Крылья

Уходя — возвращайся, всегда и везде,

По студёной воде, по горячим ветрам.

Город будет скучать по твоей доброте,

По твоей красоте и красивым делам.

Зимовье Зверей — уходя — возвращайся

       Писк.       Мерзкий раздражающий писк.       Писк, который становится громче, едва Геральт приходит в себя.       Байкер пытается прокашляться, но от этого только саднит горло — ощущение, что в трахею запихнули огромную трубку, никак не отпускает. Какого чёрта?       — Наконец-то вы пришли в себя! Мистер Ривия, успокойтесь, сейчас я вам помогу, — раздаётся приятный женский голос, и Геральт наконец-то может вздохнуть полной грудью — больно, очень больно, — когда его отключают от аппарата искусственной вентиляции лёгких, освобождая из пут проклятых трубок.       Потом дают воду. И мужчина, который никогда не верил в Бога, почти готов вознести молитву за здоровье этой медсестры, пока та не начинает слепить его светом фонарика и щёлкать пальцами у него над ухом.       — Вы попали в серьёзную автокатастрофу, мистер Ривия, но не волнуйтесь — сейчас вашему состоянию ничего не угрожает. Первое время вы будете чувствовать дискомфорт из-за последствий использования ИВЛ, но это вскоре пройдёт. Вы чудом выжили. Провидение Божье, не иначе.       Геральт лишь прикрывает глаза, соглашаясь. Он чувствует себя безумно уставшим.       — Отдыхайте, я дам вам немного снотворного.

***

      Когда он просыпается в следующий раз, то дышать уже проще: горло всё ещё саднит, но, по крайней мере, он может вздохнуть сам без помощи аппарата. Хотя собственное тело слушается его с большим трудом.       Не решаясь приоткрыть глаза и увидеть всё, что у него сломано, Геральт пробует пошевелить пальцами. Одна нога слишком сильно болит, чтобы это сделать, вторая с трудом, но слушается. С руками уже немного проще — у него получается пошевелить не только пальцами левой руки, но и запястьем. Проделывая подобные движения и второй рукой, байкер чувствует чужое прикосновение, но стоит мышцам напрячься, оно пропадает.       Как только Геральт всё же решается открыть глаза, он встречается взглядом с Лютиком.       — Ты вернулся, — почти одними губами произносит мужчина: голос почти не слушается, сипит, хрипит, а связки отказываются привычно работать.       — Разве у меня был выбор? — негромко фыркает студент и осторожно оглаживает чужие разбитые костяшки.       У Лютика нездоровый вид: синяки под глазами и измождённое лицо. Во взгляде же столько боли, словно он взял на себя часть каждого из переломов Геральта, но анальгетиков ему не досталось.       Мужчина с трудом просит воды, и парень держит стакан с трубочкой у его рта. Это кажется удивительным — то, что простая чистая вода может быть настолько вкусной. Говорить становится легче.       — Паршиво выглядишь, — наконец выдыхает Геральт, и Лютик впервые с момента их встречи улыбается.       — Да получше тебя, поверь мне. Такую страхолюдину — как ты сейчас — ещё поискать надо.       — Ну ты же нашёл.       Они ненадолго замолкают. Геральт — потому что тяжело говорить, Лютик — по какой-то своей причине. Байкеру очень непривычно видеть его настолько тихим. На его памяти парень, кажется, умолкал только во сне. Складывалось ощущение, что ему просто необходимо разговаривать, чтобы жить. Словно он может задохнуться, если замолчит хоть на минуту.       А сейчас этот чудик сидит, смотрит куда-то в сторону и молчит. И чем больше он молчит, тем сильнее не по себе становится самому Геральту. Словно все это молчание — лишь пауза перед какими-то действительно страшными словами.       Например: «Геральт, у тебя нет ног», — или ещё страшнее: «У меня нет больше ног». От этой мысли становится слишком тревожно, и байкер ещё раз опускает взгляд, как будто ему действительно необходимо проверить наличие у них обоих конечностей. Они, конечно, оказываются на своём месте, но спокойнее от этого не становится.       — Съезди домой, отдохни, — предлагает Геральт, чтобы хоть как-то разбавить эту тишину. — Приедешь через денёк. Уверен, тебя на учёбе уже хватились.       Лютик как-то непривычно быстро краснеет и закусывает губу; нервно цепляется пальцами за собственные рукава и говорит, стараясь не смотреть ему в глаза:       — Мне некуда. Помнишь, я говорил, что проблемы…       Если бы Геральт мог рассмеяться, он бы это сделал. Вот же идиота кусок! Байкер всё-таки надеялся, что Лютик просто беспокоится о нем, а тому просто некуда было идти. Но смеяться слишком больно, и поэтому мужчина лишь отводит глаза и произносит (жизнь, кажется, ничему его так и не научила):       — В моих вещах должны быть ключи от квартиры. И денег на такси возьми, если найдёшь наличку.       И вновь этот восхищенный взгляд, от которого становится почти тошно (и от которого мужчина почти отвык). Геральт зло добавляет:       — Надеюсь, когда меня выпишут, я найду тебя в квартире. И все свои вещи тоже.       На лице Лютика застывает восковая маска, за которой едва можно разглядеть оскорблённую невинность и проблески осознания, что Геральт в какой-то мере всё-таки прав. И очень глубоко внутри мужчина испытывает удовольствие по этому поводу, хотя это и кажется ему неправильным.       — Я больше не уйду, — тихо отвечает бард, — Если ты, конечно, сам меня не прогонишь.       Геральт думает о том, что слишком устал для всего этого дерьма, и закрывает глаза, оставляя чужую реплику без ответа. Уже засыпая, он слышит, как Лютик выходит из палаты.