Часть 4
30 января 2022 г., 04:30
Джерри
Пузырьки пены медленно лопаются. От горячей воды поднимается пар. Аромат базилика и цитруса наполняет ванную комнату и приятно щекочет в носу. Это основные ноты парфюма мужа, и именно он сварил мне это масло для ванн, по моей же просьбе. Погрузившись по плечи, я наблюдаю, как запотевает зеркало. Если попробовать сейчас посмотреться в него, то видны будут лишь очертания. Это очень похоже на то состояние, в котором я пребывала в течение шести лет после войны. Смутные силуэты. Неотчетливые голоса. И туман. Плотный густой туман, в который, кажется, можно упасть и полностью исчезнуть, раствориться. Я почти совсем не помню первые два года. Чуть лучше, но все же недостаточно хорошо — оставшиеся четыре. Дальше было еще восемь лет, когда на ежедневных сеансах, я буквально отвоевывала свое право жить, а не только существовать, как оболочка. И вот настал последний этап нашей работы с целителем Дрейком. Этап, который должен помочь полностью восстановиться моей личности и все вспомнить. Символично, что этим мы занимаемся в этом году. Пятнадцать лет — хрустальная свадьба. И я бы хотела к этому празднику, наконец, обрадовать мужа. Буду полагаться на Дока. Алфи считает, что вся терапия, которую он проводил со мной на протяжении всех этих лет, позволила уменьшить ущерб, нанесенный войной. Он также уверен, что я смогу вести полноценный образ жизни, когда мы окончательно завершим курс. Однако, я не так оптимистична в прогнозах, как мой Док. Хотя, и мечтаю вернуть в наши с Северусом отношения прежнюю открытость и партнерство. Но, если быть совершенно честной…мне просто страшно. Вот так бывает! Оказывается, даже тех, кого шляпа распределила на факультет отважных храбрецов, обуревает это чувство. Какие еще тайны скрывает мое подсознание и память? Я неоднократно задавала вопросы о том времени: Минерве, Гарри, Луне и, конечно, мужу. Но мнение целителя Дрейка непререкаемо и они на его стороне в этом вопросе. Док считает, что постепенное восстановление всей цепочки событий — лучше скажется на итоговом результате и предотвратит рецидив. Возможно, он прав. И все же все эти вопросы роятся в моей голове. Что случилось с Роном? А с остальными Уизли? Почему за столько лет никто из них не навестил меня? Почему Гарри расстался с Джинни? Нет, я не хочу сказать, что они с Полумной плохая пара… Но не понимаю, что произошло. Почему Северус настоял на том, чтобы и я, и дети приняли фамилию Принц? Да, конечно, он пояснил, что это было необходимо для вступления в Род и переезд в фамильный мэнор, а также детям — это дает гораздо больше перспектив. И все же в тот момент, когда он заключил со мной брак, я была совершенно не в себе. Я так привыкла, что в моей жизни все было четко! Знания, умения, навыки — все было систематизировано в моей голове, как в библиотеке мадам Пинс. И я все решала сама. Ну, а сейчас, там слишком много тумана… А решения…едва ли я готова доверить сама себе что-то серьезнее, чем выбор завтрака. Главный человек, которому я доверю принимать любое решение, связанное со мной или детьми — это конечно Северус. Его разум, по крайней мере, никогда его не подводил. — М-м-м…. люблю этот шампунь… Я массирую голову, втирая почти невесомую пенку в волосы. Как же это приятно — просто отвлечься на рутинные заботы от постоянных копаний в собственной голове. — Интересно, удастся ли мне приручить твою дикую гриву? Мои мысли хаотичны и в тоже время плавны, как медленно застывающий воск. Словно время замедлилось, давая насладиться этим моментом. Давно, как давно это было, когда мама ласково перебирала мои волосы… Какие у тебя сильные и нежные руки. Северус. Теперь ведь я могу тебя так называть, правда? — Правда. Только наедине. Чувствую, как ты ухмыляешься и прикусываешь мочку моего уха. Ты сидишь сзади меня в этой огромной ванне. И какое же это блаженство — откинуться спиной на твою грудь. — Эй, — легонько щипаю тебя за ногу, — это несправедливо! Ты читал мои мысли! — Жизнь вообще несправедлива, мисс Грейнджер, — ты говоришь тихо, легонько дуя на место только что, оставленного укуса, отчего по шее немедля проносятся стаи мурашек, — тебе давно пора было это уяснить. — Сейчас, мне кажется, что она очень справедливо подарила мне тебя! — Не могу разделить твоей радости — подарок весьма сомнительный. А ты для меня и вовсе незаслуженный…. Мне становится холодно и больно от твоего, какого-то печального тона, так резко контрастирующего с требовательными руками, что так собственнически гладят мое тело. Я слегка оборачиваюсь. Мне нужно увидеть твои глаза. Хочу видеть в них тоже, что и час назад в спальне. Боюсь, увидеть темную гладь черного айсберга, с которым столкнула меня насмешница-судьба. — Северус? — М-м? — Ты жалеешь? — О том, что так по-мальчишески безрассудно бросился в омут с головой? Ответил на те чувства, которые благоразумнее было бы проигнорировать? Нет. — А о чем тогда? — Все это слишком…несвоевременно. — Считаешь, что я настолько глупа и буду помехой в твоей, мягко говоря, сложной игре? — я прожигаю тебя взглядом полным обиды и непонимания. — Я никогда не считал тебя глупой, разве нет, невыносимая всезнайка? — ты не отводишь глаз, но, кажется, я сама не могу выдержать тех внутренних терзаний, что плещутся в глубине твоих черных омутов. — Все для меня было кристально ясно с момента возрождения Темного Лорда. И отведенная мне роль вполне соответствует тому, что заслужил. Я — разменная монета в этой войне. Моя жизнь ничего не стоит. И единственное, что меня пугает… то, что я сломал и твою…. — Нет, наоборот. — Что — наоборот? — Ты все починил. Смотреть на замысловатую лепнину потолка через толщу воды, замечая, как пузырьки выходящего из носа воздуха постепенно перестают волновать гладь, и замереть — carpe diem. Выныриваю. Жадно вдыхаю, наполняя кислородом легкие. Чувствую, как слегка кружится голова. Carpe diem: лови момент, живи настоящим. Но замершие на века в гипсе лики купидонов напоминают: memento mori — помни о смерти… Так странно — помнить латынь и не помнить шесть лет жизни! В воспоминаниях шестого курса для меня пока больше настоящего…***
Рассматривая желтеющий парк Принц-мэнора, в котором вековые дубы с ветвистыми корнями сочетались с затейливо подстриженными высокими кустарниками, я задумался. Нет лучше места для осознания правильности течения времени, чем природа. Все в ней устроено удивительно и в тоже время абсолютно закономерно. В отличие от человеческой жизни, где бешеный ритм сменяется апатией, но требования общества не позволяют остановиться в этот момент, и ты вынужден бежать дальше. Самые светлые чувства предаются, или прячутся под маской искусной лжи. Собственный разум, и тот, может подставить в самый неудобный момент. В жизни совершенно нет стабильности. И вот нас болтает, как флюгер на ветру. Тогда как в природе все происходит своевременно: золото листвы и холодный ветер, сменяют летний зной; после промозглого ноября клёклая грязь земли покрывается снежным покрывалом, которое спустя пару месяцев потревожит зеленая весенняя пробивающаяся поросль. Да, я хорошо понимаю людей, что выбирают жизнь подальше от города, поближе к истокам — это лучший способ прочувствовать течение времени, осознать его ценность. Жить нужно настоящим. Н помнить о вечном. Как жаль, что даже война не всех заставила переосмыслить свою жизнь. А сам-то я смог? Что я делаю на пороге этого дома? Помогаю больной? Или рою себе могилу? Время покажет… Время… На кого ты сегодня будешь работать? После звона дверного колокольчика передо мной мгновенно возникает эльф. — Здравствуй, Лоло. Я к миссис Принц. — Лоло приветствует мастера Дрейка, — слегка кланяется домовик и пропускает меня внутрь. — Хозяйка ожидает вас в гостиной. Позвольте ваше пальто. — Благодарю. Шагаю по темному коридору. Сколько раз я уже ходил здесь? И все равно не могу привыкнуть к этому чужому месту. Ни одного портрета на стенах. Порой они бывают слишком болтливы или подозрительны. А в каждой семье — свои тайны. Мне ли не знать?! Как бы я хотел, наконец, жить открыто! Разорвать, в конце концов, этот гордиев узел и дышать свободно. Но это слишком много для такого, как я. Каждый платит свою цену за счастье. Каждый делает свой выбор. И я его сделал сам. Много лет назад. — Альфред, добрый день! Нежно кремовое платье в пол из тончайшего шелка с пудровыми крупными розами выгодно подчеркивает фигуру моей пациентки. Она робко улыбается, протягивая мне руку и поднимаясь из кресла. Лицо ее, узкое, с правильными чертами и огромными, как вишни, глазами, выглядит немного бледно. От моего взгляда не укрываются небольшие темные пятна на нижнем веке — свидетельство ее бессонницы. Волосы аккуратно собраны в низкую прическу, и только легкие завитки у висков напоминают, какими непослушными они могут быть. Вся эта хрупкая девушка, словно сошедшая с полотен Дега — олицетворение моей борьбы. Многолетней борьбы с болезнями человеческого мозга. Глядя в ее бездонные очи, я так хорошо понимаю, чего она от меня ждет. И знаю, что смогу ей дать это. Только вот на счастье ее или на свою погибель? — Добрый день, Гермиона! — Присаживайтесь сюда. У камина теплее. Сегодня немного зябко, — она натягивает упавшую в кресло шаль на плечи, будто в подтверждение своих слов. — Благодарю. Вы плохо спали сегодня? — Ах, это, — рефлекторным движением касается синяков под глазами, — просто очень рано проснулась. А потом уже не видела смысла ложиться. — Вы принимаете все зелья и препараты по назначению? — Конечно. Северус следит, чтобы все всегда было в нужном количестве, — мягкая улыбка всегда озаряет ее лицо, когда она вспоминает или говорит о муже. — Мерлин! Вы сразу начали говорить о моем здоровье и совершенно не дали мне шанса побыть радушной хозяйкой. Лоло! Подай, пожалуйста, чай. Когда раздается следующий хлопок, на маленьком стеклянном столике с витыми ножками появляется поднос со сладостями, большой фарфоровый чайник и белые чашки с блюдцами. — Лоло сегодня постарался к вашему приходу с угощением, — хвалит она домовика, отчего его щеки становятся пунцовыми, и он исчезает радостно улыбаясь. — Как вы справились с выполнением домашнего задания? — ненавязчиво начинаю я разговор, когда ароматный чай уже разлит и Гермиона достаточно расслабилась. — Откровенно говоря, — девушка мнется, подбирая слова, и я понимаю, что эта практика пока дается ей тяжело, — я старалась, но, боюсь, не слишком преуспела. Сдается мне, что в школьные годы домашние задания не вызывали у меня подобных сложностей. Меня постоянно сбивают собственные мысли. Они скачут, как блохи. — Есть период, который поддается вам легче остальных, Гермиона? — Да, — ее щеки заливает легкий румянец, и она закусывает губу. — Вы так смущаетесь, словно мы беседуем в первый раз… — …а не последние пятнадцать лет, — заканчивает она почти со смехом. — Конечно, вы правы. Больше всего я вспоминаю, то время, кхм… одним словом, время, когда влюбилась в своего мужа. — Это совершенно нормально. Психика устроена таким образом, что всегда цепляется за лучшие периоды, где была стабильность. И все же я напомню, что наша цель вернуть вашу память в полной мере. А, значит, нам следует шаг за шагом пройти весь путь от начала до конца, не нарушая цепь событий. Тогда воспоминания, какими бы болезненными они ни были, станут логичным завершением распутывания этого клубка. Тогда вы поймете, что все осталось в прошлом и впереди только светлое будущее, — я стараюсь говорить с оптимизмом, чтоб и ее заразить им, настроить на позитивный лад, но в последнем своем утверждении я как раз совсем не уверен. — Хорошо, Альфред. Давайте попробуем. — Гермиона откидывается на спинку кресла, сбрасывает одну балетку и очень по-детски поджимает под себя ногу. В моей голове тут же мелькает картинка, которую я видел много раз в самом начале нашей работы. — Значит, мы начнем с… — С того момента, когда появился Джерри. Гермиона тяжело вздыхает и прикрывает глаза. — Знаете, Алфи, далеко не все родители бывают рады, когда их дети отличаются от других. Порой что-то необычное пугает людей. Представьте теперь двух прекрасных мужчину и женщину, с отличным образованием и хорошей мирской профессией — стоматологи. Все в их жизни понятно и просчитано. Ординатура. Практика. Свадьба. Кредит. Дом. Машина. Посиделки с друзьями. Воскресные барбекю у родителей. Собственная клиника. Традиционный пирог для новых соседей. Беременность. И вот у них рождается в запланированный срок ребенок. Девочка, которая, поначалу, кажется, им венцом творения. Ее балуют. С ней занимаются. Бабушки и дедушки не могут нарадоваться на внучку, читающую на детском утреннике длинный стих. В младшей школе она показывает себя с лучшей стороны. Учится только на высшие баллы, много читает. Она папина гордость и мамина радость. И эта девочка так счастлива! Она утопает в объятиях отца, когда тот встречает ее из школы. Она нежится в маминых руках, когда та ласково расчесывает ее непослушные волосы на ночь и засыпает под мягкий голос матери, шепчущий ей на ушко сказку о принцессах, принцах и драконах. Бабушки и дедушки берут ее на каникулы. Дед сажает ее на санки, бежит вперед, девчонка радостно ловит снежные хлопья ртом. А потом бабушка дает ей на ночь горячее молоко. И вот однажды на Рождество, в самый лучший праздник на свете, вся семья собирается за столом. Ароматная жареная индейка дразнит запечёнными боками, красный клюквенный соус в красивой вазочке, традиционный йоркширский пудинг уже разрезан и все в радостном предвкушении пира. Каждый приготовил подарки. Они лежат под большой нарядно украшенной пушистой елью. Много коробочек больших и маленьких в разноцветных обертках. Конечно, в семье врачей никто не верит в Санту — чудес не бывает, но, чтя традиции, на маленьком стульчике у камина все же оставляют стакан молока и печенье. И вот девочка, которой только осенью исполнилось десять, тоже хочет сделать своим родным и любимым подарок. Она хочет подарить им настоящее чудо! Когда первый раз с ней случилось что-то непонятное, она даже не обратила внимания. Но потом она стала замечать все больше удивительного в себе. И решила потренироваться, как следует, чтобы сюрприз удался. О! Как она старалась все эти три месяца! И вот наступил момент триумфа — все смотрят на нее в ожидании очередного рождественского стихотворения. Она забирается на стул и начинает читать короткий стишок. Все смотрят с недоумением. И тут она раскрывает ладошку и дует на нее. И над столом красиво парят сотни снежинок. Со второй ладошки она сдувают крошечные золотые звездочки, которые вихрем кружатся под потолком и осыпаются золотым конфетти. Девочка счастлива. Она смотрит на опадающие блестки, и сердце выпрыгивает из груди от осознания — получилось! Она подарила родным настоящее рождественское чудо. На этом моменте и заканчивается история счастливого детства Гермионы Джин Грейнджер. Дальше ее ждали только испуганные лица родственников, серьезный разговор с родителями. Долгие мучительные беседы с детским школьным психологом. Она все больше закрывалась от мира, видя такую враждебность со стороны близких. Мир тоже не желал ее принимать. Школьники дразнили ненормальной из-за частых походов к психологу. Бабушки и дедушки больше не звали на каникулы. Дома было тихо, как в больничном стационаре в тихий час. И теперь она всегда натыкалась на холодный взгляд родителей. Отец больше не подхватывал ее на руки. Мать не завязывала бантов и не приходила перед сном почитать вместе сказку. Зато каждую неделю у нее появлялись новые знакомые доктора. Бесконечная круговерть: электроэнцефалограммы, тесты, проверки, анализы, беседы. И нескончаемая какофония криков в ушах: «Мы не можем пригласить Роббинсонов, Вендел! Сам понимаешь! Если она опять что-то выкинет?» «Спасибо, Брайан, но мы очень заняты в этот в уикэнд!» — спокойным голосом говорил отец в трубку и, закончив разговор, швырял ее, почти с ненавистью посматривая на меня. «Мамочка, чем я провинилась? — Уйди, пожалуйста, я занята.» «Папа, давай поиграем? — Ты что ослепла?! Я работаю!» «Мам, может, вы возьмете ее на день? Нам нужно уехать на конференцию!» «Прости, дочка, но это слишком для нас. Мы не справимся. Наймите няню.» » И веди себя прилично! Поняла? Без этих твоих фокусов!» «Ненормальная! Ненормальная!» И вот однажды, когда после очередной выволочки от родителей и холодных презрительных взглядов, они уехали на работу, а меня накрыло. Я взлетела по лестнице вверх, в свою комнату. Споткнулась о ковер и упала, ударившись о кровать лбом. Было так больно! Я заревела. А потом завыла. Даже не знаю, что тогда было больнее: ушиб или все что накопилось с гребанных новогодних праздников до начала лета? Наверное, просто больше не было сил себя сдерживать! Я выла около часа, кажется. Пока тоненький голосок не окликнул меня: — Тебе больно, да? Сильно удалилась? Подняв опухшие глаза, я увидела сидящего на кровати мальчишку. Кудрявые волосы цвета спелой пшеницы обрамляли его пухлое веснушчатое лицо. Небесно-голубые глаза смотрели на меня внимательно. На нем был смешной клетчатый комбинезон. Он болтал ногой в коричневой сандальке, а другую поджимал по себя. Внезапно кроха потянулся пухлой ручонкой к лицо и увлеченно заковырял в носу. — Ковырять в носу нехорошо, — механически пробормотала я, все еще не понимая, откуда он взялся. — Эх, я знаю… — Как тебя зовут? — Джелли. — Джерри? — Да, я пока не выговаливаю эту букву. — А что ты здесь…. Я не успела тогда закончить вопрос. Видно, все же я проплакала значительно больше. Родители вернулись. Услышала, как подъехала машина к дому. Я хаотично принялась думать, что делать? Как объяснить им, что делает это мальчишка тут, если я и сама не могла понять этого? В нашем доме уже полгода не было никаких гостей, так что… Очередной неприятный разговор. — Я думаю, ты хочешь поспать. Ты долго плакала, — очень наставительно заметил все еще болтающий ногой малыш. — Джерри, ты понимаешь…мои родители, они не будут рады… — Да, я знаю, — легко кивнул мальчик и спрыгнул с кровати. – Ложись. Я сам сплавлюсь. Вот так и появился Джерри первый раз. Он приходил ко мне каждый день до самого отбытия моего в Хогвартс. Я совершенно не помню реакции родителей на письмо из школы Чародейства. Хотя отчетливо могу воспроизвести каждую реплику Макгонагалл во время нашей беседы. С тех пор, как этот кроха первый раз оказался в моей комнате, мне больше не было так больно. Ни разу. Стоило лишь посмотреть на его щеки, усыпанные веснушками, и озорную улыбку, обнаруживавшую отсутствие пары молочных зубов — вся горечь от непонимания родителей проходила. А потом он ушел. — Джерри больше не возвращался? — я спросил, чтобы понять — помнит она или нет, мне самому ответ был известен. — Возвращался. — Гермиона, а ты помнишь когда? — Когда? — протянула она задумчиво. — Я точно не могу вспомнить. Но это точно было уже, когда я проснулась. А потом мы с остальными поняли, что попали в плен. — Хорошо. Ты — молодец! Хочешь чаю? — Да, спасибо. В горле пересохло. — Скажи, ты часто виделась с родителями, пока училась в Хогвартсе? — Не слишком. Я старалась остаться в замке или уехать в Нору с Гарри и Роном. — Тебе было хорошо там? — Да! — не раздумывая отвечает она, и тут же огорченно добавляет: — Но почему-то сейчас говорить об этом не очень приятно. — Почему? — Не знаю, — пожимает плечами, — я вообще не знаю, что случилось — ни один из Уизли, ни разу меня не посетили за все эти годы. Наверное, я чем-то их обидела. Но я не помню — чем. — Это не страшно — ты вспомнишь. Скажи, а Джерри рассказывал тебе что-то о твоих родителях? Может, делился своими ощущениями? — Нет. Он вообще такой молчун. — Ну, хорошо. Когда ты последний раз виделась с родителями? Гермиона теребит мягкую ткань платья, закусывает губы и смотрит на огонь в камине. Долго молчит. Но я не тороплю ее. — Когда наложила на них Обливиэйт. — Ты хотела причинить им боль в тот момент? — Нет. Я хотела их спасти от рейдов Пожирателей, — она говорит твердо и уверенно, а я только морщусь слегка. — Ты бы хотела сейчас вернуть им память и встретиться с ними? Чтобы поговорить. — Нет. Все уже было сказано. — Ты скучаешь по ним? — Нет. — Гермиона, скажи, ты все еще злишься на своих родителей? Не стесняйся, это нормально, любая твоя реакция — нормальна. — Альфред, я не злюсь на них. Может быть, я так и тащила бы на себе этот комок комплексов нелюбимого ребенка, если бы не Северус. Он с педантичностью, которая присуща только ему, залечил каждую, даже мало-мальски заметную, царапину на моем сердце. — Ты любишь своего мужа. — Конечно, он — центральная ось всей моей жизни. Даже как-то некрасиво это говорить, при наличии двух детей. Но ведь и их бы не было без него, верно? Так что да, люблю. Больше жизни. Мне несколько секунд совсем нечем дышать. Это такое необъяснимое чувство — касаться, по воле случая, такой любви, пронесенной сквозь годы — и понимать, что лично к тебе это совершенно не относится. Словно ты воспарил в небо, как Икар, и рухнул на землю, опалив крылья. Я смотрю на Гермиону. Знаю, уже многое из того, что ей пришлось пройти. Мерлин, я знаю ее столько лет! И вижу, когда она озвучивает, какие-то незыблемые для себя истины. Что же ты с ней сделал Северус Снейп?! Разве же можно хоть что-то в этом исправить?! Уже прощаясь, даю ей новое задание. Будем говорить о первом курсе. О друзьях. О школе. Она кивает. Вижу, что устала. Просит домовика завернуть мне сладости с собой. В этом и есть вся Грейнджер — накормить голодного, помочь обиженному. Как же мне помочь тебе самой? Гермиона улыбается, поглядывая на большие настенные часы и камин. Вижу, что ждет чего-то. И даже понимаю — чего. Вернее — кого. Мне пора. Целитель Дрейк выполнил на сегодня свою работу здесь. Оглядываюсь на окно гостиной, стоя перед большими воротами. В окне пусто. Вспоминаю, сегодняшний сеанс. Перед глазами маячит назойливый образ почти пятнадцатилетней давности: Гермиона худая, измученная с впалыми щеками и совершенно серым лицом сидит на диване в каких-то обносках, вся в крови и грязи и болтает одной ногой, поджав под себя другую. — Эй, Гермиона, — тихонько дотрагиваюсь до плеча, — ты как? — Я не Гелмиона, — весело улыбается мне она, картавя. — А кто ты? — осоловело смотрю на нее и удивляюсь, услышав какой-то детский голос. — Я — Джелли. — Джерри? — переспрашиваю я. — Да, я плосто пока не выговаливаю эту букву. Хотя мне уже шесть. — Джерри, — тихо обращаюсь, чтобы не спугнуть, но меня прямо потряхивает от того, что я вижу: героиня войны, подруга Гарри Поттера, умнейшая волшебница своего поколения, возлюбленная правой руки Темного Лорда, ковыряет пальцем в носу, — Джерри, скажи, а где Гермиона? — Она спит. — А когда она проснется? — Мы не хотим ее будить. Ей было плохо. Она хотела умелеть. Пусть лучше поспит. Когда больно — я вожу. — А-а-а кто это — мы? — уточняю, почти заикаясь. Продолжая размахивать ногой, она пожимает плечами: Семья.
