Невыносимая жестокость

                    Вторая и третья недели стали для Микасы сущим адом. Лучше бы её съели, серьёзно. Пережевали и выплюнули где-нибудь на улицах Троста, чем терпеть все издевательства, которые обрушил на неё капитан. Она забыла, что такое отдых, беспокойно спала, вздрагивая от каждого звука, а заслышав ненавистный голос, втягивала шею в плечи и надеялась стать невидимкой. Постепенно тренировки перешли на новый уровень: бой и в начале мало походил на учебный, но теперь они танцевали по утоптанной площадке, нанося удары в полную силу. Только сейчас Микаса начала понимать, как он на самом деле сдерживался всё это время.       Его кабинет, спальня и ванная были изучены до крохотных мелочей. Где, что и как должно лежать, как правильно складывать одежду и расставлять многочисленные книги, как аккуратно наполнять чернильницу, не проливая ни капли на стол, как натирать окна, не оставляя разводов — Микасе казалось, что она проходит ускоренный курс домоводства, а не служит в Разведкорпусе. К концу второй недели от непрерывного использования химических средств кожа на руках начала покрываться мелкими кровоточащими трещинами. Заметив это, капитан закатил глаза, порылся в тумбочке у кровати и бросил баночку, которую Микаса едва успела поймать.       — Что это? — она с подозрением уставилась на тёмно-зелёное стекло.       — Крем для рук, бестолочь. Если у тебя такая нежная кожа, могла бы попросить перчатки на кухне.       — У меня не нежная кожа, — возмутилась Микаса.       — Да ну? — он подошёл, обхватил запястье и поднёс ладонь к её лицу. — Тогда что это? Аллергия на меня?       При слове аллергия у Микасы всё ещё вырывался неконтролируемый смех, и этот раз не стал исключением. Она едва успела погасить улыбку, заметив, как опасно сощурились его глаза. Цыкнув, Леви выпустил её так же резко, как схватил, и посмотрел с нескрываемым отвращением.       — Руки — это твоё оружие, Аккерман. Не будешь держать их в порядке, когда-нибудь это может стоить тебе жизни.       — Не думаю, что маленький порез сможет отвлечь меня, капитан, — огрызнулась Микаса, но всё же прижала баночку к груди, боясь, что отнимет.       — Просто. Заткнись. — Он утомлённо потёр переносицу и пробормотал: — Возможно, наступит день и у тебя появятся мозги, но боюсь, я до этого не доживу.       Вечером, когда все легли, Микаса достала крем, открутила крышку и первым делом понюхала: пахло чем-то зелёным, нежным. Интересно, он тоже им пользовался? Она никогда не обращала внимание на его руки, но теперь начала присматриваться, пытаясь вспомнить те редкие моменты, когда он к ней прикасался. Не считая пары раз, когда пытался задушить, выходило… никогда. А это были не те воспоминания, к которым хотелось возвращаться. Теперь Микаса всячески пыталась дотронуться до его руки, хотя бы во время тренировки, и к концу третьей недели ей удалось. На короткий миг она перехватила его кулак, и пальцы тут же жадно прошлись по гладкой, нежной на ощупь коже, подтверждая догадку.       Удивление короткой искрой мелькнуло в его глазах. Леви вырвался, попытался достать её мощным хуком, но Микаса успела отпрыгнуть. С нечитаемым выражением лица он посмотрел на тыльную сторону правой ладони и бросил подозрительный взгляд исподлобья на тяжело дышащую Микасу.       — Какие-то новые шутки, Аккерман? Никак не успокоишься?       — Вы о чём? — искренне удивилась она.       Хотелось потрогать его ещё раз. Невозможно иметь такую кожу, проводя столько времени с оружием. Микаса никогда не задумывалась о состоянии собственной кожи. Откровенно говоря, ей вообще было глубоко наплевать на мозоли, трещины и цыпки, на поломанные ногти и грязь, забивавшуюся под них. Она прежде всего воин, а уже потом женщина. Но педантичность, с которой капитан следит за своей внешностью, невольно заставляла задуматься. Микаса смотрела на других девушек и замечала, как много времени проводит перед зеркалом Криста, расчёсывая золотые волосы, как строит рожи Саша, заметив отражение в любом предмете, даже Имир порой задумчиво смотрела на себя, тихо вздыхая и косясь на Кристу. Всем было дело до внешности, кроме, пожалуй, Ханджи, но ту всегда интересовали лишь титаны.       Рассматривая себя в маленьком запотевшем зеркале душевой, Микаса погладила тонкую царапину, пересёкшую скулу — получила вчера — потом взъерошила короткие чёрные волосы, впервые заметив, как криво они обрезаны. За волосами капитан тоже следил. По крайней мере, только у него была такая аккуратная стрижка, остальные почти поголовно предпочитали однообразную длину и форму. Интересно, волосы у него тоже мягкие? У Микасы они были как проволока, особенно, когда она забывала их мыть. Такой она была в его глазах? Грязная, неопрятная и глупая? Это открытие оказалось неожиданно неприятным. Всё-таки она сейчас его адъютант, может, поэтому капитан так злится? Кому захочется показываться рядом с такой?.. Будь Микаса хоть сто раз отменным воином, люди всё же в первую очередь обращают внимание на внешность. А может, это и есть ключ к его нормальному отношению? Потому что она перепробовала уже всё, идеи закончились.       — Криста, — заметно смущаясь, Микаса подсела к ней на кровать, — скажи, как ты ухаживаешь за волосами?       — За волосами? — Криста заметно смутилась и невольно пригладила золотые пряди. — Никак, просто мою мылом.       — Они мягкие, — задумчиво проговорила Микаса.        — Голубая глина, — сказала Имир, подходя к ним и насмешливо глядя на её покрасневшие щёки. — Решила заняться собой? Давно пора.       — Просто я… — Микаса растерялась, не зная, как объяснить внезапное желание. Потрепала короткие волосы и пожала плечами. — Они слишком жёсткие.       — Это тебе капитан сказал? — усмехнулась Имир.       — Что? При чём тут он? Просто вы все что-то делаете, а я… И Эрен скоро вернётся…       — Конечно, именно Эрен. — Имир улыбнулась ещё шире, подмигнула и ушла к своей кровати. Вернулась с ножницами и скомандовала: — Повернись.       — Зачем?       — Подравняю это безобразие. Больше никогда не стригись ножом.       Утром Микаса то и дело вертела головой — непривычно пушистые волосы обрамляли лицо, заканчиваясь чуть ниже подбородка. Вроде бы мелочь, а теперь она выглядела более опрятно.       — Аккерман, неужели ты узнала о существовании парикмахера? — бросил капитан, проходя мимо стола. Микаса не успела ответить, он уже ушёл, проигнорировала слишком говорящий взгляд Имир и решила, что явно нащупала нужную точку соприкосновения. Может, последние недели пройдут не так напряженно?                     Влажность повисла в воздухе, душная, тяжелая. Приближалась гроза, хотя небо всё ещё было ясным, безоблачным.       Я и не знала, что на поверхности может идти такой сильный дождь!       Леви ненавидел дождь. Сколько бы лет ни прошло, он никогда не забудет и не простит себя. В проливной дождь его всегда охватывала тоска, крутила так, что хотелось выть, выковыривала наружу старые ошибки, вспарывала затянувшиеся шрамы и напоминала о том, сколь многого может стоить самоуверенность. Первый же урок, полученный за стеной, оказался слишком жестоким, но может, так было необходимо, чтобы он стал тем, кем стал. Прежде всего ценящим чужую жизнь. Ставящим её выше любой миссии, любой задачи. И сейчас, глядя на запыхавшуюся девчонку, он думал, что тратит на неё время не зря. Если хоть малая часть знаний, вбитых в голову, поможет спастись.       Кстати, о голове. Она подравняла, наконец, свои космы и, кажется, поняла, как правильно пользоваться шампунем. Это радовало. Иссиня-чёрные волосы блестели на солнце, поначалу отвлекали даже, а ещё — открыли вид на тонкую шею. Тощую, поправил себя Леви, тощую, как у курёнка, шею, которую можно свернуть одним небрежным движением руки. И ещё эти позвонки, выпирающие из-под слишком белой, почти прозрачной кожи… Интересно, она специально это сделала, чтобы он представлял, как они захрустят, когда их коснётся лезвие клинка?       Да, Леви ценил чужую жизнь, и, конечно, не стал бы обрывать её по незначительному поводу, но это не значило, что он не думал, как прервёт её, когда малявка выводила из себя. И делала это, кстати, с завидным упорством. Упорство Леви тоже ценил. Наблюдая, как Аккерман снова и снова поднимается, отряхивается и встаёт в стойку, он едва сдерживал одобрительный кивок. Рано хвалить. Похвала расслабляет, дарит ложное чувство превосходства, которое слишком легко растоптать огромной босой ступнёй.       К вечеру дождь настиг замок. Очередная непроницаемая стена, на этот раз из воды. Леви закрылся у себя — видеть кого-то, отвечать, делать вид, что слушает, было невыносимо. Бутылка марочного вина, полыхающий камин, своим треском заглушавший шум дождя, и старый нож с потёртой рукоятью позволяли отвлечься. Или, напротив, погрузиться в мрачные воспоминания. Острый кончик лезвия мягко надавливал на подушечку указательного пальца, мутные, муторные видения отражались в начищенной до блеска стали: изумлённый взгляд Изабель, застывший на оторванной голове, половина Фарлана, его искривлённый в беззвучном крике рот. И дождь, заливающий глаза, смывающий непрерывно льющиеся слёзы. До того дня Леви не знал, что умеет плакать. Он и сейчас не умел, пожалуй. Не пытался даже. Словно эта способность была одноразовой. Палец вдавился в острый кончик, видения испарились, растворяясь в короткой вспышке нейронной сети. Прислушавшись, Леви резко развернулся и взмахнул кистью. Показавшаяся в дверном проёме голова Микасы едва успела скрыться: там, где она только что находилась, гудел засевший в дерево по рукоять нож.       — Ты решила самоубиться, Аккерман? — сухо спросил Леви, когда она осмелилась вновь заглянуть. — Если да, то в следующий раз предупреждай, я подготовлюсь лучше.       — Простите. — Микаса с опаской покосилась на нож, с силой потянула на себя и вытащила. Взвесила в руке. — Откуда вы это старьё стащили? Из столовой?       — Забываешься. — Леви молча протянул руку, дождался, когда Микаса вернёт нож, и снова продолжил вращать его в руке. — Тебе скучно, Аккерман?       — Простите, что?       Блики, пробегавшие по лезвию, гипнотизировали, заставляли неосознанно вытягивать шею, пытаясь разглядеть быстрые движения длинных пальцев. Даже на вид лезвие было острым, и каждый раз, когда оно касалось кожи, Микаса невольно задерживала дыхание.       — Тебе скучно? — Леви отвернулся от камина и в упор уставился на неё. Устал. Он устал изображать из себя живого. Устал возиться с ней. Сейчас Леви как никогда был близок к тому, чтобы послать, наконец, надоевшую малявку, и пусть Ханджи катится в пекло.       — Я просто хотела спросить, не нужно ли вам чего, — наконец ответила Микаса. Его взгляд гипнотизировал так же как лезвие, острый, опасный, ледяной.       — Надо же, какая забота, — сарказм был слишком явным, чтобы не разглядеть под ним глухое равнодушие. Леви, казалось, уже потерял к ней интерес, потянулся к столику и налил вино в бокал. Микаса отметила, что бутылка опустела больше, чем наполовину: впервые видела, чтобы капитан пил. — Можешь идти.       Но что-то удерживало. Может, уснувший инстинкт самосохранения, а может, вид пустого лица капитана. На нём и раньше эмоции были редкими гостями, а сейчас оно напоминало посмертную маску.       — Я не знала, что вы умеете метать ножи, — осторожно сказала Микаса. Поёжилась — из-под двери тянуло стылым сырым сквозняком. Бросив короткий взгляд, Леви чуть слышно вздохнул и кивнул на соседнее кресло.       — Ты много чего обо мне не знаешь, Аккерман.       Боясь спугнуть удачу, Микаса опустилась на самый краешек, стремительно отогреваясь. Исподлобья покосилась на капитана: он медленно поднёс бокал к губам, сделал глоток — по бокам у верхней губы проступил тонкий бордовый ободок. Не сводя глаз с огня, Леви слизнул его, и в животе вдруг стало щекотно. Микаса невольно поёрзала, сделав вид, что устраивается удобнее, и покосилась на нож, замерший в другой руке. Большой палец неторопливо поглаживал желоб, идущий по лезвию.       — Для стока крови, — пояснил капитан, поймав её взгляд. Микаса вздрогнула, покраснела, будто он застал её за чем-то неприличным.       — Чтобы разделывать туши? — тихо спросила она. Уголок рта едва заметно приподнялся, треснуло полено, и искры отразились в серой радужке.       — Можно и туши. — Одним долгим глотком Леви опрокинул в себя остатки вина. Кадык прокатился по горлу, и снова взгляд прилип, не оторвать. Микаса невольно попыталась сглотнуть, не смогла: во рту было до омерзения сухо.       — Тебе надо научиться метать ножи, — неожиданно сказал Леви, оценивающе на неё посмотрел, остановился на руках. — Должно получиться.       — Ножи? Но зачем?       — Ты когда-нибудь убивала людей? — голос прозвучал жестко, в противовес спокойному выражению лица.       — Да. — Микаса ответила твёрдым взглядом, улыбнулась про себя, заметив промелькнувшее удивление. Отвернулась к окну: тогда тоже шёл дождь. Когда убили родителей. Когда Эрен спас её, а она — спасла его.       — Тогда твой вопрос звучит глупо, бестолочь, — устало пробормотал Леви и потёр веки. Неразборчиво проговорил сквозь открытую ладонь: — Никогда не знаешь, где тебя может подстерегать смерть.       Он замолчал. В лёгких запекло, и Микаса поняла, что не дышала несколько секунд, ожидая продолжения. Яркая вспышка озарила комнату, гром затрещал прямо над головой, и пальцы, державшие нож, крепко его стиснули.       — Иди спать, Микаса, — не отнимая руки от лица, глухо сказал Леви.       Искушать судьбу дальше она не стала. Бесшумно выскользнула в коридор, прижала руку к груди: сердце билось слишком громко, словно стремилось протиснуться сквозь рёбра. Он показал не часть даже — крохотный краешек души, а её уже придавило неведомым прошлым. У каждого поступка есть причина. У каждого слова, каждого жеста — тоже. Сколько причин было у капитана, чтобы скрывать любое проявление человечности и заставлять себя ненавидеть?.. Микаса брела в казарму, глядя на потоки дождя, заливающие двор, и, уже подойдя к двери, подняла глаза на второй этаж офицерского крыла. Безошибочно нашла окно, освещённое всполохами камина, тихо вздохнула. Занесла ногу, чтобы переступить порог, и поражённо замерла: он назвал её по имени, или всё-таки показалось?                     Солнце, особенно яркое после шедшего всю ночь дождя, искрилось в лужах на тренировочной площадке. Микаса заметила одинокую фигуру капитана, стоявшего неподалёку от мишеней, и прибавила шаг.       — Ты опоздала, Аккерман, — равнодушно заметил Леви, подбрасывая в руке метательный нож. Этот заметно отличался от вчерашнего, тяжелого, с широким лезвием. Тонкий, изящный, он гораздо больше подходил для его руки. — Лови, — он стремительно полетел прямо в Микасу, едва хватило времени пригнуться, как за спиной раздался плеск.       Леви раздражённо цыкнул и закатил глаза.       — Как ты с такой координацией с УПМ управляешься, бестолочь?       Если и была вчера какая-то минутная слабость, то сегодня она испарилась без следа. Злобно зыркнув, Микаса присела, порылась в луже, достала нож и, без предупреждения, метнула его обратно. Леви выставил руку, с лёгкостью поймал за рукоять и брезгливо встряхнул.       — Вытирать не учили?       Затем достал кипенно-белый платок, тщательно протёр нож и качнул головой.       — Вставай. — К удивлению Микасы, Леви молча вытянул руку, дождался, когда она заберёт нож, и кивнул на мишень. — Посмотрим, на что ты способна.       Микаса выпрямилась, повела плечами, прищурилась, оценивая расстояние, взвесила нож и резко метнула. Он вонзился почти у края, вызывав новое раздражённое цоканье.       — Взвесь его, — новый нож ткнулся в руку. Микаса удивлённо посмотрела на капитана — не успела заметить, когда он подошёл так близко. — Оцени габариты, баланс, центр тяжести. У метательных он смещён, чтобы было удобнее попадать по цели. Чувствуешь?       Микаса повторила за капитаном, положив лезвие на указательный палец. Лёгкое колебание, и нож замер, неуловимое движение руки, и он взлетел в ладонь, сверкнул на солнце и вонзился в центр мишени. Краем глаза Микаса заметила, как из казармы начали выползать солдаты, и тихо скрипнула зубами. Очередной виток унижения, конечно. Именно об этом она и мечтала с самого утра.       — Ты, блядь, вообще слышишь, что я говорю? Не цепляйся так, это не рукоять клинка, на которую надо жать. Расслабь кисть, почувствуй его, как продолжение своей руки.       Леви комментировал её броски, не переставая, придирчиво глядя на руку и кривя губы. Несмотря на утреннюю прохладу, Микаса вспотела, а пристальное внимание напрягало, отвлекая от задачи. Идиотская тренировка. Идиотское утро. И идиот рядом. Идеально. Микаса шумно затопала к мишени, чтобы забрать ножи, с мелочной местью пару раз плюхнула по луже, окатив сапоги капитана брызгами, посмотрела с вызовом и осеклась. Насмешка. Он смотрел с насмешкой, переводя взгляд с её лица на голенища сапог. Запоздало дошло — чистить всё равно ей. С шипением втянув воздух, Микаса отвернулась.       — Блядь, Аккерман, ты слов не понимаешь? — низко, угрожающе протянул капитан, подходя ближе и становясь за спиной. — Расслабь кисть, бестолочь! — его ладонь обернулась вокруг её запястья и легко встряхнула. — Расслабь, я тебе говорю, хули ты вцепилась в лезвие, как в член Йегера!       — Что вы!.. — Микаса дёрнулась, столкнулась с непроницаемым взглядом и тут же отвела глаза.       — Заткнись. И слушай. — Голос вливался прямо в ухо, она не сразу поняла, что капитан практически шепчет, и, кроме неё, этих слов никто не услышал. А ещё — что его ладони, в отличие от тыльной стороны, шершавые, покрыты старыми, не проходящими мозолями. Большой палец слегка надавил на запястье, заставляя расслабиться, и пульс стремительно подскочил вверх. Лёгкое колыхание воздуха прямо под ухом, кожа моментально начала зудеть. Грозясь заработать косоглазие, Микаса осторожно скосила глаза, но Леви смотрел прямо перед собой, смыкая свои пальцы вокруг её. — Просто почувствуй его вес. Не упирай острие в ладонь, порежешься. Бросай.       Тишина, повисшая на поле, стала осязаемой. Казалось, все разом забыли, как дышать, и дружно выдохнули, когда нож вонзился неподалёку от центра.       — Теперь сама.       Леви уже отошёл, встал спиной к казармам и скрестил руки на груди. Малявка только с виду оказалась хрупкой, мышцы у неё точно имеются. Твёрдость тоже. Только отточить осталось. По тонкой белой шее скатилась капля пота, поймала солнечный луч, привлекая внимание. Взгляд невольно проследил за ней до круглого ворота майки. Леви поднял глаза: профиль Микасы казался вырезанным точной рукой. Высокий лоб, небольшой нос, плотно сжатая линия губ и острый подбородок. Никакой плавности, мягкости, замершее в статике стремительное движение. Она взмахнула рукой, сделала бросок и выпрямилась. Огорчённо вздохнула, когда увидела, что попала ниже, чем прежде.       Леви вновь стремительно перетёк за её спину и ткнул коленом чуть выше поясницы.       — Выпрямись. — Ладони легли на плечи. — Расправь. — Носок сапога толкнул по лодыжкам, заставляя их развести. Он встал так близко, что мог бы с лёгкостью положить подбородок на её плечо. Положил ладонь на шею, выравнивая голову, обхватил руку и погладил лезвие, которое она едва не сжала. Горячий. Твёрдый. Его вдруг стало так много, что Микаса растерялась. Кончики длинной чёлки касались щеки, дыхание согревало шею, и внизу живота снова стало щекотно. Неожиданно, почти болезненно.       — Ты когда-нибудь держала в руках что-то хрупкое, Аккерман? — спокойно спросил Леви, которого, видимо, совершенно не смущал тот факт, что он прижимается к ней на глазах у всего корпуса. Ладонь соскользнула с шеи, но осталась на плече. Слегка надавила, заставляя отвести назад. — Что-то бесценное. Например, чужую жизнь. Когда от одного броска зависит, будет жить человек, или умрёт, ты не промахнёшься. Никогда.       Он отпустил в последний момент. Отступил на шаг, но нож уже летел к цели и в этот раз вонзился прямо в яблочко. Громогласный рёв заглушил тихое:       — Возможно, из тебя выйдет толк, Аккерман.       Но Микаса услышала и довольно улыбнулась.       

***

             — Нет, ты это видел? — ошарашенно пробормотала Ханджи, наблюдавшая за тренировкой из окна третьего этажа.       — Согласен, Леви нечасто учит кого-то метать ножи, — кивнул Эрвин, который подпирал подоконник с противоположной стороны.       — При чём тут ножи! Ты видел, как он это делает?!       — Как обычно? — наугад спросил Эрвин.       — Посмотри! — Ханджи улыбнулась чумной улыбкой, и Эрвин наконец увидел. За привычной, в общем-то стойкой, без которой трудно научиться бросать, если ты не самородок Леви, сплетение пальцев, осторожное поглаживание лезвия, руку, всё ещё лежащую на плече, когда в этом давно отпала необходимость. Крохотные детали, скорее всего, самим Леви оставшиеся незамеченными.       — Пари отменяется, — торжественно провозгласила Ханджи, когда Микаса попала в центр.       — Так просто откажешься от денег? — улыбнулся Эрвин.       — Ну нет! — глаза Ханджи сверкнули. — Теперь он её точно не прогонит. Ставлю на то, что они переспят до конца срока!       — Ханджи!.. — Эрвин попытался придать голосу строгость, но не удержался, покосился на тренировочную площадку, где Леви, закатывая глаза, достаточно громко и не стесняясь выражений отчитывает Микасу, которая вновь промахнулась. Незначительно промахнулась. Промахнулась так, что любой другой на её месте получил бы заслуженную похвалу. — Если он об этом узнает…       — Не узнает, — отмахнулась Ханджи, доставая блокнот и что-то подсчитывая. — К тому же, я осторожно расспрошу остальных, вдруг мне показалось. Если нет — моя ставка прежняя. Микаса совратит его и не поморщится!       — Леви не поведётся.       — Ха! Леви — прежде всего мужчина, Эрвин. И поверь, он уже повёлся.