❀❀❀нарисованный дом ❀❀❀

У ослепших людей в отличии от незрячих с рождения есть одна небольшая особенность — первое время они могут видеть цветные сны. В белом, летящем платье сестра Элиаса шла по ферме, гордо вскинув голову. Она была гораздо старше, чем парень помнил, с уже заостренными чертами лица и такими же острыми худыми локтями; длинный подол шуршал и летал от ветерка, больше смахивая на простынь. Девушка сама более походила на призрака, и, казалось, почти не касалась ногой травы. Она совсем не глядела на брата, ничего не замечала и что-то тихо бормотала вслух. Когда Элиас подошел ближе, та с заливистым смехом нагнулась и схватила тонкий зеленый колосок. Девушка протянула травинку брату, все также не поворачивая головы — художник молча взял ее и стал рвать на кусочки. В конце концов, на ладони осталось только одно маленькое семечко, которое парень тут же выкинул. Оно беззвучно упало в траву, отчего-то теперь высокую, достающую до локтей, но все такую же крупную и иссиня-зеленую. Сестра подняла одну руку верх, указывая на небо, и спросила, хотел ли бы ее брат стать птицей и долететь до звезд. Голос девушки, хрустально чистый, звучал словно отраженный от стен — однако вокруг ничего подобного не было. На горизонте лишь чернело здание фермы, да колыхалось море травы. Элиас поднял голову: звезды на бирюзовом небе были нарисованы желтым и белым мелом, осыпающимся с тихим колокольчиковым звоном. Все здесь было неестественным, каким-то неправильным и сломанным. Сестра посмотрела прямо на него, но Элиас не смог разобрать лица. Даже ответить, было ли оно вообще. Мир вокруг яркий сине-зеленый, белый и голубой — расплывался в цветных пятнах, держа форму только за счет воспоминаний, и более походил на картину, до завершенности которой не хватало пары мазков. Сестра протянула ладонь, собираясь что-то сказать, как мир поглотила кромешная тьма. Элиас понял, что проснулся. Он сел на кровати, всматриваясь в стену: к слову, ничего это не изменило. Парень зажмурился и открыл глаза снова, но мир не менялся — темнота стояла все такой же нерушимой стеной. После сна, наполненного яркими, насыщенными образами, не видеть ничего было немного непривычно. Еще непривычней становилось от мысли, что это навсегда. Голову сдавило тупой болью, отдаваясь в виски; конечности были тяжелыми и ощущались чужими. Хотелось пить, но Элиас не смог нащупать стакан на прикроватной тумбочке. Он случайно задел трость, и та с глухим стуком упала на пол; где-то там же валялась подушка. В голове было пусто, мысли лениво появлялись и так же уходили, оставляя после себя лишь беспочвенную раздраженность. По его внутренним часам стояла глубокая ночь. Мир вокруг был тихим, словно замершим. Тишину прерывало только дыхание Элиаса, и более парень ничего не слышал. Заметив, что его руки мелко дрожат, а к горлу поступает горький комок, юноша встал с кровати, подняв с пола трость и стянув по дороге шаль со шкафа. Шурша, платок потянул дверь за собой и та недовольно скрипнула. Элиас накинул шаль на плечи. Шерсть приятно колола голые руки. Он спустился вниз, тихо отстукивая каждую ступеньку. Дом явно спал: из спален разносился храп и сопение, из кухни не доносилось ни звука, только на первом этаже тикали старые напольные часы. Парень прислушался: в гостиной негромко трещали дрова и кто-то покашливал. Ганс обернулся на звук постукивающей трости — Элиас стоял в проеме, ощупывая рукой дверной косяк. Он выглядел довольно потерянным и раздраженным, так что парень решил промолчать, на всякий случай освобождая место. На пол Элиас мог сесть и без чужой помощи. Юноша несколько помедлил, но все-таки присел рядом. С минуту друзья просто молчали, вслушиваясь в треск горящих дров. В гостиной пахло хвоей и чем-то знакомым, до боли родным. Элиас вытянул руку к исходящему от камина теплу. Теплые вещи ощущались им по-разному — солнечные лучи грели не сразу, а только через время (если конечно, на улице стоял жаркий летний день), вызывая легкую улыбку, но пропадали так же легко как появлялись; жар от конфорки был несколько душным и нисколько не расслабляющим; еда же приятно согревала изнутри. Парень поправил немного спавшую шаль. Тепло от камина было обволакивающим, с запахом дерева и налетом романтики; оно быстро прогоняло все плохое, оставляя в сердце тихую умиротворенность. Элиас почувствовал, как неспешно приходит в себя. Ганс придвинулся к камину чуть ближе, подставляя лицо и руки чуть ли не под огонь. Яркое пламя весело гудело, кидая теплые блики на парней, искрами перебираясь с одного полена на другое. Юноша завороженно смотрел, как танцуют огненные языки, то затухая, то вновь расцветая на фоне темного дерева. Он прикрыл глаза, чувствуя как согревается. Сзади послышалось копошение — Элиасу уже становилось жарко, так что художник отодвигался от камина, поджимая под себя ноги. Маятник напольных часов с тиком качнулся и их раздавшийся бой объявил о наступлении двух часов ночи. — Давно не спишь? Ганс кивнул, тихо промычав что-то в ответ. Снова воцарилось молчание, прерываемое лишь тиканьем часов да треском полен. — Я з-замерз, и поэтому не с-смог уснуть. — А сейчас тебе теплее? — Н-немного. Элиас подполз к другу, снимая со своих плеч шаль. Через минуту платок был накинут на Ганса, и тот укутался в него, шмыгнув носом. Он оглядел художника, сидевшего теперь в одной футболке и шортах. — Тебе т-точно не б-будет холодно? , — сам Ганс спал в теплой клетчатой пижаме. — Я не замерзну летней ночью у горящего камина. — Я н-не разбудил тебя? На чердаке н-наверное с-слышно трубу. — Нет, это был просто плохой сон, — Элиас на минуту задумался, можно ли было говорить о сновидении как о плохом. Все-таки, это не было кошмаром. — Долго его топил? — А т-так заметно? Если д-делать это медленно, то не должно было б-быть с-слышно. — Нет, просто предположил. — Сделать огонь п-потише? — Не стоит. Несмотря на отказ, Ганс все-таки встал и немного задвинул заслонку. Через пару минут огонь чуть стих, и его длинные языки превратились в язычки, облизывающие дрова. Элиас чуть нахмурился — не то, чтобы он не доверял другу, но пожара все-таки боялся. Часы отбили три часа, когда их тихий разговор окончательно сошел на нет. Ганс, разморенный теплом, уронил голову на плечо Элиаса и только лениво зевал. Парень чувствовал, как проваливается в сон — вещи вокруг немного плыли, казались какими-то далекими и чужими. Он жмурил глаза, вспоминал таблицу умножения и легонько щипал себя за пальцы. Огонек тихо горел, переливаясь желтым и красным на белых волосах Элиаса, делая их похожими на жидкое золото. Юноша легонько погладил Ганса по спине. — Спи, вам вставать через два часа. — Н-нужно з-закрыть камин. Несмотря на сказанное, через пару минут парень все-таки провалился в сон и тихо сопел на плече. Элиас не решился будить друга, хотя пламя камина несколько напрягало его. Лис струной вытянулся и вслушался в потрескивание. Оно, словно смеясь над ним, периодически то стихало, то разгоралось. И все же, несмотря на некоторое волнение по поводу пожара, огонь все так же уютно грел вытянутые ноги. Часы отсчитали четыре часа, и на в комнате становилось светлее. Тьма нехотя уходила вглубь комнаты, пряталась за диваном и внутри стеклянных шкафов. Вещи потихоньку начали приобретать свойственный им свет, и искры пламени напоминали сейчас светлячков в сумерках. Но никто в комнате не видел этого: Ганс все-также тихо сопел, и его руки снова были холодными. Элиас же ушел в свои мысли; они уводили юношу куда-то далеко, за пределы фермы. Иногда из мечтаний художника вырывало тиканье часов, возвращая к реальности — он тут же спохватывался холста, вдохновленной новой идеей. Когда маятник отбил пять утра, и Элиас уже был готов поднять Ганса, его ухо уловило тихие шаги, доносившиеся лестницы. Мать семейства, шаркая мягкими войлочными тапочками, спускалась вниз. Она сонно зевала и тянула руки, когда ее окликнул тихий голос Элиаса. От неожиданности женщина круто развернулась на месте, часто моргая глазами. Заметив сидящих в гостиной парней матушка улыбнулась. — А вы чего опять так рано встали? Элиас приложил руку к губам, прося быть ее тише. Парень постучал по спине Ганса, и женщина понятно закивала. Она подошла чуть ближе и присела на колени перед друзьями. — Снова замерз и встал, — мать потрепала сына по волосам, пропуская сквозь пальцы зеленые прядки, и кинула взгляд на камин. — Ну-ка, помоги его переложить на диван, он поди надоел уже. Тебе же не будет сложно? Элиас отрицательно мотнул головой, искренне и широко улыбнувшись. Его не так часто просили о чем-то в этом доме, все еще считая не слишком способным из-за потери зрения, хоть это было совсем не так. Вдвоем (под тихим командованием женщины) они переложили Ганса на диван, прикрыв шалью вместо одеяла. Элиас аккуратно присел на край — трость осталась лежать у камина, и без нее юноша чувствовал себя потерянным. Послышалось шипение огня и пшиканье: мать садовым пульвизатором тушила тлеющий в камине огонь. Элиас со спокойствием выдохнул, когда заслонка с характерным легким скрипом проскочила внутрь до упора. Осмотрев комнату, женщина подняла с пола трость и протянула ее художнику. Тот сначала с осторожностью коснулся рукояти, но после уже более уверенно забрал свою вещь и поднялся с дивана. На всякий случай мать наклонилась к Гансу, дотрагиваясь губами до лба; убедившись, что у сына нет температуры, она поправила шаль. Можно было бы и плед достать, но до подъема уже оставался лишь час. И ей еще предстояло приготовить завтрак. Женская рука аккуратно легла на светлую макушку, ласково потрепав и взъерошив отросшие волосы. — Голодный уже наверное, пошли я тебе молока налью тепленького, домашнего. Или чаю сделаю, в тишине посидим пока еще все спят. У меня печенье еще со вчера остались, будешь? — Я могу помочь вам на кухне, — Элиас прозвучал тихо и неуверенно; на самом деле, он бы действительно не отказался от завтрака. Тиканье часов отсчитало еще несколько минут, когда в кухне засвистел чайник и затихли звуки трости.