Travel to you

36 глава   Двадцатые числа декабря замели в Петербург серебряную зиму, новогодние ярмарки блистали по всему городу, гуляли золотые фонари круглыми сутками, дома одевались в шуршащую мишуру, над дорогами появились гирлянды, Лахта приняла роскошный вид новогодней елки.  Город медленно расцветал к празднику. Сколько чудес подарил этот год людям, представить страшно, но всё только начинается, впереди ещё вся жизнь, которая не весть знает что для нас готовит. Тропинка расстилается нарциссами и акациями, ведет в светлое будущее, оно протягивает нам свои загребущие руки. Можно часами думать о завтрашнем дне, о том, что будет через неделю, через год, но прогадать всё поминутно невозможно. Время берем за единицу бесчисленную. Это настолько гибкое понятие, мы можем взять за отрезок времени своё отрочество, юношество, но он навсегда запомнится четкой линией в биографии. Не будет тех отблесков обид, ссор, радостей, а пустой отрезок. А если взять год? В триста шестьдесят пять дней всё уместить возможно. За один год можно свернуть горы, помните роман Жюля Верна?   Два человека пересекли весь земной шар за восемьдесят дней, что равно чуть меньше чем трём месяцам. Это произведение было написано в конце девятнадцатого века и писатель пользовался тем транспортом в своем повествовании, которым мир был оснащен тогда. Сейчас всё намного проще с развитием технологий. За год можно прочитать сотню книг, дюжину раз переехать, но чтобы осознать себя и выйти на тропу здравого смысла – десятка лет не хватит. Не нужно забывать о саморазвитии. Люди ищут дело всей жизни годами, могут предстать пред гробовой доской, так всю жизнь и прозанимавшись нелюбимой работой. Реализация в настоящее время вопрос не спорный, существует всё для людей и их талантов, но талант – штука хрупкая и очень хорошо играет в прятки. Время есть на всё, оно предназначено для вас, только для вас, не теряйтесь!   Столпились люди на площадях, гуляют, развлекаются, поют заводные новогодние песни, перекидывая через плечо ель, истинную традицию русских. Погодка шепчет – свестят какие-то зимние птицы, под ногами хрустит снег, где-то шуршит иней, падая на землю. Солнце не греет тело, зато греет душу, такой хороший день не часто посещает зимний Петербург. Кафе с тяжелой дубовой дверью было практически безлюдным местом, только женщина пила где-то в уголку свой кофе, а стол на шестерых с «вагончиками» из английского ситца был занят нашими героями.    — Макс, что за дело? — нетерпеливо отозвался Андрей, снимая с головы меховую шапку.   За столом расположились «Fires» – Максим, с наипечальнейшим выражением лица, в овечьем пальто, с кожанными перчатками в руке; Андрей в дубленке на подкладе, рядом с ним Оливия в своей шубке из кролика, поправляя волосы, смотрела на товарищей умными янтарными глазами. С другой стороны от Оливии Александр, в коричневом полушубке, тихо разговаривая по телефону, прикрывая рукой рот, как будто с кем-то объясняясь, а рядом с ним Алексей, щелкая бляшкой сумки, разглядывал знакомую нам кофейню.    — Да, так... — запнулся Тарасенко, доставая из чехла планшета листок.   Он развернул его, перечитал, снова сложил и, спустив дух, передал его Стар. Девушка неоднозначно оглянула грустное лицо друга, пренебрежительно кинула взор на Карпатова, осмотрела ловкие фигуры Дженс и Проскудина. Она развернула переданный ей лист и, пробежав по нему глазами, опустила руки на колени вместе с заявлением и в замешательстве посмотрела на Макса.    — Вы смеётесь надо мной, или я чего-то не понимаю... — она пересматривала чёткий почерк молодого человека, — Макс, как это – «по собственному желанию» – бросить всё, что ты построил?   Андрей и Алексей переглянулись, на лице первого вспыхнула алой розой кроткая улыбка гордости за себя. Именно этого они и добивались – свести участников и соперников.   Тарасенко в ответ на слова любимой подруги только покачал головой в знак согласия.    — Так всем будет лучше. — скорбно проговорил певец, расстегивая пальто.   Александр быстро отвлекся от разговора, как выяснилось – с Женей, рука с гаджетом опустилась.    — Я перезвоню. — кротко выдал Дженс, завершая звонок, — Макс, какое к чертовой матери: «всем будет лучше»?    — Подожди... — Лив впала в апатию. Она просто не могла осилить подписать это. Стар влюбилась в этого человека, если говорить откровенно, впервые за всю жизнь. Сколько она себя помнит эта самая чистая и невинная любовь к человеку противоположного пола. Она не могла бы оставить всё нажитое.    — Лив, я тебя очень уважаю, люб-лю... — растянул от бегающих чувств и эмоций Тарасенко, пытаясь поглотить ком волнения и сомнения, — но так нужно именно для вас, для группы.   Слова Максима тронули каждого по-своему. Андрей передернулся от упоминания любви, Оливия, уть не плача, пыталась ощутить боль и подавленность друга, Саша закрыл нижнюю часть лица рукой, анализируя положение, а Алексей мертво осматривал фронтмена. Стар заколебалась, она дрожащей рукой взяла заявление, раскрыла его и положила на стол.    — Зачем ты приносишь жертву в виде себя, только ради группы? — спросила дрожащим голосом Винья, убирая волосы наползшие на лицо.    — Ради нас, ради тебя он это делает! — прошептал Дженс на ухо подруге, вздохнув и нагоняя скверное настроение ещё больше.   На это кудрявая спустила дух, выпустив из левого глаза одну короткую, незаметную слезинку, достала ручку из сумки и легко расписалась на листке. Оливия согнула лист заново и убрала его в сумку с документами.    — Ну, давай. — скрыв злорадную улыбку Андрей протянул ладонь Максиму для рукопожатия, на что последний только махнул рукой и схватив свой телефон с сумкой унесся к выходу из кофейни.   Их столик охватил дикий ужас и в какой-то степени траур.    — Так, я пойду... — наконец выдала черноволосая, глотая набежавшие слезы.    — Лив, я с тобой, — проговорил Саша, хватая сумку, — или не надо?   Девушка только остановилась на полпути, ожидая друга, он подорвался как ошпареный, пошел за ней, оставляя гитариста и клавишника наедине.   Тарасенко уже быстро скрылся в глубине близлежащего двора. Печально смотря под ноги он анализировал свою судьбу после подписи Оливией своего заявления. Это была темная пещера без выхода и входа. Глухие стены нагнулись над нашим героем, что-то далеко журчало так тихо и прилежно, сыпались каменные скалы, ни души, только мертвые шаги разрывали тишину блеклого тумана.   Макс направлялся по дворам, чтобы скоротать маршрут. Он размышлял, глупо разглядывая серые дома. По заулкам гулял морозный, промозглый ветер, свистел в водосточных трубах и под коньком крыш. В ушах юноши эхом отдавалось тихое «лучше», которое белым пламенем раздалось в душе, от которого таяло слабое сердце. Шатен осмотрелся, замедлил шаг (а вскоре и совсем остановился) и достал телефон из кармана. Его оправданным решением было в отраду себе уехать на малую Родину, бросив на произвол судьбы всё, что осталось у него позади. Максим решил уехать к маме, в Самару.   Ветер всё ещё бороздил одинокие переулки Петербурга, ещё морил холодом и голодом серые стволы деревьев, а когда солнце село за седой горизонт и появилась средь облаков серебриста луна, бриз стих и Северная столица заснула беззвучным, детским сном. 37 глава    Мандолина поёт звонко, трубы гудят свиристелями, барабаны вообще стучат как дятел по стволу с большим энтузиазмом, а люди всё ещё не научились управлять своими эмоциями.   Эмоция отображается тремя экземплярами – словами, действиями и мыслями. И ситуация соображается и сопутствует эмоциям, великая тропа жизни – под отдельную ситуацию своя эмоция. Безэмоциональным человека нельзя назвать ни в коем случае, необузданное понятие «без эмоций» может существовать, но только не в нашей вселенной. Даже самый сухой, как реки Долины Смерти человек ощущает то слабое горение и жжение в сердце, боль, страх, радость, восторг. Оправдать поведение людей при соответствующих эмоциях и чувствах невозможно, это неуязвимое понимание, сочувствие, поддержка – это всё, что есть у нас в распоряжении. Воспользуйтесь случаем и послушайте сердце, когда рядом кто-то плачет, счастлив. Даже самый безэмоциональный человек в привычном понимании ощутит что-то теплое, что-то леденящее по коже, в этом и прелесть человеческого сознания, именно это не делает его обезьяной – чувство сочувствия, смирения и возможность трезво поддержать.   Оказать поддержку самое важное в цепочке человеческой эволюции. Если бы не существовало такого чудесного понятия мир погряз бы в войнах, исчезли вы города и страны, и человек остался бы в пещере с деревянной палкой в руках. Будем откровенны – подбодрить, сказать пару добрых слов не есть поддержка, может быть, но самая малая. Поддержка – есть эквивалент чему-то, что имеется на постоянно основе, будь то несущая стена в квартире. Без поддержки человек не достиг своей цели, того, чего он хочет и нуждается. Но жизнь такова – многое получается ни так, как мы хотим, в этом мире мало что зависит от нас, приходится подстраиваться и в итоге мы приходим к исходной точке, которая водоворотом затягивает в бездну быта, когда уже времени на реализацию нет, а поддержка и помощь уходят в никуда. На растерзание уходит человек, на растерзание злой судьбы и несправедливым обстоятельствам. Чувство сопровождает его – обстоятельство скверное, эмоция тоже, не запрещайте людям эмоции, а особенно детям, если сделать наоборот вы будете плодить безэмоциональных сволочей, не способных к благому сочувствию.   Борьба человека? В точку, это ведущая проблема современных людей. Речь не о сражениях, а о войне человека с самим собой. Своя судьба и желания, увлечения и обязательства, запреты и подражание. Чувство пробирает до костей, выводит реки из берегов, бьет по скалам, цунами накрывает город, ураган сносит деревья с корнем, борьба человека с самим собой!   Убить готовы за правду, за справедливость, а разве есть такой закон? Это законодательство жизни, конституция Юстиции, за которое нужно бороться, и борясь с самим собой, человек выигрывает право на существование и самореализацию.   Оборваться всё может по щелчку – появились завистники, обстоятельства, и нет ничего, человек лежит в далекой бездне. Вокруг ни души, а далеко наверху солнце, лучи которого даже не доходят до протянутых к нему ладоней. Пропасть отчаяния убивает дарования, смотрите под ноги, друзья.   Вечер обнял Петербург. По улочкам старого порта под бас погрузочных кранов и вой ледоколов бродил тихий дух Нового, две тысячи двадцать первого года. Завтра тридцать первое декабря, проспекты преобразились. Каждый камушек с замиранием ждал заветного часа, дорога укрылась одеялом смиренной тишины, фонари медленно, своими янтарными глазками бороздили бывший Петроград, всё те же набережные, замерзшие каналы, в отражении которых отсвечивались всё те же золотые светлячки-фонарики. Летела зима быстро, мело по тропкам, шуршал золотой снег, облака заполонили тихое, нефтяное небо, которое укрыло предновогоднюю суету, жизнь в Санкт-Петербурге как будто остановилось, да только бы не в Ледовом дворце. Сверкали огни сафитов, мигали в окружении зданий фонарики телефонов зрителей, их стали понемногу запускать в зал. Сцена была глухая, безмолвная, темная, с маленькими звезочками на лесах. За кулисами стояли «Fires». Андрей, которому вручили микрофон и гордое звание фронтмена, чего он собственно и добивался; Оливия в красном платье с черной юбкой и длинными черными рукавами, грустная как самый отстраненный человек в мире; Саша, красующийся перед зеркалом, распушивая волосы и решая оставить ли пуговицу расстегнутой или нет; и Алексей, в красном пиджаке, с гитарой на шее.    — Ну, что? — радостно проговорил Андрей, подходя к взгрустнувшей Стар.   Он оказался слева от неё, попытался приобнять за аккуратное плечико, но та только бросила на него презренный янтарный взор и гордо ушла в глубину кулис. Карпатов лишь ухмыльнулся ей в след, скрутив губы трубочкой и выгибая бровь.    — Макс сейчас с Женей тусуется! — доложил недовольно Дженс, глядя в экран телефона. — Концерт закончится: я навещу эту компашку... хотя я и так домой приду.   Андрей с Алексеем переглянулись, с совершенным безразличием вздохнули и не улучив себе ничего интересного во фразе пианиста начали наматывать круги.   Наконец, Проскудин просветился и подошел к Александру.    — А вы с Женькой уже съехались что-ли? — спросил он с лучезарной улыбкой, обнимая приятеля за шею.   Андрей выдохнул недовольно, и не дав даже опомниться Шуре, он выхватил руку Леши и увел в сторону.    — Не благоденствуй, святой, иди отсюда. — посмеялся Карпатов, толкая Алексея в сторону гримерки. За красной шторкой остался только Саша.    — Я прибью тебя, если хоть каплю выпьешь! — грозно проговорил очкарик, прислоняя телефон динамиком ко рту, и тоже удалился в гримерную комнату. ***   Загорелись сафиты. Танцпол заверещал раньше времени, сине-красно-серебряные прожектора слепили зрителей, лучи мягко ползли по стенам, огоньки метались по сцене, авансцена выдвинулась как крыша Газпром Арены, всё погрузилось в мертвую тишину – все с замиранием сердца ждали появления кумиров, а многие даже не в курсе были о том, что их любимец, Максим Тарасенко с сияющими как ночь глазами больше не встанет перед ними цаплей, не запоёт завирусившуюся песню «Amazing» (все совпадения с реальностью являются случайностью, здесь см. в. несуществующая песня несуществующей группы), не прогнётся под низкие ноты синтезатора, он завершил карьеру в этом бэнде.   Зазвенел наконец гудок бутофорской сирены, под который они появились однажды в Красноярске (см. 6 глава), танцпол застучал подошвами обуви, с задних мест раздались гулкие свисты в качестве поддержки. На сцену вырвались юноши. Их было трое, это немного озадачило публику. Кто-то крикнул: «Почему их снова трое?» и это отдалось эффектом домино по всему Ледовому. Андрей с микрофоном в руке гордо, с небольшой насмешкой осмотрел зал. По танцполу пронеслось озабоченное «Это же не Макс!».    — Друзья, теперь состав группы вновь приравнялся к трём, ну, может к четырем. — он посмотрел на сменного барабанщика, — И фронтмен группы теперь я. По рядам прошелестело: «Да ну... Макс был лучшим», на что Карпатов только закатил глаза и дал знак начать аккомпанировать ему. Пел шатен не плохо, они были даже чем-то с Максимом похожи – даже прической и телосложением, но характерно – люди чудовищно различные. Из этого можно сделать вывод – не ищите себе антагониста, живите собой.   Концерт продлился до самых сумерек, ещё два часа и в Петербург опустилась тихая, темная предновогодняя ночь... 38 глава   Золотой январь уже давно на дворе, ночь первого января прошла феерично.   Блестящие гирлянды обогнули город, будто околдованный Петербург перешагнул порог две тысячи двадцать первого года. Растворились проблемы уходящего старого года, пришли заботы новые, на следующие двенадцать месяцев.   Если что-то говорить про наших героев: этот год подарил им всё, что им нужно.   Исполнение давней мечты, новых друзей, врагов, новое творчество, счастье, слёзы, пути в светлое будущее, распрощались с темным прошлым и живут только настоящим, так давайте и мы не будем отставать от наших героев и не будем отвлекаться от ведущего повествования.   Мелькало что-то по студии, маленькой, комната в квартире, метражом около семнадцати квадратных метров, где одна большая стена была наполовину заполнена диковинными рисунками – высокими ветвящимися стволами, радушными лентами вокруг сучьев этих деревьев и всё это выполнено рукой хозяина квартиры. Вы уже могли бы догадаться чья эта жилая площадь. В рабочем кабинете, где на тянущемся хромакее стояла барабанная установка кипела работа.    — Я не понимаю – я в группе уже месяц не принимаю никакого участия, но студия до сих пор у меня дома! — громко возразил Женя, врываясь в студию. Рядом с дверью, на стуле сидела Оливия, она что-то читала в документах, прикрепленных на планшет, она в раз оглянулась с добрыми глазами на друга.    — Жень, не жужжи. — произнес Александр, отрываясь от синтезатора, после своих слов он подошёл к парню и, встав на цыпочки, поцеловал его в уголок губ.   Португалин заколебался и приулыбнулся.    — Ну, было убедительно. — с этими словами он удалился обратно в коридор.   Стар улыбнулась вернувшемуся за свой инструмент Дженс и снова занялась бумагами.   Андрей метался по помещению, с листком и ручкой в руке, наконец, ничего гениальнее не придумал, чем писать песню лежа на полу. Он растекся по паркету, лег на живот и принялся строчить что-то на белой бумаге. Алексей аж отвлекся от настройки своей гитары, подскочил со стула и из-за нотной подставки глянул на друга.   Лив глянула на нового фронтмена и, усмехнувшись, продолжила работу.    — А что смешного? — Карпатов отвлекся от писанины и обратил внимание на черноволосую, та в свою очередь отрицательно мотнула головой и перестала на него смотреть.   Вдруг в комнату вновь ворвался Женя. Он только немного приоткрыл дверь, чтобы он мог просунуть голову.    — Можно мы Шуру украдем? — улыбаясь проговорил шатен, напяливая кепку.    — Кто это – «мы»? — спросил Алексей, ставя гитару на пол.   В следующее мгновение щель в двери распахнулась пошире и пред нашими героями появилась чья-то приятная физиономия. Афро-кудри прилежно расположились по голове, сама женщина была в норковой шубе, она лучезарно улыбалась. Дженс в ту же секунду отвлекся от синтезатора. Его караковые глаза залились восторгом и счастьем.    – Мам! — воскликнул Александр, с быстротой молнии выходя за дверь и пытаясь выяснить почему так неожиданно и откуда она знает, что её сын теперь живет здесь.   В кабинете закрытыми остались только Стар, Проскудин и Карпатов. Они каждый занимались своим делом. Тишину помещения от холодных белых стен разрывали только побрякивания струн гитары. Зима заворожила вечно по-своему шумный город, всё замерзло, замерло, с замиранием сердца проходил каждый день. Иней синевато-белоснежным цветом оплёл ветки, превращая их в лапки елей, они гордым веером смотрели в одинокое, серо-голубое небо, это нагоняло помимо восхищения страшную тоску, хотелось упасть в один из тех сугробов, они были для одинокого сердца теплее любого камина. Бродить по отстраненным улицам окраин было шикарной наградой жизни – вокруг не души, только ты наедине с самим собой, с таким же умным человеком, единственным, кто тебя поймет. Тебя слышат только снежинки, только морозные порывы, и больше ничего, а ты идешь, ищешь смысл жизни, который вот-вот нагрянет, он где-то прячется, укрывается ночью черным покрывалом и улетает на небо, чтобы утром снова тебя найти, либо придти к тебе во сне, создав его самым волшебным и запоминающимся во вселенной.   Пока Эллен, её сын Саша, и Женя мило беседовали на кухне, пока женщина пыталась выпытать у сына, что Евгений ему ни разу не друг, а двое очень сомнительно отнекивались Андрей уже набросал пару строчек и показал их Оливии. Девушка пробежалась по ним глазами, улыбнулась уголком губ и отдала листок обратно. Шатен, видимо, ждал другой реакции.    — Макс в Самару уехал, жалко... — взгрустнулось Стар, смотря на сторис своего друга.   Карпатов капризно выдохнул.    — Ну и хорошо... — отходя к Алексею тихо прошептал парень. Это услышала кудрявая.    — Что хорошо? То есть, ты рад, что он покинул коллектив? — важно и серьёзно спросила девушка, скидывая одну ногу с другой.   Певец не знал как на это ответить, но слов своих на ветер не бросал – он был рад, ради этих слов добивался всего этого прелюдиями и распинками. Он обернулся к насторожившемуся директору лицом и улыбнулся молча.    — То есть – да? — добивалась ответа Ви.   Парень только насмешливо поглядывал на неё и снова отводил глупый взгляд в потолок.    — Он же построил эту группу с нуля. — погрустнела и поникла как отцветающий цветок Оливия.   Андрей спустил дух и подошёл к девушке, она тут же вскочила со своего места. На ней была белая блузка с рукавами-фонариками, заправленная в черные джинсы. Она выглядела как маленькая куколка, по сравнению со взрослыми мужчинами, правда, находится в обществе Максима, Жени или Саши ей было уютнее, чем наедине остаться с Андреем – один раз ситуация чуть не преобрела пагубный характер, о которой вы можете узнать больше в главе под номером двадцать шесть.   «... Карпатов в единую секунду, после того как по его зову в комнату зашла директор обхватил её ужасно светлые и аккуратные плечи руками и прижал этими же руками её маленькое тело к стенке. Его правая рука в ту же секунду перешла на затылок, путаясь в черных прядях, он произнес тихо-тихо: — Что это ты сама не своя?...».   Она могла защитить себя, но если мужчина был в разы сильнее неё кудрявая была безоружна, даже в свои двадцать семь. Будь женщине хоть пять, хоть пятьдесят лет – без особой подготовки будет сложно освободиться от загребущих и наглых рук мужчины. Полнейшая несправедливость!   «... — Во-первых, — громко проговорила черноволосая, отпихиваясь от ловких клешней Андрея, — ещё раз назовешь меня... — лицо Оливии передернуло от отвращения, —...зайкой... »   Как только Стар встала со стула певцу открылась возможность позабавится – обхватить руками аккуратную талию и смотреть как та будет отбиваться. В ту же секунду он и сделал что задумал.   Черноволосая толкала его в плечо, в грудь и когда ей наконец удалось высвободиться она выпрямилась и выпалила: — Я убью тебя!   Её очень обижали действия и знаки внимания юноши, уж тем более такие нахальные.    — Поаккуратнее со словами! — задумчиво произнес Алексей, не отвлекаясь от гитары.    — В смысле? — усмехнувшись спросила кудрявая, убирая волосы с лица. 39 глава    Проскудин встал со своего места, положил гитару на сиденье и надвинулся на бедную девушку.    — Ты угрожаешь жизни и здоровью человека. — прикрикнул Леша, подходя к другу и кладя ладонь ему на плечо, на его слова Андрей кивнул, а Оливия заволновалась.    — Мы просто можем написать в полицию. — Карпатов опустил руку товарища вниз, а сам приблизился к Лив.   Он провел указательным пальцем по плечу черноволосой, наблюдая за её реакцией. Его действия ей откровенно не нравились, Стар отпрыгнула от Андрея и попыталась отойти, но дорогу ей перекрыл Алексей. Они поймали несчастную птичку в ловушку. Глазки черноволосой забегали по полу, она не могла даже посмотреть на юношей, её душа сжалась и улетела по венам. Сердце ушло в пятки, оказаться в такой ситуации было не есть хорошо, тем более для неё, девушки с прекрасной репутацией. Слова Андрея и Алексея ломали её, из-за их действий пострадает она, её гражданская позиция и появятся проблемы. Она не могла быть готова сделать всё ради сохранения своего места в обществе, чтобы не потерять свой авторитет на работе, не дай боже что случится – статус лучшей выпускницы на курсе низведет сам себя. Оливия заметалась, но парни окружили её, не давая проходу. Их прогнутые грудные клетки стращали кудрявую. Ей хотелось двинуть каждому по первое число, что можно было одобрить, но она боялась ответственности. Их речь была убедительна, с устрашающими акцентами, в затылке, под черными как ночь кудряшками коротило, как током, отдаваясь в руках и указательных и больших пальцах. Пощурившись, Лив попыталась отбиться легонько локтями от юношей, но они ещё больше сдавили её. Ей в край надоело это терпеть.    — Что вам от меня надо? — спросила Стар, пытаясь выбраться, делая резкие движения назад и вперед.   Андрей глянул в глаза Алексея, улыбнулся во всё лицо, будто с красной радужкой в глазах, как у дьявола и снова глянул на Оливию.   Черноволосая с секунды схватилась рукой за затылок от постреливаний и взгляд Карпатова сразу пал не туда куда надо. Девушка в тот же момент спохватилась и заметив взор юноши крестила обе руки на груди.    — Вы по-человечески не понимаете? — дрожащим от страха и обиды голосом проговорила Ви, ища в глазах молодых людей хоть каплю совести.   Ей хотелось прямо сейчас сжаться в клубочек, как маленький котенок, забиться в угол и горько плакать. Эти люди запугали её. Стар уже мертво стала между ними как вкопанная, оставалось только звать на помощь. Она в перемешку со всем думала об юношах рядом с ней, четко понимая, что у них только одно на уме. От жизни девушка требовала только одного – найти избранника, между которым и ею будет невероятная энергетика, магнетизм и любовь. Это мог быть тот, с кем она знакома чертову дюжину лет, кто знает её неистово точно, до мелочей, каждую нотку её парфюма, её души каждую струну, знает чем её порадовать, что может огорчить.   В голове девушки уже месяц крутился замечательный сон...   Очнулась она в самом лучшем дворце, на облаках. Стен не было, только бежевые колонны, отлитые как Александрийская, держат на себе розовый свод бескрайнего неба. Золотые облака крейсерами проплывали мимо и где-то далеко растворялись. Где-то далеко журчал источник, раздавалось самое чистое в этом мире пение, а пространство пола под ногами бороздили сияющие бензиновыми переливами рыбы. За спиной будто выросли крылья, плющи спускались к ногам, ползли по хрустальному полу и обвивали колонны. На плечи садились маленькие не то птицы, не то бабочки. Существо маленькой головкой доброжелательно кивало, когда героиня обратила на него внимание, сложило свои крылышки, которые мерцали ярче сверхновой звезды и, немного посидев на удобном и красивом плече кудрявой, распахнуло крылья, залив светом всё вокруг, и порхнуло куда-то в высь. Любопытные глазки девушки ещё секунд пятнадцать следили за передвижениями существа, но когда тот скрылся в завязи плющей под гранитным потолком и последний раз блеснул в янтарных глазах Оливия продолжила своё движение. Двигалась она аккуратно, осматриваясь и чувствуя теплеющее сердце. Ей хотелось остаться здесь навсегда, неужели это рай?   Спустя некоторое время безмолвная, тихая и аккуратная прогулка привела нашу героиню к мраморному фонтану. По выборкам было отделано золотом, по доннышкам уровней журчала чистая, как ангельские крылья вода. На верхушке фонтана была вылеплена самая аккуратная статуя букета акаций. Листики четко тянулись вверх, лепестки поблескивали на свет фонарей. Оливия ходила вокруг фонтана, разглядывала его, водила пальчиками по гладким бортикам, пока не произошло что-то великолепное.   Через коридоры, обрамленные колоннами и плющами вылетели нимфы, они окружили черноволосую. Они своими тоненькими ручками, белыми как снег, трогали пушистые локоны девушки, звонко смеялись и пытались ввести её в свой веселый хоровод. Девушки с золотыми крыльями мягко хватались за светлые руки, разговаривали со Стар, и через несколько минут все разом затихли. Их было не больше семи, они столпились перед кудрявой, заслонив проход. Ви неоднозначно на них глянула, убирая волосы с лица и лучезарно улыбаясь. Через пару секунд нимфы зашелестели крыльями и испарились как в сказке, оставив от себя только пыльцу, а на их месте уже стоял молодой человек. Мужчина её мечты...   Лицо было точно знакомо: караковые волосы, прилежно расположившиеся на голове юноши, округлая голова, небольшой чистый лоб, маленькие уши, густые брови под которыми кострами сияли шоколадные с золотым отливом глаза, увесистый нос и рот в роскошной и солнечной улыбке. Мы все могли бы уже узнать его, но только не падшая в царстве Морфея Оливия. Молодой человек как на крыльях в считанные мгновения приблизился к черноволосой, аккуратно приподнял её лицо вверх и с великой нежностью поцеловал её в лоб.   По телу марафонили мурашки, что-то покалывало в лопатках, тело невольно выпрямлялось, ноги ослабли... Таким сном девушка впала в самое настоящее забытие и... очнулась в реальности.   Этот сон приснился ей во время дороги в Петербург, когда закончился тур, в то замечательное мгновение...   «...Тарасенко видел, что подруга уже не терпит просмотра документов, в её глазах плывут буквы и цифры, она хочет спать. Он заботливо вынул из расслабленных рук девушки папку с важными бумагами, положил её к себе на колени и поглядев с великой любовью в янтарные, позолоченные глазки Стар поместил её тяжелую голову на своё плечо. Макс убрал трясущимися пальчиками волосы с сияющего лица кудрявой и не сдержав своих эмоций прикоснулся дрожащими губами ко лбу Оливии, закрывая от наслаждения глаза... »   Иногда и можно поверить фразе – вещий сон. Оливия отбросила от себя страстные мечтания, глянула на юношей, которые упорно смотрели на неё с двух сторон и, покашляв, толкнула их со всей силы в грудь, освободив проход. Она отошла к двери, уже шагнула через порог и сказала: — В таком случае наша совместная работа продолжаться не может. — и захлопнула за собой дверь.    — Шура, я так понимаю, этот прелестный молодой человек, — Эллен показала пальчиком на оперевшегося на кухонный гарнитур Женю, — скоро станет мне родственником?   Саша приоткрыл рот и хотел было что-то возразить, но только усмехнулся и отошел к стене.    — А что, Шурочка, за такого и не выйти? — без устали говорила женщина, посматривая на смеющегося сына и его парня, уже сама начиная смеяться.   Всю их идиллию прервала Винья. Она появилась в проходе между залом и кухней, прислонилась к косяку рукой и окликнула Португалина.    — Жень, я пойду... — грустно прощебетала черноволосая.    — Уже? — на это девушка кивнула, — Хорошо, ключи в замке, я сам закрою.   Стар кивнула, расстроеным голосом пожелала Саше, Жене и Эллен хорошего вечера и ушла восвояси.   Её решение было железобетонным, она тут же, вырвавшись на морозную улицу ринулась к машине и направилась ни разу не домой, а в администрацию лейбла подавать заявление о своём увольнении.   Сломать мечту человека может что угодно, но сломать человека нужно постараться... 40 глава   Палевые стены Невского проспекта нагнулись над оживленным движением по проезжей части, по крышам гуляло холодное солнце, слепило своими белыми лучами прохожих и даже домоседов. Стояла шумная середина января. Петербург оделся в белые одежды, сиял как сапфир на ожерелье бескрайних русских городов, открывая свои врата Балтийскому морю. Медные скульптуры возвышались на набережных, гранитные плиты шагали к промерзшим водам Невы, ледоход ещё не стартовал, но скоро по каналам быстрыми стаями хлынут ледовые плитки. Усеяна вся Россия золотым кольцом великолепной зимы, промерзли реки, озера, моря, поблескивали ставни окон, одинокие и морозные ленты трасс уводили от шумных мегаполисов в объятия мудрых и теплых своей густотой лесов, вечнозеленых, сибирских лесов тайги. Страна простиралась от запада до востока, не уступая никому в территории и в своём историческом великолепии. Необъятные поля, каждая травинка на нём кланяется уходящему на Камчатке солнцу, подсолнухи оборачиваются к Ростову-на-Дону, когда утренняя заря показалась своими румяными лучами на розовом небосклоне. Бескрайние леса вдали от городов, по пути встречаются только сёла, да и о них поговорить стоит. Покосившиеся, заброшенные избушки одобрительно смотрят на путника, заборчики мягко и не надоедливо скрепят в ответ. Где-то полаят псы на цепях, разрывая таёжную тишину и снова замолкнут, уступая черед серебрянному ветру, который поиграется с верхушками сосен и бросит, улетит куда-нибудь на восток и затихнет в упоении.   Что уж не сказать про искрометные города. Они роскошными стразами расположились вдобавок к шикарным лесам и полям. Града сияют в ночи, златоглавые фонари превращают темное пятнышко в дорогое удовольствие, позолоченную брошку на груди Земли. В этих городах прячутся сады с белыми скамейками, декоративными кустами, а подоль городов – благодать и отрада.   Что говорить про столицы – наши гениальные и искрометные – про Москву и Санкт-Петербург. Про Петербург мы с вами очень часто говорили и я не перестану говорить об нём. Это удивительный, отдельный мир ощущений и вдохновений, в этом городе ещё сохранился аристократичный смысл. Его медленное движение, его тихая песня о прошлом, как по этим улицам ходили великие люди, сами улицы стали великими. Мосты раскинулись над реками, архипелаг Балтийского моря гордо носит имя Северной Венеции, который ничуть не уступает своему собрату из Италии. Эти улицы, эти памятники архитектуры, эта история. Забывать это настолько дурно, что мешается всё в голове. Медленным ядом умирает здравый смысл. Город-герой вынес страшные дни Блокады, подумать жутко о чудовищном страхе людей, переживших это время. Люди выстояли, город выстоял, сохранив себя в истории.   Оставим всё плохое, это уже позади, но история есть история, от неё не спасёшься, даже если очень захотеть. История – синоним к слову правда, а правда бывает горькой.   По опыту можно узнать, что правда вещь суровая, не любит недомолвок, правде нужно смотреть в глаза, иначе несправедливая судьба прижмет тебя к стенке. Мимолетное недопонимание может убить морально, а может и физически. Правду нужно признавать, её нужно найти и улучить. Всегда можно снискать известность, счастье, но жизненная справедливость вряд ли останется без внимания и достанется легко. Представьте человеческие потребности в виде высокого дерева с яблоками. Человек подбирается к самым низким ветвям, там может быть потребность во сне, в пище, всё, что мы называем физиологическими потребностями. Они близко, их легко сорвать. На ветках повыше есть потребность в общении. Не бойтесь, даже на том пустыре, на котором мы оказались к вам придет другой человек, который поможет вам в достижении этой цели, исполнения этой потребности. Она придает вам сил, как физиологические потребности, пробуждает в вас внутренних себя, теперь у вас много сил. Пригодится стремянка, чтобы залезь повыше, к не менее важным нуждам, которые называются духовными потребностями. Это желание быть обоснованном во всех отношениях к культуре, в развитии, но выше всего, на самом верху, где-то под облаками, там потребность правды и справедливости. Это оценить невозможно, но жить без этого сложно. Посудите, это неприятно – жить во лжи и обделенным, действительно хороша жизнь в счастье и гармонии с самим собой. Добиться успеха в борьбе за правду это только наша забота, у каждого она по-своему отмечается в жизни, но помнить о словах – «Вся правда рядом и глубоко» – неимоверно важно.   Представьте что-то, вдалеке от Москвы, Петербурга, километров так на две тысячи. Где-то в центре европейской части России, но ближе к Уралу. Где холодная, снежная зима и теплое, просто жаркое лето, где проходит могучая Волга, где вырос один из наших героев – Максим. Говорю я про Самарскую область. Молвить про сам административный центр не имею права, так как плохо знаю его, а про пригород, к примеру замечательный город Тольятти, или Кинель могу вполне рассказать. Города своим скромным сиянием почти не отмечаются, но они прекрасны по-своему. Какие приятные воспоминания остались у меня от моей малой Родины – Тольятти! Эти широкие улицы, чистое, лазурное небо, желтое, прибрежное солнце, а что говорить про Волгу? До сих пор, как на духу помню: туманный пляж, пустой и одинокий, песок уносит вечерним бризом, камушки поблескивают от оседающих капель воды, а куда-то далеко простирается Волга. От розово-пурпурного небосвода вода стала пастельно-цветкового цвета, с позолотой на рябых, маленьких волнах. Туман охватил противоположный берег и невероятно зеленые жигулёвские горы, а солнце медленно пряталось, ныряло в бесконечную акваторию. Мне было не больше шести, но помню всё от корки до корки.   Если мне не изменяет память, то Кинель не очень далеко – не больше сотни километров, не могу точно знать, но в этом небольшом городке, на тихой даче, в объятиях зимнего леса отсиживался наш герой.    — Мам, я не знаю насчет этого. — Максим отпил немного чая из чашки, посматривая на мать с противоположной стороны стола.    — Ну, хорошо, а ребята как? — спросила женщина, убирая гранатового цвета волосы с лица.   Тарасенко поставил чашку на стол и стал царапать скатерть.    — Как, Шурка с Женькой... — юноша начал изображать перед матерью непонятный сурдоперевод, подыскивая слова для выражения своей мысли.    — Встречаются? — Наталья заулыбалась, а Макс кивнул. — Ой, жди, на свадьбу позовут.   Мама и сын начали смеяться, но парня хватило ненадолго. Он задумался о своей личной жизни. Это неопознанный для него объект. Он любит одну женщину, он сознался сам себе об этом, видел себя рядом с ней. Ох, как ему хотелось быть с ней рядом, вдыхать аромат черники, исходящий от её шикарных волос, пускать в них с свои пальцы, гладить, целовать, любоваться её лицом, этими искрометными глазами цвета позолоченного дуба, персиковыми губами которые хочется согревать, сидя с ней зимними вечерами завернутыми в плед, в полной тишине. И реальный контакт не сравнится с простыми мыслями и желаниями, это невообразимое чувство – настоящая любовь.    — А Оливия как? — мягко спросила мама.   Сын резко поднял глаза со скатерти, в них виделось непонимание, растерянность, Наталья это сразу заметила.    — Она же нравилась тебе. — дополнила женщина.   Макс соорудив неподдельное расстроенное лицо, стал тяжко вздыхать и искать куда бы провалиться, наконец он спустил дух как курок и снова посмотрел на мать.    — Я люблю её...   Мираж вранья самому себе рассеялся при произнесении этих слов, что-то в груди кольнуло, в горле встал мертвый ком, который юноша тщётно пытался проглотить, он глаза прищурил глаза, чтобы задержать неумолимые слезы отчаяния, чистые, мужские слёзы безысходности. Максим в минуту молчания начал понимать неибежность своей правды, поэтому его лицо преобразилось, он легонько насупился, дернул бровями так, что глаза засеребрились отблеском хрустальной люстры над головой и вскочил со стула.    — И я обязан в этом признаться. — с этими словами он ушёл по деревянной лестнице на второй этаж, заскочил в комнату и остановился перед окном.   Его мудрая сущность решила действовать, ведь можно не успеть ухватить своё счастье, ей, как-никак, уже двадцать восемь через полтора месяца. Они оба взрослые люди, имеют право на счастье, которое никто у них забрать не может и Макс решил действовать.   Тут в комнату ворвалась мать Тарасенко.    — Ты в Петербург? — женщина подошла к сыну и положила руку на его мощное плечо.   Он с улыбкой на неё посмотрел и продолжил смотреть на закатный пейзаж, как желтое солнце прощается с миром, оставляя следы свои на лапах густых елей, которыми были заполонена чаща, обращенная к заднему двору дома наших героев и тихо увядает в глубине далёких краёв.