Неоновое небо

      — Майки, стой!              Одна фраза, а оказывает столь мощный эффект: неожиданно, словно яркой вспышкой, его будто бы отбрасывает на пятнадцать лет назад, когда они были ещё детьми. Воспоминания того дня вдруг обретают новые детали, — Харучиё, оказывается, просил остановиться точно также. Отчаянно и умоляюще. Только в тот день Майки не выполнил просьбу друга. Подумал, что послышалось, списал на шум дождя, поэтому поехал на велосипеде дальше. Бросил, в общем, Харучиё, упавшего на асфальт и разбившего коленки, истекать кровью.              Майки, однако, не может вспомнить, почему так поступил с ним, — должна же быть какая-то причина, верно? Он же не был сущим злом ещё в детстве?              Майки зажмуривается. Вновь открытое, стёртое со временем воспоминание неожиданно действует на его состояние: в ушах начинает противно звенеть, а сердце бешено биться. И голова. Снова чёртова голова готова разорваться на мелкие кусочки от боли.              Но всё это очень быстро проходит, буквально за минуту: организм в последнее время часто выкидывает подобные трюки, так что привыкнуть несложно. Трясёт головой, как бы надеясь избавиться от неприятных ощущений, и нерешительно поворачивается к Харучиё, который бежал к нему. Об этой херне, только что произошедшей с ним, подумает после.              — Спасибо… — Харучиё дышит так, словно гнался за ним по всему Токио, хотя от магазина Майки успел пройти от силы пятьсот метров. — Ты куда? — выдавливает из себя лишь это.              Щёки Харучиё покрыты лёгким румянцем, а бирюзовые глаза светятся неподдельным беспокойством. Похоже, слова Майки впечатлили его, раз он пошёл — вернее, побежал — за ним только спустя пять минут.              Просить у кого-то прощения — самая бессмысленная вещь по мнению Майки. Разве можно какими-то словами исправить всё? Нет.              Но, когда Изана произнёс эти слова, которые для него раньше не имели никакой ценности, то в нём что-то перемкнуло. Это было неожиданно, но, если честно, даже дышать как-то стало легче. Да, сначала они раздавили и растоптали, он всё же почувствовал некоторое облегчение — впервые кто-то у него просил прощения. Именно искренне. И это тронуло душу.              Пусть Майки никогда серьёзно не держал обиду на Изану, но он явно чувствовал на себе тяжёлый груз, раз решил сказать это — так что, Изана сделал не для того, чтобы заслужить прощение, а для того, чтобы самому стало жить легче, облегчить ношу.              И Майки ощутил тоже самое, когда увидел Харучиё. С одним лишь отличием — он видел, что это было нужно не только ему, но и Харучиё.              — Эй, Майки? — он вздрагивает от лёгкого прикосновения Харучиё и вынуждено возвращается в реальность. Стоит завязать с самокопанием — такими темпами до Такемичи он дойдёт через месяц.              — А? — пару раз моргает, чтобы сфокусировать взгляд на лице Харучиё, освещённое уличными фонарями и красноватым светом от автомата с напитками, возле которого они стояли; он не обращает никакого внимания на мелко накрапывающий дождь.              — Ты куда? — спокойно повторяет свой вопрос Харучиё, легко улыбаясь. Кажется, его позабавил растерянный вид Майки. — Твой дом в другой стороне.              — Я к Такемичи.              Улыбка, еле заметная, но несомненно настоящая, мигом испаряется с лица Харучиё; на её место возвращается очень знакомая — натянутая, дежурная. Майки видит, как беспокойство в глазах Харучиё резко сменяется равнодушием… или болью? Не успевает понять, потому что Харучиё моментально всё прячет.              — Тебя подвезти? — тон, однако, по-прежнему дружелюбный и в нём угадывается волнение. Харучиё поднимает взгляд на ночное небо, полностью покрытое тьмой, и возвращает его обратно, на лицо Майки: — Будет ливень, а ты без зонта, — он вдруг смотрит куда-то вниз. — И в пижамных штанах.              Майки думает, что Харучиё странный — сложно разгадать, о чём он думает на самом деле, но на это совершенно нет времени. Пока в нём живо желание увидеться с Такемичи, необходимо следовать ему.              — Не нужно, — Майки пихает руки в карманы тонкой куртки, стараясь не представлять, какой предстоит у него путь. — Спасибо, — робко добавляет он, вызывая у того удивление.              Да, Майки очень хотел бы оказаться в тёплом салоне автомобиля, рядом с Харучиё, потому что продрог до костей от холода, пробыв на улице от силы полчаса, но в таком случае не сможет побыть наедине. Со своими демонами в голове.              А с ними он едва справлялся.              — Как хочешь, — Харучиё уходит первым, однако на секунду оборачивается, чтобы сказать: — Если что, я всегда рядом.              От этих слов у Майки в груди разливается что-то тёплое, а на губах невольно расплывается улыбка. Пару минут он продолжает стоять на пустой дороге, наслаждаясь новым чувством и позволяя себе абстрагироваться от всех проблем, и, собравшись с духом, всё-таки двигается с места.              Большего себе Майки позволить не мог. Не сейчас, когда Такемичи, вероятно, трясётся от ужаса у себя дома.              

***

      Ему нравятся прогулки под дождём, но вряд ли это закончится чем-то хорошим; всю дорогу Майки дрожал от холода, кутаясь в тонкую куртку и прячась под капюшоном толстовки. Он не удивится, если завтра сляжет с температурой и будет проклинать самого себя в прошлом за то, что не захватил с собой зонт и не согласился на предложение Харучиё подвезти. Как он и предсказывал, начался сильный ливень, но это было даже на пользу.              Все мысли Майки были сосредоточены только на том, как бы поскорее оказаться на месте и при этом не умереть, случайно поскользнувшись об лужу и разбив себе голову. Демоны тоже утихли — в непогоду им не сильно хотелось высовываться. Поэтому он за всё время, что мучительно долго шёл, ни о чём не думал. И ему нравилось это чувство, когда голова забита лишь обыкновенными переживаниями.              Жаль, что рано или поздно он бы дошёл до своего места назначения. Спустя… час, два? Без понятия. Спустя охренительно долгое время Майки всё-таки оказывается в одном бедном квартале, где жил он; демоны в голове потихоньку начали выбираться из своего укрытия.              Столько лет в нём сдерживалось желание прийти к Такемичи и поговорить, но всё не находились идеальный повод и идеальное место встречи. На деле, повод, конечно был, придумывать не надо, но Майки откладывал их разговор до последнего; вместо этого фантазировал, как и где они бы встретились. Думал, что неплохо бы у храма, где проводились собрания прежней Тосвы, или, быть может, на Филиппинах, о которых Майки когда-то рассказывал ему.              Но сложилось всё так: они поговорят на территории Такемичи, не там, где хотел Майки.              И от одного взгляда на серое непривлекательное двухэтажное здание, где жил Такемичи, становилось не по себе; оно наводило панику, тоску и желание развернуться. Желание сбежать. Сильный ливень и тёмные-тёмные тучи никак не улучшали стоящую атмосферу. Волнение, сдерживаемое в груди, начинает разрастаться в невообразимых размерах, когда Майки наступает подошвой ботинка на осколки разбитого окна и это служит щелчком, катализатором для появления сомнений.              Что, если Такемичи не тот, что прежде?              Что, если Такемичи не желает видеть его?              Уход Такемичи, по правде сказать, был очень болезненным: нет, он ушёл без всяких скандалов и истерик, всё было нормально. Просто одним осенним холодным днём исчез; лично даже не сказал. Попросил сообщить об этом Чифую, а он, в свою очередь, рассказал остальным — Доракену, Мицуе, Хаккаю. И уже после они, наверное, собрались с мыслями и пошли к нему. Новость воспринялась Майки поначалу спокойно. Поначалу.              Уход Такемичи стал точкой невозврата. Уход Такемичи означал, что он переступил все черты дозволенного и опустился на дно. Означал, что Шичиниро подумал бы о нём то же самое, что и Такемичи.              Дух присутствия старшего брата исчез с уходом Такемичи.              И, спустя столько времени, Майки боится, что дух Шиничиро исчез навсегда; что больше никогда не увидит в горящих глазах Такемичи своего старшего брата.              Руки начинают дрожать, когда Майки думает постучаться в дверь — безумно страшно. Он сжимает их в кулаки и прячет обратно в карман, после чего делает пару шагов назад. Прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ощущает, как капли то ли дождя, то ли пота стекают по коже.              Надо собраться.              Он отводит взгляд от двери; натыкается на трепетавшую под порывами ветра полицейскую ленту. А если Такемичи вообще не было дома? Вдруг он в участке или где-нибудь ещё? На него же было совершено нападение; глупо оставлять вот так, без прикрытия. По заколоченному окну сложно что-то сказать — невозможно разглядеть.              Гадать можно целую вечность, поэтому он всё же решается постучать в дверь. Проходит минута, пять минут, но никто не открывает. Майки прислоняется к холодному дереву. Тишина.              Майки хочет ударить себя по лицу. Проделал такой долгий путь и даже не подумал о том, что Такемичи элементарно мог не быть дома. Похоже, что не судьба. Не настал момент, когда им стоит поговорить.              С некоторым разочарованием или же облегчением, он идёт обратно к железной лестнице, погруженный в свои мысли. Им всё равно нужно увидеться, только момент, кажется, упущен; снова решиться на это сможет как минимум через год. А сейчас он готов завалиться в постель — ужасно устал, как морально, так и физически.              Но замирает на последней ступеньке, когда замечает знакомый силуэт в чёрном — он идёт пошатывающейся походкой прямо на него и держит в одной руке пакет с чем-то гремящим. Майки не может сделать вдох — до того, было страшно узнать в этом силуэте Такемичи. Только-только отпустил мысль о том, что им нужно поговорить.              Сердце начинает биться чаще, когда свет одинокого уличного фонаря наконец падает на, несомненно, родные очертания лица.              Такемичи выглядит хуже некуда: такое чувство, что он постарел лет на десять за одну ночь. И самое главное — глаза. В них не было того самого блеска. Они абсолютно пусты и пробирают до неприятных мурашек. Очевидно, что нет никакого смысла у него спрашивать, в порядке ли он.              — Сано Манджиро? — он не узнаёт голос Такемичи, прозвучавший как-то чересчур холодно. Напрягает ещё и то, что он назвал его по настоящему имени, а не привычным «Майки-кун». — Не ожидал тебя увидеть, — хмыкает он и достаёт из пакета бутылку пива.              Майки молча наблюдает за тем, как Такемичи за считанные секунды выпивает залпом весь алкоголь, и вздрагивает, когда бутылка вдребезги разбивается рядом с ним. Да, Такемичи сильно пьян, но Майки всё равно не может уловить в нём хоть что-то знакомое; даже вместо цветастого нелепого свитшота с глупыми надписями, простая однотонная серая толстовка.              Он просто не узнает человека, стоящего перед ним.              Такемичи ещё никогда не смотрел на него с таким ледяным равнодушием, от которого задохнуться хочется на месте.              — Чего ты хотел? — судя по разившему от него запаху, выпил тот прилично, однако язык не заплетался, а тон держался ровным.              — Поговорим? — Майки не подаёт виду, что смутился — испугался — такого Такемичи, и невозмутимо садится на ступеньку, приглашая сесть того рядом.              К счастью, Такемичи не стал упрямиться; возможно, не хотел стоять под дождём. И, даже когда Майки достаёт сигарету из новой пачки с зажигалкой и предлагает одну ему, он не отказывается.              Забавно, насколько они изменились: в бывшей Тосве они даже не думали о том, что через десять лет будут сидеть бок о бок на холодной лестнице и курить сигарету. И будут чувствовать друг друга совершенно чужими.              — Чёрт, — Такемичи давится сигаретным дымом и… улыбается. — А я думал, что при встрече с тобой буду дрожать, как трусливая собачонка.              Майки выдыхает дым, не морщась от его слов. Разумеется, он такое ожидал. Было бы глупо не бояться его после стольких смертей их друзей. После стольких убийств.              — Но это всё из-за алкоголя, — продолжает тот улыбаться. Майки всё молчит, позволяя ему высказать накипевшее. — Хорошо, что мне продал его один старик. По новостям увидел, что я пострадал и наплевал на запрет. Иначе бы я… — Такемичи глубоко затягивается и выдыхает. — На месте умер от страха, если бы увидел тебя в трезвом состоянии.              Он понимает, всё прекрасно понимает, но всё равно больно слышать это. Ожидал чего-то другого, на самом деле, от разговора с ним. Ожидал найти искупление в лице Такемичи.              — Я не тот Такемичи, которого ты помнишь, — докурив сигарету и бросая окурок в лужу, произносит он. — Ты, наверное, подумаешь, что я сошёл с ума, но во мне будто бы живут два человека. Один — смелый, сильный Такемичи, которого все любят, а другой — слабый и никчёмный. Никому ненужный.              Майки знакомо ощущение того, что в нём будто бы существует кто-то ещё: когда им овладевает чёрный импульс, он становится совершенно другим человеком. Беспощадным, жестоким и неуправляемым. В голове лишь одна мысль — всё уничтожить. Но он никогда не думал о том, что Такемичи тоже мог ощущать себя подобным образом.              — Я не замечал, — тихо признаётся Майки.              Такемичи усмехается.              — Скажи, а ты видел во мне хоть что-то, кроме своего брата?              Майки поражает этот вопрос. Приоткрывает рот, чтобы начать возражать, мол нет, конечно, я видел в тебе только Ханагаки Такемичи, своего друга, но замолкает. Неожиданно понимает, что обратил внимание на него только потому, что он напоминал Шиничиро.              — Расслабься, — Такемичи достаёт из пакета ещё одно пиво. — Другой Такемичи, хоть и смелый, но безнадёжно тупой. Я бы сказал — ослеплённый, — зубами открыв крышку, он делает несколько больших глотков.              Странный разговор получается. Даже слишком. Походу, не у одного Майки пострадал рассудок за столько лет. Но пока не доходило до такого, чтобы он говорил о себе в третьем лице.              — Думаешь я спятил? — весело спрашивает Такемичи, толкая его в плечо. — Возможно, — отпивает ещё пива. — Но знаешь, Сано Манджиро, я никогда ещё не был так честен с тобой, как сейчас.              — Что это значит? — Майки достаёт новую сигарету. Нервы начинают сдавать. В груди неприятно сдавливает.              — Я бы ушёл из Тосвы ещё давно. Не пять лет назад, а десять, — одним глотком допивает оставшееся пиво и снова бросает бутылку на асфальт. — Но я держался, — вдруг Такемичи обнимает себя за колени. Равнодушное лицо искажает скорбь. — Ради Чифую.              Это было открытием для Майки. Он и не знал, что эти двое были так близки.              — Чифую понимал меня лучше всех, — голос Такемичи начинает дрожать, как и всё тело. — Наверное, он что-то знал обо мне, не знаю, но… Всё же. Он всегда был рядом.              — Тогда почему ты ушёл? — сил хватает лишь на этот вопрос. Майки не знает, сколько ещё выдержит, хотя прошло, наверное, от силы минут десять. По ощущениям — целая вечность.              — Я держался пять лет ради Чифую, но не выдержал, когда ты убил человека, — Такемичи произносит это настолько тихо, но Майки всё равно слышит каждое его слово. И, Господи, лучше бы пропустил их мимо ушей. Лучше бы они потонули в шуме дождя.              Майки помнит первое убийство. Это был ублюдок, который сбил Эму. Собственными руками он забил его до смерти и… не жалел. Сделал бы это хоть тысячу раз.              Но с первого убийства Майки пошло всё не по той дорожке; Тосва перестала быть прежней. Именно тогда он понял, что решить проблемы можно одним способом: попросту избавиться от её источника. От человека.              Со временем, когда его настигла мощной волной вина, всё же понял, насколько глубоко ошибался. Об этом свидетельствуют тысяча бессонных ночей и кошмаров с участием всех людей, которых он убил.              — Короче… — Такемичи достаёт из пакета очередную бутылку. — У меня осталось одно пиво. Пока я его пью, буду тебя слушать.              В этот момент Майки разучился разговаривать: он понятия не имеет, что теперь ему сказать. Если раньше наивно полагал, что Такемичи выслушает и поймёт, как-то поможет, то сейчас он был абсолютно растерян. И абсолютно разбит.              И хотя он держал на лице каменную маску — в душе творился полнейший хаос. Второй тяжёлый разговор за последние сутки Майки с трудом выдерживает; готов распасться на мелкие частицы прямо на месте. До того хотел исчезнуть. Слова Такемичи неожиданно оказались очень смертоносным оружием. Били сильнее, чем слова Изаны.              — Ну, — Такемичи встаёт со ступеньки и залпом выпивает всю бутылку. Снова разбивает её об асфальт и осколки разлетаются во всё стороны. — Шанс упущен.              Такемичи, запихав руки в карманы толстовки, начинает подниматься по лестнице; Майки может только слышать его тяжёлые шаги и биение собственного сердца. Но вдруг он останавливается на последней ступеньке.              — Я вижу, что ты сейчас вроде как нормальный, — небрежно бросает он. — Но сделай одолжение. Хотя бы ради Чифую. Убей себя. Всем будет лучше.              Слова Такемичи голыми руками добивают в нём желание жить. Не думал он, что способен ещё ощущать такую боль. Но он совершенно прав: будет лучше, если Майки не станет.              Поэтому сидит ещё какое-то время на лестнице, пока не замерзает окончательно, и тяжело поднимается. Нужно всё-таки исполнить просьбу Такемичи. Хоть раз поступить правильно.              Дальнейшие действия происходят будто бы в тумане и на автомате. Разум словно отключился; ноги как-то сами проделывают очередной путь, несмотря на физическую усталость, и приводят Майки к ближайшей заброшенной многоэтажке. Приходит в себя только когда оказывается на крыше.              Ливень успокоился, снова шёл мелкий дождь. Хорошая погода для того, чтобы покончить жизнь самоубийством. Наверное. Майки не знает. На самом деле, он ни разу не пытался себя убить. Тот случай в ванной, когда Изана обнаружил его на кафельной плитке, насмерть пьяного и накаченного таблетками, — это просто стечение обстоятельств. Или же нет. Суть в том, что Майки перебрал тогда, не помнит по какой причине, и всё равно не смог уснуть. Истошные крики мёртвых так и стояли в ушах, сводили с ума. Поэтому решил выпить снотворное — он знал, что у Изаны есть запасы в аптечке — и… как-то не подумал, что нельзя запивать таблетки коньяком. Или подумал.              В любом случае Майки не стал бы убивать себя, находясь в нетрезвом рассудке. Так могут только слабаки. Нужно ясно и чётко ощущать принятое решение. В полной мере вспомнить всё, что натворил. Так просто лишать себя жизни — непростительно для него и для его жертв.              Вот и сейчас он даже не курит, хотя сильно хочет. Просто сидит на краю крыши и подставляет лицо резким порывам ветра. Холодно до жути, но не от дождя: кровь в жилах будто бы застыла за ненадобностью. Вдыхает запах дождливого ночного Токио. Похоже, именно так пахнет приближением смерти: не гнилью собственного разлагающегося тела, а дождём.              Но решиться пока не может. Слабый всё-таки.              Потому что всё не дают ему покоя образы Изаны и Харучиё.              Не может попрощаться с Изаной, с которым расстался на такой грустной и тяжёлой ноте. Не может смириться с тем, что больше никогда не увидит серьёзный, но родной взгляд лиловых глаз, когда Майки что-то натворит. Больше никогда не ощутит тепло его тела, — да, от Изаны веет зимой исключительно, причём самой суровой, но в его объятиях он умудрялся согреться. И больше никогда не услышит тихое ворчание Изаны, когда Майки плохо одевался.              От осознания этого до безумия больно. Рёбра ломаются в крошки, а сердце… От сердца Майки не осталось ни кусочка, кажется. Бьётся лишь его жалкий ошмёток ради Изаны и Харучиё — правда немного у него времени.              Харучиё. О нём думать ещё больнее. Майки так и не узнал, как он жил всё это время и как справлялся; как связался с Изаной и как докатился до такой жизни, что начал употреблять наркотики. Но больнее всего от того, что Майки никогда не ощутит те эмоции, которые появились благодаря тому поцелую с ним; а ведь до сих пор помнит, что у Харучиё сухие бледные губы. И никогда не сможет крепко обнять, вдохнуть его запах. Запах весеннего дождя.              Не даёт покоя и тот факт, что не смог посетить семейную могилу Сано, — но ничего. Совсем скоро Майки встретится с семьёй. Только примут ли они его такого? Плохого, грязного монстра, угробившего столько невинных жизней.              В принципе и не надеется. Особенно, после разговора с Такемичи.              Ещё Майки неожиданно вспоминает о матери. Не о дедушке, не о Шичиниро, а именно о ней. Он её практически не помнит, — она погибла слишком давно, — но как же сейчас хотелось взглянуть на её лицо и прижаться к ней, словно маленький беззащитный ребёнок. Почти ни разу не вспоминал о ней за все годы жизни, а сейчас вдруг захотелось узнать, хотя бы чуть-чуть, что такое материнская любовь.              Смогла бы она спасти безнадёжную душу Майки?              Стал бы Майки таким чудовищем, если бы он рос нормальным ребёнком?              Майки прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Слёзы, кажется, на подходе. Он не плакал-то ни разу даже. Всегда всё держал в себе и сейчас не расплачется. До последнего будет, хотя бы в этом плане, стойким.              Он неуверенно поднимается на ноги, едва ли не теряя равновесие — вау, оказывается так легко сорваться и прервать жизнь, — и встаёт, расправляя руки в стороны. Ветер пронизывает тело до костей, но вместе с тем расползается чувство свободы. Майки скучал по этому чувству: когда в нём ещё горела детская мечта, он стоял на возвышенности, на лестнице храма, перед единомышленниками и наслаждался тем, что их всех объединяет одна цель — создать новую эпоху. Он правда хотел помогать своим близким и всем тем, кто нуждался в защите, но в какой-то момент переборщил с этим. И всех уничтожил.              Эта мысль вдруг вызывает у Майки неконтролируемый приступ смеха: он смеётся так отчаянно и громко, до боли в горле, пока в нём не иссякают силы и в глазах не появляются слёзы.              Твою ж мать.              Майки вытирает рукавом толстовки первые слёзы, но они вдруг начинают литься нескончаемым потоком, который невозможно остановить. Он судорожно сглатывает, пытается сморгнуть их, чтобы взглянуть чётким взглядом на потрясающий вид ночного Токио, но всё плывёт перед глазами. Как нелепо.              Всё, хватит с него слёз.              Кожа неприятно жжётся от порывов ледяного ветра, от мелкого дождя и от солёных следов истерики Майки. Но грудь наполняется твёрдой решимостью. Разум ясен, как никогда прежде.              Очень скоро он избавится от всех страданий.              У Майки нет шанса ни на спасение, ни на что. Он безнадёжен. Смысла нет задерживаться на свете ещё дольше: одним своим существованием отравляет жизнь каждому.              Закрывает глаза. Так, наверное, легче будет сделать шаг в пропасть. Сердце начинает бешено колотиться, словно чувствуя скорую смерть, а всё тело пробивает крупная дрожь. Всё равно страшно.              Но стоит вспомнить последние слова Такемичи, как всё страхи и сомнения исчезают. Его уже не трясёт.              Майки делает шаг вперёд — ожидает ощутить всем телом невесомость и столкновения с асфальтом, но этого не происходит. Внезапно оказывается поваленным на пыльный бетон и зажатым в чьих-то руках.              Открывает глаза и понимает, что до сих пор на крыше заброшки, что до сих пор жив. И от осознания этого Майки начинает злиться: пытается вырваться из невероятно крепкой хватки, брыкается руками и ногами во все стороны в истерике, но всё не выходит. Тот, кто спас Майки, явно не желает выпускать из своих лап.              — Майки! — только сейчас до помутневшего сознания доносится голос Харучиё. В нём слышится панический страх. — Хватит, пожалуйста… — мямлит он Майки, которому не дали лишить себя жизни.              — Пусти, — только это и произносит Майки, продолжая вырываться. В нём осталось так мало жизненных сил для сопротивления, но всё равно пытается. Нужно завершить начатое.              — Прости, — шепчет на ухо Харучиё. — Я не могу тебя отпустить.              Неожиданно Майки чувствует прикосновение иглы на своём бедре и мигом как-то весь обмякает; глаза непроизвольно закрываются и он погружается в тьму.