Travel to you

26 глава   Мистерия оборвалась, зрителей увели, танцпол опустел, что очень расстроило звезд. К ним, к каждому подошел сотрудник и, требуя документы, стал им разъяснять совершенно понятные для них вещи. Визы у них были, безусловно, но российское гражданство и в коей мере нерусское происхождение одного из участников их смутило.    Приняв Александра за нелегала они хотели немедленно оформлять депортацию, но депортировать некуда. Юноша всю жизнь жил в России, а внешний вид не очень выдавал его корни – всегда был и будет обычным русским парнем. В документации были вариации, что родители сполна нерусские, а привязались к сыну, который настолько выпал за полторы суток из жизни, что его это уже мало волновало. По прибытию миграционной службы Макс резко поставил микрофон в подставку, снял с себя пиджак и, оставшись в одной рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, пошел к кулисам. Там его никто не ожидал. Он был уверен увидеть там Оливию, но даже её там не было. Сцена опустела, в зале что-то жужжало и гудело. Максим прошел дальше кулис и заглянул в заворот. Укромное место спрятало там черноволосую, но её что-то как будто тянуло в темную комнату... Или кто-то?   Путаясь в догадках, Тарасенко нырнул на место Оливии и пусть даже это нечестно, но юноша начал подглядывать. В кромешной тьме комнаты он слышал два голоса – женский и мужской. Женский сложно было не узнать – мягкий, родной, терпкий, словно звон колокольчика. Неожиданно, по стене на которую плечом опирался Макс стукнул мужской кулак. Если бы можно было мы бы принесли фонарь, посмотрели бы что происходит, но не думайте, в литературе возможно всё, поэтому только ради вас, мои дорогие читатели, мы всё-таки проберёмся в потайную комнатку, чтобы только глянуть что же так заинтересовало нашего героя. Женский голос был задумчив, не резок, а наоборот, будто согласный на всё. Мужской голос принадлежал Андрею. Он тихо что-то шептал нашей героине на ухо и Максиму как раз всё было слышно.   Карпатов в единую секунду, после того как по его зову в комнату зашла директор обхватил её ужасно светлые и аккуратные плечи руками и прижал этими же руками её маленькое тело к стенке. Его правая рука в ту же секунду перешла на затылок, путаясь в черных прядях, он произнес тихо-тихо: — Что это ты сама не своя?   Ошарашенная таким обильным вниманием Стар хотела немедленно отвесить клавишнику звонкую пощечину, но её руки в ту же секунду остались прикованы к стене над головой. Что могло ударить в голову этому жалкому, никому неинтересному юноше? Пылкой любви к Лив он точно не мог ощутить, это ни что иное как безумное сопротивление – любить. Любить эта, простите за мой французский, сволочь никогда не умела и не хотела учиться, а тлеть взглядом на чьи-то прелести – завсегда пожалуйста. Чувствуя описанную мною картину, Тарасенко мысленно упал в далекую бездну.    Мираж скорого конца выбил в молодом человеке адекватную личность. Он тут же вынырнул из закутка и ринулся в гардероб, хватая личные вещи. У него не вынесла душа. Девушка, с которой у него были не маленькие в последние две недели шансы, что они дважды чуть не поцеловались, это были фееричные мгновения, но теперь перед ним всё рухнуло как шпиль Нотр-Дама. Мигала в душе одна только кнопка – всё закончено.    Сейчас его луч света, к которому он обращался, который он любил, целуется с его противником, с его соперником, который тоже имел на неё посягательство. Эти домыслы сломали Максима. Запахивая подолы пальто и натягивая на пальцы перчатки он шел в полном одиночестве по заснеженным улицам латвийской столицы. Снежные скопы разбивались об асфальт как и сердце нашего героя, неужели это настолько слабый характером человек?   «...Максим стелется невинным человеком, с сильным характером, вольный, хотя его лучший друзья знают, что это не так. Его может задеть одно меткое слово, но в самое сердце. Любая несправедливость в сторону него или его друзей может свести Тарасенко в могилу. Он настолько трепетно относится к чужим проблемам, что волонтерство плачет по нему. И такой человек, мечтательный, несчастный, строит из себя, выдавливает из своей широкой души по капелькам волю, силу, умение отстоять свое. Ему очень обидно быть таким, какой он есть, ведь нет присущей смелости присвоить себе сердце лучшей подруги, которую он любит всем сердцем несметные десять лет. Его широкая спина, которая выдерживала напасти всю школьную, дошкольную жизнь сейчас под надежной защитой, его лучшие друзья невероятно прекрасно играют роль солнцезащитных очков, защищая Максима, уводя все проблемы на задний план. Он настолько казался слабым по характеру, казалось, что если друзья исчезнут из его жизни он растает как сахар при дожде... »   Юноша погиб изнутри считая свой проигрыш смертельным. Давайте же глянем, что произошло на самом деле...    — Во-первых, — громко проговорила черноволосая, отпихиваясь от ловких клешней Андрея, — ещё раз назовешь меня... — лицо Оливии передернуло от отвращения, —...зайкой...   Карпатов соорудил не самое пристойное для данной ситуации лицо, глаза заблестели слепящими лучами, одна бровь всплыла немного вверх, а рот перешел в фазу непристойной улыбки. Хватку он не сбавлял. Запястья Стар стали понемногу болеть, от этого из её рта и носа стали издаваться пошмыгивания и короткие стоны от боли.    Тело девушки стало понемногу извиваться от дискомфорта, Андрей принял эти звуки и действия на свой счет.    — Рановато ты что-то... — сквозь улыбку прошептал шатен.   Девушке в край надоели его выходки и она, резко дернув руками, выпустилась из его плена и, толкнув его в грудь, быстрым шагом ушла в другой конец концертного зала. В те нахальные моменты девушка задумалась об одном: — «Кто меня любит по-настоящему?»   А тот самый любящий молодой человек ворвался в свой номер и, даже не включая свет, бросил сумку в угол и сел около двери. Подогнув к телу колени и обняв их вспотевшими руками, он прислонился целостно спиной к стене. Холодные стенки добрыми стражниками объяли грустного Тарасенко, гладя его поникшие плечи, маленький ангел смотрел в тусклые, мигающие глаза юноши, позванивал своими крылышками в кромешной тьме и ломился в углы как муха. Картина за окном тоже не радовала – нахлынул снег с дождем. Серые дома ребели одинокими стаями. Выл ветер в трубах, серое небо превратило искрометный город в черно-белый фильм. Макс уже давно не чувствовал себя главным героем, уходил на дальний план. Жизнь преобрела скверный образ.   Прислонившись затылком к мерзлому бетону и устремив взор в угол комнаты, Тарасенко почувствовал невольно тёкшие из тепло-коричневых глаз ледяные кристаллики слез. Ноги расслабились, стали ватными и растеклись в полную длину, доставая до бортика кровати. На проспекте бушевала снежная буря. Ураган выл на чистом, русском языке: – «Всё кончено!» Максим уныло с ним соглашался, трясущимися губами молвил: – «Я очень слабый...»   Он сам признавал это, его натура была своенравна, Макс не умел признавать свои проступки, слабости, но в такие моменты он вставал на колени перед Юстицией и молил о пощаде. Женщина в лавровом венке и в блекло-розовой тунике на золотой перевязке, точно цветок расцвела перед парнем. В глазах у него засеребрился длинный посох, пустились бабочки. Она обратилась к юноше, протянула ему свою белоснежную ангельскую руку. Разглядывая её, он впал в такой ступор и дееспособность что либо сделать, что ноги не выдержали и парень упал на пол лицом вниз. Снова темнота, как в тумане, только ты ищешь свой огонек продолжительное время, и ничего не ведет тебя к нему, ты потерялся в собственном разуме. Обратись к звездам, они услышат тебя, но ничего не ответят, скорбно промолчат и гордо останутся на своих местах в перине серых облаков.   Макс, ещё немного полежав, поднял голову. Пред ним метался бриллиантовый дым, чудилось ему что-то дивное, музы Аполлона со звенящими крыльями, но вмиг всё прошло. Он видел только серую, темную комнату, шторм за окном, неаккуратно болтающийся в грозном и в то же время загадочном углу помещения рюкзак с вещами и серые, мрачные, холодные стены. 27 глава   Металась жгучая погодка в окно, служебные машины, к примеру, снегоуборочные ходили великанами по дорожной части. Самая теплая комната не выносила на разбитую душу Максима своего тепла, ему было холодно, будто без одежды его отправили в прибрежье промерзшей Невы. Петербург сейчас был прекрасен, серость ушла вместе с пасмурной погодой, за прожженную ночь выпал снег, улицы наполнились кристально чистым светом, в воздухе было морозно и свежо. Настоящая зима хлынула в Северную столицу. Санкт-Петербург цвел как хризантема, роскошно и гордо расправив свои лепестки, протянув их в Европу. Раскинулся чудесный город, искрометно и таинственно, как королева стояла Лахта, понемногу принимая осознанный вид чего-то восхитительного. Блестяще справился со своей ролью Исаакиевский собор. Он вытянул свой золотой, пускающий в глаза прохожих солнечные отблески ежеминутно, купол, выставил по бокам колонны, обрамления и поребрики серебрились.   Незабвенный город навсегда останется в сердце, он хранил души как самый лучший тайник, он был настоящим раем на Земле.   На полу рижской гостиницы лежал наш герой в белой рубашке. В единый момент он перевернулся на спину и лег очень блеклой на самом деле звездой. Мокрые от соленых, как морское дно, усаженное замысловатыми водрослями зеленых, бирюзовых и синих оттенков, слёз глаза уже слипались, губы обсохли сухими лепестками пыльной розы, можно было принять этого человека за самую несчастную и ненастную погоду, за шторм, который вот-вот вырвется наружу и снесет эту гостиницу ко всем чертям.   Тарасенко нырнул в детство от большого разочарования от настоящего. Его хлынуло в залив младшего школьного возраста. Его старший брат, который превосходил Макса только в разнице в пять лет в пользу Дениса... Юные мальчики вместе с родителями отдыхали в теплый, жаркий денёк на даче.   Старая, уже покосившаяся избушка, восторгало изобилие растительного мира – помимо огорода ещё и сад с высокими грушами, яблонями, абрикосами и приземистыми сливами и вишнями. Пионы яркими фонариками захватили участок, а нарциссы ровным строем бороздили просторы выделенных им в пользование. За всем этим требовался огромный уход, поэтому братья были снаряжены полоть грядки. Снарядившись граблями и тяпкой, мальчики выдерали приедливые сорняки из выделанных ограждений, сделанные собственноручно их отцом.    Максима, совсем юного, задело случившееся между ним и отцом. Папа не допонял вспыльчивого сына и разразился конфликт. Максу относительно премного не понравилось разглагольствование отца об его постоянной неспособности помочь. Мальчика это конкретно не устроило и его детская душа после сопутствующего выговора удержала на отца мелкую обиду за такие слова, ведь мальчик всегда помогал родителям. Заметив скверное расположение духа младшего брата, Денис обернул его к себе лицом за плечи и проговорил меткую фразу: — Если с тобой поступают несправедливо, если тебе рушат жизнь словами или поступками – кричи!   Максим сочувственно загрустил, бросил грабли на плитку и куда-то направился, а куда – нам неизвестно. Но знаем точно – эти слова он запомнил на всю жизнь. Тарасенко, вернувшись из своего подсознания полез к вибрирующему телефону. Лежащий на комоде гаджет издавал звуки трещетки в ночном поле. Пришло уведомление к Максиму от его мамы. Открыв с ней диалог он не знал, что его может ожидать. В голове что-то кольнуло, сердце рухнуло по венам в пятки.   Сообщение поставило в темном помещении точку. «Папа умер» – написала женщина сыну.   Макс закрыл рот кулаком, отбросил телефон куда-то очень далеко и, снова прислоняясь к стене, стал выть как раненая волчица. Мираж существования оборвался с явным треском как и жизнь отца Максима. Шатен пускал из шоколадных глаз горячие, обжигающие слезы, губы были искусаны до крови, внутри всё кричало, стонало, рушилось, нашему герою хотелось кричать. Спустя несколько мгновений, не выдерживая мук несправедливости и невосполнимой потери он сдержал своё желание. По комнате с ярким треском раздался отчаянный крик молодого певца. Он ударился в стены, долетел до соседних номеров и коридора. Тарасенко выливал из себя всю желчь и горечь сегоднешнего дня, в затылке гудела лампочка, голос затих, бриз в глазах оборвался, тело с грохотом упало на пол, тишина, только белый снег с дождем постукивали в окно. ***   Глаза Макса открылись. Они были устремлены в белый потолок. Юноша ещё три секунды фокусировал зрение, а после пришёл в себя. Голова страшно гудела, пальцы были ватными и немели, ноги ослабли. Спустя несколько секунд бессмысленного просмотра невидимого кино на потолке до Тарасенко начало доходить, что он ни разу не в гостинице. Всё было белым, дотошно белым. Его тело покоилось на железной кровати с невиданной жесткости матрацем, укрыто тело было желтоватой простыней. Максим в тот же момент повернул голову, чтобы осмотреть помещение. Все удивления не ограничивались одной только кроватью. Юноша увидел кафельный, розоватый пол, на левой стене большое зеркало, под ним умывальник, чья-то кровать неподалеку, а напротив нашего героя дверь. Большая, железная, будто заколоченная. Макс откинул простыню от себя и, перекинув ноги за пределы постели, он оперся ими и героически смог встать.   Все вокруг пахло приторным спиртом и антисептическими средствами. Этот запах Макса пугал. Он доковылял до зеркала и умывальника. Лицо приопухло от вчерашнего, глаза были красными и Тарасенко принял решение умыться. Он глянул на себя в зеркало. Он был всё так же в белой рубашке, немного посеревшей с левой части, ведь на ней он лежал на полу. Волосы нуждались в расческе, что-то жужжало до сих пор в затылке. Рука певца потянула рычажок с холодной водой. Из смесителя побежала тоненькой струйкой вода, от неё износилось скверное амбре и цвет не очень удовлетворял. Максим закрыл кран и оглянулся. Со стороны окна, которое было заколочено чугунной решеткой была ещё одна такая же кровать как у Макса, на ней лежал человек под одеялом. На задней спинке сиротилось платье этого человека, либо это была очень длинная рубашка. В ногах перед койкой стоял кожаный чемодан, Максим встал посередине помещения в позу резкой думы. Он ещё раз проанализировал обстановку и до него дошло только одно – это больница. Но что бы ему делать в больнице, у него всё в порядке со здоровьем, но неужели это...   Человек на койке зашевелился. Он перевернулся лицом к Тарасенко, проник в его душу глазами и заколебался, поднимаясь из лежачего состояния. Его рыжая как солнце макушка чуть ли не отражалась в ломящемся в решётчатые окна солнце. Он, пощурясь, глянул на певца. Макс заметил его странный взгляд, не осмелился подойти. Наконец, мужчина, да скорее молодой парень заговорил:    — Ты по-русски разговариваешь? — спросил юноша, поправляя простыню и накидывая её на подушку.   Максим впал в заблуждение и замешательство.    — Конечно, — произнес Тарасенко, — а что, здесь с этим проблемы?    — Это же Рига, все на латышском болтают. — пояснил расслабленный от полученной информации парень, — Меня Сергей зовут.   Новый знакомый привстал и протянул Максу руку, подойдя к нему.    — Макс. — немного улыбаясь проговорил наш герой.   Юноши были одного роста поэтому без всяких проблем могли друг друга поразглядывать. Вдруг Сергей встрепенулся, рассматривая сценический костюм Максима.    — Слушай, а ты случаем не из питерской группы? — рыжий отошел к своему комодику, доставая оттуда записную книжку, — Там у вас ещё высокий барабанщик и пианист в очках, да?   Тарасенко понял, что он в точности описывает состав группы, в которой он приходится ведущим вокалистом и автором песен. Он кивнул, на это лицо Сергея изменилось, он заулыбался даже не смотря на подходящего к нему певца. Он что-то листал в своем блокноте. Макс ещё минуту стоял в неведении, но позже на уровне его рук появилась страничка ежедневника. Она была с тремя автографами – Шуры, Жени и, естественно, Максима с подписью «Москва, двадцать третье октября две тысячи девятнадцатого года».    — Я за вами давно слежу, дочка ваша фанатка... — протянул молодой человек, — была. — его тон упал.   Ему было около тридцати пяти лет, на самом деле, но выглядел он молодо. У него умерла дочь совсем недавно, ей было шестнадцать лет, от туберкулёза. Тарасенко скорбно опустил голову, положил руку на плечо новому знакомому. В такой позе они простояли несколько минут, после этого Макс очнулся.    — Подождите, а где мы вообще находимся? — выдал певец выходя вперед.   Сергей усмехнулся.    — До сих пор не догадываешься? 28 глава   Шатен повел ухом в воздухе, строя напуганные глаза, он отрицательно покачал головой.    — Добро пожаловать в клан психов, брат, ты в психбольнице.   Голос Сергея обрушил перед Максом всё. Ещё ему этого не хватало. А самое страшное, что в психушке не докажешь, что ты нормальный. Был один вариант – позвать кого-то из группы, чтобы подтвердить свою адекватность и здравый рассудок.   Максим ринулся к своей койке и стал что-то судорожно по ней и под ней искать. Сергей смотрел на нового соседа с некой насмешкой. Юноша искал телефон или другой элемент для связи, чтобы набрать хотя бы Оливии, но всё тщетно.    Часы, которые еще вечером были на руке нашего героя лежали в кабинете под замком, парню снова хотелось плакать и кричать. Он сел на кровать, оперся руками об край и, опустив голову, думать стал усердно думать. Даже заговорить о своем освобождении он не мог – в распоряжении был только русский и английский, а латвийцы не могли сполна понять молодого человека, да даже если бы поняли – вряд ли бы это увенчалось успехом. Подняв шоколадный взор, он увидел стоящего рядом Сергея, он грустно наблюдал за горем Тарасенко.    — А ты тут за какое дело? — поинтересовался Макс, покачиваясь сидя на кровати, меняя положение ног тихо дыша.   Мужчина пояснил, что из-за смерти дочери он совсем отощал, в полной мере можно сказать, что кончина дочки остановила его отцовское сердце, можно было сказать, что такая же проблема как у Максима – нервный срыв, только у Сергея проблема в разы серьёзнее.    — Теперь мы с тобой психи понаслышке. — пошутил рыжий, уходя от поникшего Тарасенко.    Певец глянул на соседа и на дверь. В ту же секунду она распахнулась, из светлого как снег коридора в палату ворвалась девушка с небольшим сундучком. Она, с совершенно каменным лицом подошла к Максу, посмотрела на его задумчивое лицо и открывая сундучок своими маленькими ручками стала смотреть Максиму в его глаза.   Открыв чемоданчик, она натянула перчатки и, грубовато схватив рукав рубашки в ту же секунду вставшего с постели певца, оттянула его на уровень локтя. Янтарные глазки Тарасенко бегали хуже белки в колесе. Ему хотелось немедленно бежать, но так будет ещё хуже. Нужно было терпеть и ждать. Она стала обрабатывать шприц. Перед глазами у юноши всё темнело, он боялся уколов до чёртиков. Снарядив всё нужное блондинистая медсестра выплеснула легкой струйкой лишнюю дозу препарата и приблизилась к Максу. Он слабел с каждой минутой, девушка томила, тянула резину, мучала несчастного, бубнила что-то под нос на латышском. Наконец-то, введя иглу внутрь вены она начала продавливать основание. Что-то велело Тарасенко немедленно впасть в обморок, что он, собственно говоря и сделал. Как только препарат поступил в организм и медсестра вывела иглу из-под кожи молодого человека последний упал на кафельный пол с диким грохотом. ***    — Тарасенко, черт тебя дери! — выругалась Стар, миллиардный раз набирая номер Максима, который уже лежал на больничной койке, рассматривая идущие перед глазами от снотворного круги – красные, синие, зеленые.   Наконец-то его видения прошли и юноша смог подняться. Сергея уже не было в палате, помещение опустело, стало грустным, преобрело серый вид, а в кладовой под замком жужжал телефон Макса. Зашедший туда врач, рыская в бумагах обратил внимание на странное поведение гаджета одного из пациентов и поэтому под полным распоряжением он залез в ящик и достал телефон. Сказав что-то на латышском себе под нос он начал разглядывать дисплей. Врач прошептал по-русски: — «Сто пять пропущенных... ».   Похоже, это был единственный человек, который смыслил хоть что-то на русском, он, когда Лив набрала сто шестой раз ответил, потянув зеленую кнопку.    — Макс! — не понятно с какой эмоцией воскликнула черноволосая.    — Это не он, я врач клиники, в которой сейчас тот, кого вы, видимо, ищите. ***   Стар спохватилась, скинув трубку, она подбежала к сидящему рядом с ней за столом Саше со спины, хлопнула ему по плечу и улетела к шкафу, доставая оттуда дубленку.    — Шура, я за Максом, спасать этого идиота! — поспешно посвятила Александра в суть дела Оливия и унеслась в коридор.   Дженс хотел спросить что же произошло, но ответа он не получит, а получил только звонок, о котором я вам расскажу несколько позже.   Забросив своё тело в вызванное по пути такси-каршеринг, черноволосая стала смотреть парковки возле места назначения, но не найдя таких приняла решение оставить машину на улице, по которой в скором мгновении можно дойти до приёмного шлагбаума. Ей невероятно везло – каждый на пути в зарубежной стране был русскоговорящий, что очень было удобно. Наконец-то, машина открыла свои двери, кудрявая вышла на рижский асфальт и пошла гордыми шагами к зданию психиатрической лечебницы.   Холодный ветер обдувал её шикарные кудри. Мороз жёг щеки, губы горели неугасимым огнем. Её наверняка ждал наш герой.   Тарасенко подошел к окну, сняв с себя надоевшую рубашку. Он разглядывал стволы деревьев, парк, фонари, дома, ворота и заметил проходящую через них девушку. Он узнал её сапоги, дубленку и волосы.   Засунув руки в рубашку, оставляя её расстегнутой, оголяя все свои идеальности, он стал верно ждать. Лив ворвалась на пост регистрации и на латышском попросила позвать определённого врача, который ответил ей на звонок. Тот в свою очередь попросил Стар подождать друга, пока тот будет собираться.   Врач направился в палату сорок шесть, отворил дверь и встал перед Максом.    — Тарасенко Максим Сергеевич, собирайтесь, за вами пришли. — произнес врач.   Названый певец засеребрился от радости, он получил на руки личные вещи, застегивая на себе рубашкуи, узнав направление в котором идти к выходу где ждала подруга, он пошел сначала по бледному коридору, по лестнице, которую натерли непонятным средством, из-за чего по ней невозможно было спокойно ходить, и наконец-то вышел к регистуре. Винья увидела молодого человека и подойдя к нему обвила его шею руками. Несмотря на личную обиду Тарасенко приобнял свободной рукой черноволосую, вдыхая сладкий парфюм. Ему эти минуты показались раем. Оба вышли на улицу после того, как Макс оделся в своё пальто в гардеробе. Было прохладно, но юношу и девушку согревали непонятные чувства между друг другом. Они решили бросить в салон каршеринга вещи Максима и направиться погулять в ближний парк. ***   Прогулка проходит в тишине, они молча идут рука об руку, но даже не смотрят друг на друга, им что-то мешало. Мысли путались как плети паука, а язык мертво пристал к глотке. Наконец, начал Макс.    — Лив, — девушка отозвалась, — а ваша вчерашняя... вчерашнее рандеву с Андреем?   Кудрявая переменилась в лице, глазки камушками забегали по округе, она боялась ответить.    — Ты знаешь об этом? — уточнила Стар, поправляя волосы, на её вопрос Максим кивнул. — Ничего не было, это его самомнение, которое нужно было почувствовать раньше.   Глубоко в душе у Макса растопился лед – она ему отказала! Боже, как же счастлив был певец в тот момент, вы бы знали, снова цвели золотые сады, пели самым сладким голосом птицы, ему не хотелось прекращать этим наслаждаться, это придавало ему сил, да и мораль вместе с этим посетила его светлую голову – «Лезешь в бочку, виноватишь всех и вся, а в ситуации не разобрался». 29 глава   Оливия в ту же минуту раздумий и блаженства Максима посмотрела в его глаза. Она остановилась с ним посреди парка, удерживая руки на уровне его груди. Ей приходилось смотреть вверх, а Максу вниз, но это расстояние не мешало чувствовать всё сполна. Юноша, ёрзая руками в кожаных перчатках в несколько мгновений, мягко и аккуратно схватил лапки подруги и со снежной, легкой улыбкой стал наблюдать за поведением Стар.   Черноволосая стала с незабвенной легкостью наблюдать за глазами Тарасенко, они манили её, это её убивало, если сказать по чести. Она никого в этом не винила, и любила, похоже, сама.. что говорить про Максима, который лишнее движение совершить, вздохнуть боялся, дабы не спугнуть любимую девушку в такой ответственный момент. Их тела продрогли от холода, сами не могли вымолвить ни слова, а глаза леденели. Со стороны можно было только завидовать, хотя завидовать нечему. Люди долгое время мучают своё сердце, создавая себе и окружающим проблемы. Они в сострадании к этим двум несчастным мечутся во все стороны, аккуратно заговаривая красивые вертеля с ними обоими. Очень жалкая картина, что не можешь выразить того, что давно позвякивает в затылке. Описанные мною ощущения частая картина, очень грустно такую воспринимать, но пока горит огонёк – выделывай тропинку к своему счастью.   Молодые люди стояли на фоне белого парка, держались за руки и грели сердца друга, пора уже признать, что их чувства оправданны, пора принять, что любишь. Волосы Оливии трепал ветер, Макс отцепился одной рукой от рук девушки и, поправляя пряди, стал лучезарно улыбаться, он стал новым солнцем, новой звездой, спустившейся с бескрайнего океана неба. Лив заулыбалась и защурилась, чтобы видеть лицо своего друга, которое засвечивало торчащее на западе солнце, со спины от Максима. Это великолепие можно лить вечно, как Гефест творил Ахиллу щит, так же живописно, необычайно искрящимися словами, но время и судьба решила иначе. Раздался приглушенный звонок телефона Стар. Оборвав такое блаженство, Ви потянулась к сумке, а Максим стал разглядывать окрестности как ни в чём не бывало, пряча руки за спиной. Звонок был от Саши. Сняв перчатки с рук, Оливия приняла трубку.    — Лив, Макс рядом? — спросил дрожащий голос очкарика.    Черноволосая поставила телефон на громкую связь и ткнула пальцем Тарасенко поздороваться.    — Привет, Шур. — произнес Максим.    — Привет, скоро Андрей с Лехой подъедут, приезжайте в больницу, у Жени скверное состояние, просит всех позвать. — сообщил Дженс.   Оба переглянулись, непонятно бегая глазами.    — Едем, Шура. — сообщила Ви и сбросила трубку.   Друзья направились к машине на проспект, запрыгнули в неё в переднюю часть салона и направились срочным порядком к больнице Гайльэзерс, по наполненным улицам. Зима поглащала Европу. Улицы серебрились, особенно в Прибалтике, а на юге кто-то и понятия не мог иметь о снеге, всё стало невероятно роскошным и красивым. Иней покрывал ветви деревьев, закрученные украшения фонарей, поребрики. Потихоньку подкрадывался новый год, до него было чуть больше месяца, а люди уже были навеселе. А нашим героям веселиться было некогда, радоваться тоже, наоборот, очень грустно, что помимо концертов в жизни наших героев происходит много ужаса. То один участник получает травму, на сорок процентов с летальным исходом, то фронтмена по ошибке упекли в психушку. Каршеринг с нашими героями летел по шоссе, гнал на всех парах, чтобы отвезти поскорее Максима и Оливию к друзьям, в такое грустное место – в больницу.   В травматическо-реамационном отделении была одиночная палата, которую занимал наш Евгений. Его высокая, комфортабельная кровать, столик недалеко от неё, широкое окно, выходящее на оживленную улицу и непосредственно все нужные аппараты. В палате пахло лекарствами, резал слух звук кардиомонитора. Но деваться было некуда.   Тарасенко и Стар влетели в регистратуру, заметили там ждущего Алексея, который повел их непосредственно к палате. Голые коридоры пугали, было ужасно не людимо. В руках у пришедших была верхняя одежда, на ботинках бахилы, как положено. Дверь из белого гипсокартона отворилась со скрипом петлей и в помещение вошли трое молодых людей. На постели, поднявшись, сидел Португалин, он выглядел нормально, под спиной была подушка, руки были сложены веером перед лицом, он пальцами трогал свои губы. Он был рад пришествию всех друзей, поэтому заулыбался. Лив встала около Саши, который смотрел на любимого друга от подоконника, а Макс – около двери.    — Жень, как чувствуешь себя? — спросил с улыбкой Максим, видя, что друг в отличном состоянии внешне.    На самом деле ноги Португалина по-черному болели, он от этого время от времени жмурился и ёрзал ими под одеялом.    — По крайней мере хорошо. — сообщил барабанщик, немного поправив голос.   Тарасенко качнул головой.    — Как концерт? — спросил Женя.    — Никак, сорвали его нам, — пожаловался Андрей, — миграционная служба.   Евгений вытянул губы трубочкой и сочувственно приулыбнулся.    — Шур, а с тобой что? —  Португалин заметил колебания друга, который грустными глазами глядел в ответ. — Подойди поближе.   Дженс подполз к койке Жени, сел на стульчик и так же верно продолжил смотреть в караковые очи юноши. В помещении установилась уместная тишина.    Что-то тихо шуршало и колотилось, каждый боялся вздохнуть. Это стучало сердце одного из участников, а именно – Александра. Он схватил руку Евгения в свои лапы и всё смотрел...   На лице барабанщика расплывалась самая искренняя улыбка, он был счастлив иметь такого друга, он имел счастье такого любить.   Лив и Макс видели их трепет, мило улыбались, поддерживая товарищей, Андрей с Алексеем же безразлично разглядывали комнату.    — Шур... — проговорил Женя с перламутровой улыбкой, — я люблю тебя.   В душе Саши переметнулись все огни, демоны и ангелы трепещали в сердце, на глазах выступили слезы невиданного счастья, по телу побежали мурашки. Стоявшая у окна Оливия закрыла рот ладонью, тихо и радостно плача, смотря на счастливых ребят. Макс уже не мог сдерживать улыбки, он стал от неоспоримых чувств грызть собственный большой палец и чувствовать подбегающие слезы. Карпатов и Проскудин шокированно переглянулись, а два наших самых счастливых героя на планете просто смотрели друг на друга с невиданной нежностью, с великим сердцем, которое забилось по-новому.    — И я тебя. — дрожащим голосом проговорил Дженс, слушая стук своего сердца.   В несколько секунд Стар и Тарасенко в прямом положении смысла выгнали удивленных парней и себя за дверь со словами о том, что пора бы оставить этих двоих наедине, и Евгений с Сашей остались одни. Они ещё пару минут гипнотизировали друг друга, а через это время Шура подскочил. Он подошел ближе к изголовью койки и плавно нагнулся над ней, сокращая расстояние между ним и Женей. Португалин неоднозначно на него посмотрел, на что Александр легонько улыбнулся, ещё три секунды он смотрел в глаза парню, и затем с невероятной нежностью его поцеловал. Любовь сплотила этих людей, их души родны как ничто на Земле, неужели счастливых можно осуждать? 30 глава   С событий предыдущего, двадцать девятого эпизода прошло ровно две недели.   Серебрилась красивая зима, Петербург обрел невероятную ассигнацию в виде снегопада, морозный ветерок подзадоривал ребятишек чаще гулять, снег прекрасно лепился, на каждом шагу слышался детский смех, это возвращало в теплое детство, когда ты мог проснуться, открыть свои такие большие для этого мира глаза, скинуть с себя одеяло и, поддвигая к окну стул, желать увидеть первый снег. Карабкаясь на кресло, как на самый высокий Эверест, и наконец покорив эту вершину, ты опираешься маленькими ручонками на подоконник, на котором вместе с тобой на улицу глядели фикусы, гортензии и алоэ вера. В глазках начинают мелькать огоньки безоблачного, детского счастья, солнце уже золотило великанов-сугробы, отражался желтый свет от окон твоего дома к соседнему, на его теплых, розовых стенах. Город был в такие минуты особо гладок и чист, ни единого шороха, только пошли первые автобусы, метро включилось в разряд обычного рабочего человека, а благосклонные граждане ещё не имели желания поднять свои грузные тела навстречу новому дню, протянуть ему свои ладони. В твоей квартире тихо, только ты с лазурной улыбкой следишь за великолепно поднимающимся солнцем, озаряющим светом всё вокруг, превращая в царский дворец. Воды Невы, других каналов успешно покрылись льдом, зима настала обычной, со своими холодами, вечерними метелями, без дождей и оттепелей, петербуржцы были очень этому рады, красавица в белом платье, в венке, который проплетался через её белые, как самый чистый хрусталь волосы ступила на порог Северной столицы гордо, непринужденно и легко, как это делается раз в году. Всё вертелось своим чередом, как и жизнь, смерть, любовь и ненависть, всё присутствовало в наших жизнях, и всегда будет присутствовать.    Клиника Гайльэзерс подняла нашего Португалина на его крепкие, длинные ноги, и со всеми удобствами его перевезли обратно в Петербург под настоянием родителей. Больница, которая была непременно обычной в этот день, десятого декабря, распахнула свои двери с невероятной бережностью и роскошью.   Оттуда вышло несколько человек – оттряхивая букет с алыми цветами вышла Оливия, за ней вынырнул Макс, поддерживая падающую дверь, а затем уже и Женя с братом у плеча. Шел Евгений легко, как ни в чем не бывало, ноги были как новые, он будто летел на них. Внизу, под лестницей, на парковке было два автомобиля – первый принадлежал родителям Португалина, мать которого в ту же секунду выскочила из машины и подождав, пока её родной старший сын подойдет к последней ступеньке бросилась ему на нею. А на капоте второй машины сидел Саша, которого по определенным причинам в отделение клиники не пустили.   Он подскочил, поправил очки, полушубок и встал перед автомобилем на ноги. Успокоив радостную до смерти мать, которая сообщила Жене, что уже сейчас они с его отцом и Антоном едут домой, и распрощавшись с ней он пошел к лучшему другу. Вспоминая события, которые произошли не так давно, анализируя их, можно сказать, что костры в душах обоих горели не хуже, чем извергающиеся вулканы. Дженс потопал скованным шагом ему навстречу. Максим и Оливия остались в стороне, перешёптываясь и хихикая.    — Они прекрасная пара, Тарасенко... — зачарованно говорила Винья, улыбаясь встречному ветру и стоящему рядом другу.   Оба товарища сблизились, между ними были очень маленькие расстояния, но такие большие чувства. Поправив свои прямоугольные очки Александр начал:    — Как чувствуешь себя? — проговорил он застенчиво, теребя мех на воротнике.   Португалин улыбнулся и качнул уголком губ.    — Прекрасно, а когда ты рядом вообще замечательно.   Дженс уже сдался своим чувствам, никакое оружие их не затмит, даже машина Судного дня. Им так хорошо было вместе, они невообразимо ладили, они невообразимо любили друг друга. Евгений в следующую секунду схватил руки Саши и положил одну из них себе на плечо, а другую прижал к своей груди.    — Ты не представляешь себе, как я люблю тебя. — с лучезарной улыбкой прошептал барабанщик.   Шура вел себя как девочка на первом свидании, боялся, кокетничал, хихикал время от времени и опасался смотреть любимому человеку в глаза. Наконец, отпустив руки пианиста, Женя нежно пальцем приподнял голову Александра за подбородок и искрометно, с капелькой необычности неизвел расстояние между его и своими, холодными губами.   Стар, заметив происходящее, закрыла рот рукой в махровой перчатке и полепетала:    — Боже мой, какие они счастливые, я заплачу сейчас.   Макс, прислонившись к Оливии плечом к плечу, стал радостно бегать зрачками.   Перипетия закончилась, юноши продолжали смотреть друг другу в шоколадные глаза, разглядывая там что-то наверняка интереснее. Всю идиллию прервали Максим и Лив, они подошли к парочке и указывая на машину предложили наконец-то поехать и отпразновать выздоровление Евгения в его квартире. ***   Трехкомнатные апартаменты Португалина занимали жилую площадь в новостройке в Смольнинском. Там недалеко были проспекты, жужжало всё, кипело, но жить было можно. Сразу с порога можно ощутить аромат забвения и расслабления. Дверь из ликерного ясеня закрывала собой невиданной явности белые стены, на которых то и дело болтались купленные на аукционе картины зарубежных, совсем неизвестных творцов, это придавало комнатам увеселение, хоть и не очень понятное. Длинный коридор простирался на шагов двадцать, стены глухо-наглухо закрывали его, в нем было четыре двери помимо входной. Если смотреть с правой стороны, то там две двери – одна вела в маленькую комнату под названием «рабочая зона», которую сам хозяин кликал «рабзоной», что немного кривило гримасу, там всё было отнюдь не официально, на одной стене всё было в рисунках, Женя рисовал прямым образом по стенам красками, перед дверью стол, стул, напротив – хромакей и барабанная установка. Далее шла комната, именованная залом, оттуда был вход в кухню. Что вам описывать этот дрянной зал, в котором нет ничего интересного – стол, четыре стула с просиженными подстилками и диван с зелеными подушками. Сама комната была пуста. Напротив входной двери, в самом конце коридора была самая обычная ванная, а с левой стороны – спальня, с высокой кроватью и множеством стеллажей.   Четыре наших героя успешно вошли в квартиру. Под смех и шутки они направились в зал, уселись на сером диване.    — Всё, хватит, давайте чая попьём. — предложил Евгений, хлопая в ладоши. Все согласились. Оливия стала помогать хлопотать хозяину квартиры на кухне, а Макс и Саша остались в комнате одни. Тарасенко подвинулся к другу, обвил по-дружески его шею рукой и немного потряс. Размякший от всех нежностей Дженс только улыбнулся и заколебался. Через три минуты Стар и Португалин вернулись с четырьмя чашками.   Расставив их на журнальном столике, все расселись и стали непринужденно вести диалог. Болтали эти люди обо всём, об группе, об не пришедших Андрее и Алексее, о погоде, какие песни она поёт им, на каких ловких инструментах играет в их творческих душах, о себе, а в частности перевели тему на отношения Александра и Жени...