упавшие спички, звенел стеклом, чертыхался на заклинившую банку с вазелином, потом вату искал… А потом запахло спиртом. Серёжа весь непроизвольно сжался: значит Макар решил выпить для храбрости, и вот сейчас оно будет!       — Ну, чего ты дрожишь весь? — Серёжиной спины, именно спины, коснулись горячие руки и стали медленно двигаться вниз, размазывая по коже что-то жирное и скользкое. — Говорю же, смажем тебя хорошо, и может даже следов не останется. Хотя какие-то, конечно, останутся, но они быстро проходят. Ну, походишь немножко в горошек, никто и не увидит! На физкультуру тебе ж не надо будет… — приговаривал Макар, растирая по Серёжиной спине вазелин.       Да, теперь-то Серёжа сообразил что к чему и зачем именно этот вазелин нужен был. Хорошо, что он всё-таки сам раздеваться не стал, а то неловко бы получилось!       Но не совсем уж не прав был в своих подозрениях Серёжа. Очень уж долго растирал его Гусев и очень уж нежно и ласково касался он его спины, боков и даже поясницы, хотя на поясницу вряд ли ставят при простуде банки. Серёжа лежал и буквально плавился под его ладонями, уже на полном серьёзе думая перевернуться на спину и сказать: нафиг эти банки, Гусь, есть занятия поинтереснее!       Но не успел Серёжа додумать эту мысль, как Макар прекратил свои ласки, чиркнул спичкой и через пару секунд под лопатку Серёже шлёпнулась первая банка.       — Ай! — сказал Серёжа. Ощущения были такие, как будто кто-то впился горячими губами в его спину и попытался всосать её всю.       — Не больно? — поинтересовался Гусев.       — Нормально… вроде, — выдохнул Серёжа.       Через пять минут весь он был утыкан банками, словно баночный ёж, а Макар заботливо укрыл Серёжу одеялом и сел на краешке рядом.       — Ну вот, теперь засекаем полчаса и ждём! — с чувством выполненного долга отчитался Гусев. — Тебе удобно лежать, Серёжа?       С учётом того, что гусевская рука как бы невзначай задела Серёжину ягодицу, да так там и осталась лежать, ответ был очевиден:       — Спрашиваешь! Конечно удобно! Тут же мягко и вообще… Даже спать хочется.       — Вот и спи, — ладонь прошлась взад-вперёд по ягодице и вернулась на прежнее место, слегка сжав пальцы. И Серёжа закрыл глаза.       Макар, надо отдать должное, никуда не ушёл, и тоже все полчаса скучал рядом, пока Серёжа «спал». Впрочем, было ли ему на самом деле скучно, Серёжа сомневался: рука Гусева по, крайней мере, была всё время занята делом — путешествовала с одного Серёжиного полупопия на другое, на каждой своей остановке проверяя упругость ягодичных мышц. Серёже по этой причине было совсем тяжко изображать сон и сохранять тихое размеренное дыхание. А к концу сеанса он уже был почти уверен, что ещё чуть-чуть и Гусев скажет или сделает что-нибудь такое, что вазелин им опять понадобится, но уже по своему прямому назначению. Потому что единственное, о чём мог думать теперь Серёжа, как сгорает от страсти к нему лучший (теперь уже можно в этом не сомневаться!) друг. И как в таком случае следует поступить ему, чтобы этого друга ни в коем случае не обидеть.       Но в какой-то момент Макар совершенно без всякого стеснения чувствительно шлёпнул несколько раз Серёже по заду, с захватом, и громко сказал:       — Подъём, Сыропопкин! Время вышло, пора снимать банки!       Убрал с Серёжи одеяло и быстро и ловко, надавливая у края на кожу, отщёлкнул все четырнадцать банок с его спины.       — Ну, будь здоров, Сыроега! — весело подмигнул Серёже Гусев, выдав обратно его одежду и минимально прибравшись на письменном столе, где теперь временно прописались банки. — Рад, что ты поправился, а мне на тренировку пора. Увидимся в понедельник в школе — раз тебе помощь пока больше не требуется, я сегодня на ночную электричку ещё успею. А то родители ругаются, что я на даче давно ничего полезного не делал, отцу одному тяжело.