В плену разума

Рима

      — Я хочу задать вам несколько вопросов. Вы готовы сейчас общаться?       — Возможно, вы могли бы проявить немного учтивости и для начала предложить мне хотя бы кофе?       — Конечно. Прошу прощения.       Кроме шуршания кассетной пленки, доносится тихий стук ложки о стеклянные края чашки.       — Вы продолжите рассматривать меня или уже начнете задавать ваши вопросы?       Слышится легкое покашливание, как если бы человека застали врасплох за каким-то непотребством. Чиркающий звук зажигалки. Рваный выдох.       — Итак, начнем. Представьтесь, пожалуйста.       — Меня зовут Рима.       — Очень приятно, Рима. Меня зовут Целитель Дрейк.       — Не было нужды озвучивать столь очевидный факт — это написано на вашем бейдже.       — Вы часто щуритесь и попросили очки. Не думал, что вы разглядите: здесь довольно мелкий шрифт.       — Я предпочла бы менее официальную форму общения. Вы собираетесь говорить со мной о довольно личных вещах. Мне неприятно обсуждать мою жизнь с едва знакомым человеком в белом халате.       — Понимаю вас. Можете обращаться ко мне по имени. Альфред.       — Хорошо, Альфред.       — Назовите ваш возраст, Рима.       — И все-таки первое впечатление не обманывает…       — Что вы имеете в виду?       — Ваши манеры оставляют желать лучшего. Задавать девушке такие вопросы как минимум бестактно.       — Наша беседа имеет врачебный характер…       — Прекратите занудствовать и одновременно пожирать меня взглядом, Альфред. Это выглядит так, словно у вас самого не все дома. Мне тридцать один год.       — Рима, скажите, откуда вы? Чем занимаетесь?       — Я из Франции. Из Парижа. Занимаюсь живописью и скульптурой. У вас, кстати, отличные данные…       Слышно шуршание ткани и скрип кресла. Цокот каблуков о кафельный пол.       — Ну, что я говорила? Даже под этим мерзким халатом я чувствую, что тело — что надо… У нас могли бы получиться даже очень интересные…       — Рима, прошу вас, присядьте на место. Это неприемлемо…        Вздох. Цокот каблуков. Шуршание ткани. Скрип кресла.       — Неприемлемо лечить человека, которого ты желаешь, Альфред. Это непрофессионально.       — Вы меня в чем-то обвиняете?       — Мерлин, упаси! Я только констатирую факты. Я не слепая. И мне не восемнадцать. Да, и ваша ширинка слишком плотно натянута…       — Я бы предпочел, чтобы мы поговорили о вас.       — А я бы предпочла, чтобы мы перестали говорить и занялись чем-то более приятным… Значение разговоров в прелюдии, на мой взгляд, сильно переоценивают.       — Вы чувствуете ко мне физическое влечение, Рима?       — Его чувствуете вы, Альфред. Я просто могу дать вам то, чего вы так отчаянно жаждете. Вряд ли стоит рассчитывать на то, что кто-либо еще из нашей семейки будет готов реализовать ваши похотливые желания.       — Вы ошибаетесь…       — Я никогда не ошибаюсь, когда вижу мужчину, который с трудом удерживает свой член в штанах, глядя на мои ноги и грудь. А вы к тому же, еще и актер не слишком-то хороший. Мне даже интересно, кто из нас заставляет твои яйца твердеть? Надеюсь, что не Джерри и не Миа, потому что это даже звучит отвратительно!       — Рима, давайте вернемся к разговору о вас…       — Как скажешь, Алфи. Но, клянусь мольбертом, ты упускаешь единственный шанс. Гермиона никогда бы не предложила тебе потрахаться. Она без ума от своего профессора. И хоть я и не могу не согласиться, что Снейп невероятно изобретателен в постели, а уж его длинные пальцы творят просто чудеса… Но, знаешь, мы с ним почти ровесники, более того он так вечно был загружен работой… Одним словом, на мой вкус, он недостаточно темпераментен. Хотя, для Гермионы в самый раз. Она и с этим-то не знала, что делать.       — Вы пришли, чтобы помочь ей?       — Естественно! Бедняжка была просто растеряна, когда осознала, что, кроме возвышенных чувств у мужчин бывают и довольно приземленные потребности. К слову сказать, ее бестолковый рыжий дружок и этот, как его там… А, вспомнила! Маклагген! Приложили, конечно, максимум усилий, чтобы у нашей девочки не было приятных ассоциаций с процессом совокупления…       — Вы хотите сказать, что кто-то из этих людей изнасиловал Гермиону Грейнджер?       — Нет. Но хотели это сделать. Не изнасиловать, конечно. Просто хотели секса с ней. К счастью, Роджер, вовремя оторвался от своих вечных медитаций и навалял обоим. Так что непоправимого не случилось.       — Я не знаю Роджера. Расскажете о нем?       — Было бы о ком рассказывать?! Угрюмый, неразговорчивый, злой, агрессивный. Кельт, одним словом. Постоянно медитирует и читает. Кажется, его раздражают все мужики, которые подходят к Гермионе. Но обычно держит себя в руках. Появляется только в критичных ситуациях. Хотя, однажды, вывел Роджера, как его? А Малфой! Вот он ему в нос зарядил! Хруст такой стоял! Но тогда, не знаю…скорее всего, он своей бесконечной трескотней про грязную кровь отвлек Роджера от очередного пыльного талмуда.       — Роджер охраняет?       — Ну, да. Ему около сорока. Мне кажется, что он не в себе. Говорю же, вечно всех гонял от Герми. Также нельзя?! Ей же все равно нужно мужское внимание! И не ей одной, вообще-то! Мы постоянно с ним конфликтуем по этому поводу.       — Я так понимаю, что профессора Снейпа Роджер все же допустил до Гермионы. Почему?       — Ой, ну тут все кристально ясно. Снейп так долго шарахался от нашей девочки, а потом также долго пытался принять тот факт, что она в него влюблена — и это не розыгрыш тупых гриффиндорцев, и не проклятие хитрых слизеринцев, что Роджер его по началу и всерьез не воспринимал.       — А потом?       — А потом он смирился. Даже нашел какие-то схожие в себе черты со Снейпом. Хотя, нельзя не отметить, что профессор, конечно, ни разу и не помыслил как-то обидеть Герми. Мы все так пристально наблюдали за ним. Но Снейп, видимо, был как раз из тех рыцарей, которые в первую очередь спасают принцессу от дракона в себе самом. Он так долго сомневался, взвешивал, метался, что нам уже думалось, что рассказы о холодности и безэмоциональности сурового зельевара — досужий бред.       — Как вам показалось, когда профессор перестал сопротивляться и ответил на чувства Гермионы?       — Мне это не показалось. Это было после того, как он дал Непреложный обет матери Драко Малфоя. Он сам сказал об этом. Он рассказал Гермионе все. Хотел быть с ней честным. Думаю, Снейп даже рассчитывал, что она ужаснется уготованной ему роли палача и захочет сама забыть свою влюбленность в старого уродливого Пожирателя Смерти.       — Она не захотела?       — Нет, конечно. И тогда он больше не смог найти причин, чтобы отказаться от нее. Думаю, профессор в тот момент был раздавлен морально. У него итак ничего не было в жизни. Ни единой причины, чтобы хотеть жить. А тут вообще все навалилось. Он, словно, сдался ей тогда. Был не в силах сопротивляться. Потом, намного позже, я стала замечать, что Снейп старался что-то предпринять… Он хотел повлиять на свое будущее. Летучая мышь подземелий, наконец, захотела жить. Но разве позволено это таким, как он? Он был, как волк, на которого охотятся. Слышали что-то об этом?       — Нет.       — По всей длине тропинки, куда выманивают зверя, расставляют красные флажки. В конце этой дороги находится охотник. Волк бежит по созданному коридору и не может свернуть с него. А в конце пути его ждет пуля между глаз.       — Волки боятся флажков?       — Нет, они боятся запаха человека, который от них исходит. Находясь не в стрессовой ситуации, волк мог бы подойти, обнюхать развешенные тряпки, убедиться в том, что опасности нет и спокойно их обойти. Но охотники и собаки специально загоняют волка в коридор, зверь чувствует погоню и у него нет времени на взвешивание ситуации. Он становится добычей. Так было и со Снейпом.       — Почему вы считаете, что он хотел что-то изменить?       — Профессор любил Герми. И, хотя, лично я не слишком верю в эту сопливую чушь, но это был единственный случай в моей жизни, когда я поверила. Снейп готовил отходные пути. Хотел как-то спастись. Хотел ее обезопасить.       — Он говорил ей об этом?       — Конечно, нет.       — Как вы узнали?       — Я наблюдательная. Вы невнимательно слушали, я же сказала, что моя профессия — скульптор и художник. Что же главное для человека, который занимается подобным ремеслом? Внимательность. Умение подмечать детали. Способность понять язык человеческого тела. Он захотел жить еще сильнее, когда понял, что Герми беременна.       — Никогда бы не подумал, что профессор Снейп любит детей.       — А он и не любил. Детей, которых учил в школе, не любил. Но он любил Гермиону и тех детей, которые стали бы продолжением их любви. Снейп хотел их. Хотел дать им другую жизнь. Такую жизнь, которой у него самого никогда не было.       — Чтобы сделать такие выводы, нужно было провести в его компании довольно много времени…       — Ну, во-первых, я действительно провела с ним много времени. Ну а кто еще мог бы? Джерри? Миа? Джо? Роджер? Гермиона временами так сильно поддавалась рефлексии, что нам казалось немного пугающим оставлять ее наедине с профессором надолго. Чтобы он не заподозрил чего…       — Профессор Снейп знал о… о вашей семье?       — Алфи, вы должно быть шутите?! На то мы и семья, чтобы желать счастья Гермионе, а не разрушать доверие единственного человека, который искренне ее полюбил. Дора была более чем, убедительна, когда приводила аргументы в пользу его незнания об этом нашем маленьком секрете.       — Дора?       — Да. Я не хочу о ней говорить. Мы с ней в ссоре.       — Почему?       — Не сошлись во мнениях по вопросам сохранения беременности в этой щекотливой ситуации.       — Рима, вы были против?       — Конечно! Я и сейчас против!       — Почему?       — А что вы им скажете, когда они подрастут? Наша семья может помочь только Гермионе. Ее детей мы не можем оберегать! К тому же ее здоровье и без того не в лучшем состоянии и что-то мне подсказывает, что вынашивание плода, после всего случившегося, и сами роды, скажутся на ней не лучшим образом. В конце концов, мы должны заботиться в первую очередь о ней! Но Дора со своим трепетным отношением к «Северусу», конечно, настояла, чтобы они остались. Думаю, все это еще аукнется нам всем.       — Рима, скажите, есть еще кто-то в вашей…э-э…семье?       — Нет. Нас осталось шестеро.       — Был кто-то еще?       — Джон. Очень давно.       — Куда он делся?       — Мы выгнали его, естественно.       — Даже так?! Что послужило причиной? Вы не говорили, что кого-то можете прогнать.       — Конечно, мы можем. Джон был склонен влипать в дурные ситуации. Никогда не знаешь, где ты окажешься, после того как «водил» Джон. Можешь, открыть глаза в туалете с горным троллем, или покрыться мурашками, глядя на трехголового пса, или бегать по тоннелям от василиска…       — Мне казалось, что Миа создавала эти ситуации…       — О, нет! Миа и впрямь тот еще сорванец, но она больше всего хотела, чтобы Герми нашла друзей. Что ж поделать, если, кроме мальчишек никого рядом особо не было? Вот и приходилось, ей «наводить мосты»… Но в опасные ситуации всегда попадал именно Джон. Это он, кстати, не проверил волос, который Герми добавила в оборотное на втором курсе… Хорошо, что Снейп — отменный зельевар и все исправил. В общем, этот парень был форменной катастрофой. Единственный раз, когда его идиотские идеи помогли нам — это случай в Гринготтс…       — Когда Золотое Трио сбежало из банка на драконе?       — Ха-ха, да! Именно! Правда, тогда было не до смеху. Представляете, что мы испытали, когда эта махина пробила потолок здания? Я потом неделю осколки из волос доставала! Не говоря уже о том, что все чуть не заболели после купания в ледяной воде.       — Вы прогнали его после этого?       — Нет. После того, как он вышел «водить» и Гермиона с Гарри чуть не погибли от клыков Нагайны в Годриковой впадине. Тогда вмешалась Дора, она хорошо владеет невербальными… Короче, чудом пронесло. Джо была против его изгнания — все-таки они с Джоном почти ровесники, но остальные были непреклонны. В конце концов, у нас итак достаточно импульсивных детей в семействе, чтобы держаться за этого безбашенного подростка.       — Кто из вас был в Визжащей хижине? Долгое молчание. Вновь звук кремня зажигалки. Тяжелое дыхание.       — Там была Гермиона.       — Но ведь это не в правилах вашей…э-э.семьи — подвергать ее риску? Разве нет? Вы же понимали, к чему это может привести?       — У нас всех тогда был ступор, если честно. Никто не знал, что делать. Гермиона трансгрессировала в замок. Мы только наблюдали. Она была собрана, как никогда в своей жизни. Даже, когда Макгонагалл отказала ей в помощи, наша девочка не сдалась.       — Макгонагалл отказала ей?       — Да. Не спрашивайте! Я не знаю, почему у старой гриффиндорской кошки в этот момент не сработали главные качества, по которым их отбирают на факультет Годрика! Надеюсь, ей все еще стыдно! И пусть будет стыдно всегда! Мы с Дорой, кхм, пусть и редко сходимся во мнениях, но вспоминая тот презрительный взгляд, которым она окинула Герми, до сих пор хотим оттаскать ее за хвост. Впрочем, она никогда не была способна замечать очевидное! Для нее всегда было главным, чтобы все было по правилам и выглядело прилично! А то, что выпадало из общей картины, портило ее, она предпочитала не замечать или заминать! Гарри рассказал о том, что видел в омуте памяти на занятиях легилименцией. Он был в ужасе от поведения своего отца, крестного и остальных мародеров. Но разве все это не происходило под носом декана?! Неужели она не видела и не могла повлиять на своих студентов? Или она предпочла закрыть глаза и бездействовать, когда блестящие чистокровные гриффиндорцы издевались над тщедушным мальчонкой-полукровкой с вражеского факультета?       — Минерва всегда относилась к Слизерину с предубеждением…       — Конечно! Но разве это допустимо для преподавателя? Не будем обманываться, сам Снейп предвзято относился к студентам Гриффиндора, но все же у него на то были причины. И далеко не последнюю роль в этих самых причинах было то, что Минерва Макгонагалл была и остается плохим педагогом. Для нее ключевую роль играет создание видимости того, что все благополучно! В конце концов, это Снейп вечно спасал те самые гриффиндорские задницы, за которые вообще-то отвечал их собственный декан.       — В этом сложно с вами не согласиться, Рима. Пожалуй, профессор со всем Слизерином так не возился, как с золотым трио.       — Именно, поэтому мы не вмешались тогда. Мы надеялись, что у него есть план…       — И он у него был.       — Посмотрим, как его удастся реализовать в долгосрочной перспективе…        Щелкнула кнопка. Запись оборвалась. Тишина в кабинете давила. Целитель Дрейк напряженно потер виски и захлопнул историю болезни Гермионы Грейнджер.        Он невидящим взором вглядывался в исписанные убористым почерком листы все время, пока прослушивал кассету. Этот разговор состоялся много лет назад. Спустя множество бесед, ему удалось соединить все личности в одну. Теперь его единственным собеседником на этих встречах была всегда только она — Гермиона Грейнджер. И все же он возвращался к тем записям. После того, что произошло вчера… после этого постыдного срыва…захотелось услышать голос, который когда-то дал ему надежду, что какая-то очень своеобразная часть подсознания его пациентки, способна воспринимать его, как мужчину. Правда, сейчас он уже ни в чем не был уверен. Может он уже и сам настолько запутался, что столько лет тешит себя бесплодными надеждами? А на что он собственно надеется? На силу любви, о которой так много твердил Дамблдор? Только ведь у Гермионы она уже была. Эта самая любовь у нее была. И есть! И, чтобы он там себе не выдумывал, едва ли она когда-нибудь пройдет. На это можно было надеяться только в восемнадцать. Спустя столько лет, ужас понимания, что ноша, которую он взвалил на себя почти с надеждой на светлое будущее — неподъемна, все чаще охватывал целителя. И некуда было бежать! От себя нельзя убежать! Может быть, можно было оставить все как есть? Может быть, у него хватило бы сил и дальше разыгрывать весь этот спектакль? Но ее память возвращалась. И очень скоро ему понадобится все мужество и силы, чтобы помочь ей.        Целитель Дрейк нажал на кнопку перемотки записи. И еще раз включил воспроизведение:       — Посмотрим, как его удастся реализовать в долгосрочной перспективе…