Крылья

По прошествии лет Не различая цены, Я знаю: так было нужно, Раз так решено. И в этот дивный букет Вплетая привкус вины, Дороги гнут наши души По принципу домино.

Зимовье Зверей — Дороги

      Лютик приезжает к нему раз в пару дней, и, если сначала каждый его визит заставляет Геральта чувствовать себя лишь более напряжённым и растерянным, то через какое-то время он позволяет себе выдохнуть и просто надеяться, что этот парень действительно всерьёз намерен с ним оставаться.       Лютик привозит ему сменную одежду, апельсины из лавки неподалёку, журналы с идиотскими кроссвордами, леденцы в круглых жестяных банках, очередной литературный бестселлер в мягкой обложке (Геральт сначала заинтересовывается, прочитав в аннотации о вампирах, но книжица оказывается низкосортным любовным романом).        Он очаровывает собой и своей болтовнёй всех местных медсестер так, что те не гоняют его и после того, как отведенное для посещений время заканчивается, шутит с другими пациентами, пока помогает мужчине выползти в коридор и вернуться обратно, и, кажется, влюбляет в себя всех и вся. Геральт заставляет себя не ворчать на парня: кажется, что, помогая ему, Лютик и сам постепенно приходит в норму.       Сначала уходит неестественная бледность, потом исчезают синяки под глазами, а вскоре к нему возвращается и привычная Геральту манера болтать без умолку. Кажется, студент стремится проводить в больнице чуть ли не всё свободное время: он притаскивает с собой сначала плед в нелепую полоску, потом гитару, на которой что-то тихо наигрывает байкеру, потом тетради, в которые старательно переписывает бесконечные конспекты, шутливо жалуясь, что навёрстывать академическую разницу приходится самому. Всё возвращается на круги своя.       Мужчина понимает, насколько хрупким ему кажется это спокойствие, когда однажды парень заходит в палату с задумчивым взглядом и немного нервной улыбкой. Геральт хрипло просит рассказать, в чём дело, и всё ещё саднящее горло тут ни при чём. Лютик, кажется, теряется под его напором, но всё же выкладывает, что дело в том, что он отыскал на улице коробку с брошенными котятами и уже почти всех пристроил, но остался один… точнее, одна. Девочка. И она очень милая, и совершенно точно ничего не испачкает и не испортит, а если это вдруг случится, то он, конечно, будет готов всё починить и убрать, и было бы так здорово, если бы она осталась жить с ними…       Если Геральт, конечно, разрешит.       Когда бард заканчивает сбивчивое описание всех достоинств бродячего котёнка, Геральту приходится приложить немалое усилие, чтобы не засмеяться от накатившего облегчения. Конечно, он соглашается.       Не то чтобы ему действительно было дело до зверёныша, но, в конце концов, это было похоже на некое… обязательство. Гарантию того, что Лютик не сбежит больше, не оставив после себя и следа.       Когда к нему в палату заваливаются, на ходу обмениваясь остротами и подколками, Ламберт, Эскель, Весемир и Айден, Геральт узнаёт, почему, собственно, вместо общей палаты ему досталась отдельная и с царскими привилегиями.        Оказывается, что ребята успели устроить в клубе сбор пожертвований от всех, кто захотел пожелать одному из глав скорейшего выздоровления и возвращения в строй. А, судя по сумме, этих желающих оказалось немало: со всеми тратами на больницу ещё оставалось достаточно, чтобы починить его любимый байк, хотя Весемир и шутил мрачно про то, что проще было бы просто купить новый, чем чинить десяток болтов, погнутое крыло да обломок сиденья.       Байкер помнил, что для Айдена, кажется, в клубе тоже скидывались, но, даже по довольно приблизительным подсчётам, потраченная на Геральта сумма была куда более впечатляющей. И это заставляло его чувствовать себя крайне растерянным, ведь чёрта с два он представлял, что с этой информацией делать. Более того, он был уверен, что не знает в лицо и половины людей среди тех, кто вложился в его лечение. Но… это было по-настоящему приятно. Чувствовать себя кем-то, чьего возвращения действительно ждут.       Весемир несколько раз приезжает к нему и один, без ребят: делится последними новостями, осматривает его подживающие синяки, неодобрительно хмыкая, и, как только разговор заходит о дне, когда Геральт разбился, смотрит на него так, что тот чувствует себя нашкодившим мальчишкой.       Это странно: Весемир, человек, который лет с четырнадцати заменял ему и отца, и мать, и учителя, отчитывает его, почти тридцатилетнего мужика, за то, что тот повёл себя глупее, чем пятилетний ребёнок, решив усесться пьяным за руль. Геральт сначала пытается отшутиться, потом огрызнуться, и наконец, вздыхает и признаёт, что оказался тем ещё идиотом. В такие моменты ему кажется, что больше он к алкоголю никогда не прикоснётся.       Ламберт навещает его раз в неделю, как и подобает почти брату: помогает улизнуть из-под всевидящего ока дежурной медсестры, чтобы покурить, спрятавшись в тени старого корпуса больницы, привозит едва не блоками сигареты и мятную жвачку и охотно делится последними сплетнями. От него байкер узнаёт, что Трисс нашла себе какого-то мужика, который оказался не в восторге от её увлечения гонками, и теперь все в клубе делают ставки на то, когда она его бросит, а вот Эскель наоборот вроде как собрался жениться на какой-то милой девочке, которую встретил во время очередного заезда полгода назад, но пока упорно скрывает свою пассию ото всех, обещая устроить триумфальное знакомство уже после того, как Геральта выпишут. Пока с таинственной будущей невестой был знаком только Весемир, но он отмалчивался и лишь усмехался лукаво на все вопросы. Всё-таки не только Белому Волку он стал куда ближе, чем родной отец, да и почти каждый в клубе хоть раз изливал ему душу или просил совета насчёт отношений.       О себе Ламберт говорит куда более кратко, но всё же признаётся, что уже съехался кое с кем, но умалчивает всякие подробности о своей новой благоверной. Кажется, он действительно настроен всерьёз, так что Геральт старается не слишком усердствовать с расспросами, обходясь парой шуток, и, видимо, в награду за попытку быть тактичным получает приглашение в гости для двоих – себя и Лютика.       — Кстати, — Геральт останавливает Ламберта, когда тот почти выходит из его палаты, — касаемо Лютика. Не мог бы ты мне кое-что объяснить?       Ламберт заметно напрягается: кто-то посторонний едва ли смог бы это понять, но байкер улавливает и посерьёзневший взгляд названого брата, и то, как тот рефлекторно тянется взъерошить волосы на затылке, как всегда, когда ему что-то не по душе. Но не возражает сразу, только смотрит вопросительно.       — Два месяца назад, когда я просил найти его для меня. Пробить фотографию по вашей базе данных. Помнишь, что ты сказал? Почему?       Ламберт отпускает дверную ручку, обратно усаживается на стул напротив его койки и смотрит задумчиво, прежде чем начать говорить.       — Я понимаю, что это звучит, будто бредни спятившего фаната «Людей в чёрном», — тихо произносит он, — но когда Йеннифер вернулась… ты знаешь, я начисто забыл, что когда-либо был с ним знаком. Серьёзно, я не узнал бы его, даже вздумай он обнести участок у меня под носом, при этом распевая во весь голос и подыгрывая себе на гитаре. И не вспомнил бы, если бы не наткнулся на его фотографию в материалах очередного дела.       — Что за дело? — Геральт хмурится. Он никогда не разбирался в специфике работы полицейских, но небезосновательно полагал, что просто так твоя фотография вряд ли окажется в материалах дела. Тем более, что Ламберта не стали бы привлекать к расследованию магазинной кражи или мелкого хулиганства.       — Он просил не говорить тебе. Так что будь другом, не пытайся расколоть его на эту тему, ладно? Мне не хочется, чтобы этот парень на меня затаил обиду, а то на следующее же утро весь клуб начнёт петь песенки похабного содержания о моих бесславных приключениях.       Геральт невольно усмехается. Насколько он знает Лютика — это вполне вероятный вариант развития событий, а потому согласно кивает.       — Пока ты был в коме… В общем, через день после того, как ты разбился, группа террористов захватила междугородний автобус. Мы пока не до конца представляем, что именно пошло не так, но в итоге автобус перевернулся на полном ходу и улетел в кювет. Часть людей погибла в давке, часть выжила, практически все получили травмы разной тяжести.       Ламберт сглатывает и старается не смотреть на друга. Его взгляд направлен в окно.       — Твой Лютик тоже оказался в больнице, правда, в менее паршивом состоянии, чем ты. Мы ему яблоки носили, как и подобает верным товарищам. Но я, если честно, заебался восстанавливать его документы: Леттенхофы – те ещё занозы в заднице. Неудивительно, что Юлиан от них сбежал.       И усмехнувшись все же посмотрел на Геральта: — Кстати, ты в курсе, что его полное имя — Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф. Он не так прост, как мы думали, аристократ.       — Нет, я не знал. Веришь, я даже не знал, что его Юлианом зовут. Привык к Лютику.       Когда Ламберт уходит, Геральт остаётся наедине со своими мыслями. Ему определённо было что обсудить с бардом, но пока в голове навязчиво витала фраза, которую Лютик обронил перед тем, как сбежать от него: «Если тебя не станет… я не смогу существовать без тебя». Он никогда не был подвержен дурацким суевериям, а в церкви, кажется, единственный раз был ещё ребёнком, но после подобных совпадений впору поверить в мистику.       А ещё к нему приходит Йеннифер.       Дважды.       Её визиты оказываются чертовски тяжёлыми, полными неприятных разговоров и не более приятного молчания. В первый раз она говорит, почти не умолкая: про самого Геральта, про их отношения, про свою работу, даже про Истредда, а байкер слушает её молча, иногда кивая, и вдыхает упоительный аромат цветов сирени и ещё чего-то кисловатого и свежего, который остаётся в палате ещё долго после её ухода. А когда она приходит снова, говорит уже достаточно окрепший Геральт. Говорит так много, как никогда в жизни до этого не говорил, до охрипших связок и полного изнеможения.       А Йеннифер, его непробиваемая Йеннифер, сделанная будто из стали и слоновой кости пополам, слушает его, то улыбаясь широкой и искренней улыбкой, которая невозможно ей не идёт, то утирая слёзы.       Когда она направляется к выходу из палаты, на ходу поправляя макияж и обещая обязательно заглянуть снова, как только появится время между очередными съёмками, Геральт вдруг отчётливо понимает, что благодаря этим разговорам они остались по-настоящему близки, как и раньше. Они всё ещё любили друг друга – не той любовью, что должна была быть между супругами, но любовью сестры к брату и брата к сестре. Именно поэтому, когда она почти переступает порог, Геральт хрипло ухмыляется:       — Если тебе придётся плакать из-за Истредда, я сломаю ему шею.       — Если ты хоть пальцем его тронешь, я выцарапаю тебе глаза, — с улыбкой отзывается Йеннифер, и, вернувшись к больничной койке, вдруг коротко касается его щеки идеально накрашенными губами. — Передавай привет Лютику. Надеюсь, с ним всё будет в порядке.       Геральта выписывают спустя полтора месяца после выхода из комы, и ему кажется, что за это время ему пришлось общаться с людьми куда больше, чем когда-либо. Поэтому он безумно счастлив оказаться дома и отдельно счастлив тому, что доходит от больницы до квартиры на своих двоих.       Конечно, ему не рекомендуют злоупотреблять физическими нагрузками, конечно, запрещают садиться на байк в ближайшее время, но всё это кажется такой мелочью по сравнению с заключением в больнице, что он готов пообещать соблюдать предписания любой степени идиотизма, лишь бы наконец покинуть успевшие чертовски надоесть ему белые стены.       Их с Лютиком (конечно, тот напрашивается сопровождать его во время выписки, и то и дело пытается то отобрать у него сумку с вещами, то предусмотрительно распахнуть перед ним дверь, то подсказать местоположение очередного бордюра) встречает яростное шипение.        Парень смеётся и подхватывает на руки пушистый комок ярости, который вблизи оказывается котёнком чистейших дворовых кровей. Очутившись в объятиях барда, котёнок меняет гнев на милость, разражается мурчанием, кажущимся довольно громким для столь крошечного существа, и тянется любопытной мордочкой в сторону Геральта, топорща усы.       Байкер тихо хмыкает, рассматривая зверёныша: рыжеватые хвост, лапы и уши, кажется, принадлежат одному из её предков, тогда как серо-коричневая шерсть на тельце – другому, и сочетаются они так себе.       — Как плотва, — выдаёт он первую ассоциацию, осторожно забирая довольно рокочущее создание из рук Лютика.       — А я как раз долго не мог придумать ей имя! — парень расплывается в радостной улыбке, а Геральт мысленно задаёт себе вопрос: кем же надо быть, чтобы назвать котёнка Плотвой?..       А потом думает, что нормальное имя, на самом деле. Забавное. И котёнок тоже забавный, особенно когда увлечённо охотится за прядью его волос. И Лютик тоже забавный, таким счастливым сейчас кажется.       И где-то внутри него разливается бесконечное тепло от единственной мысли: они дома.