Неоновое небо

Пять лет назад.

      В объятиях брата на удивление уютно; все плохие мысли, страдания и боль отходят на второй план.              Словно с любимой плюшевой игрушкой, которую всюду таскают с собой дети, Изана весь день возился с Майки: ни на секунду не оставлял одного и ни за что выпускал из крепкой хватки, — боялся уронить, причинить боль, ещё больше ранить.              Все плохие мысли, страдания и боль вовсе исчезают, когда Изана при этом ласково гладит волосы Майки, пропускает светлые пряди через пальцы и убаюкивающе шепчет всё те же слова:              — Они предали тебя, Майки, — проникновенный голос, нежные поглаживания, тёплое дыхание Изаны оказывают невероятное успокаивающее воздействие, как и его родной запах. — Не смогли принять тебя таким, какой ты есть. Поэтому тебе больно.              Поразительный контраст: вчера они едва ли не поубивали друг друга, а сегодня уже спокойно лежали на прохладных шелковистых простынях, скрытые от мира на последнем этаже шикарного небоскрёба, и вместе узнавали новые стороны друг друга. Так, Майки узнал, что у Изаны руки не просто тёплые, а горячие — наверное, потому что брат годами копил в себе всё тепло и ни с кем не делился до этого дня. Ну или просто ему так кажется; чертовски замёрз.              И от этого, мягко говоря, непривычно. От человека, который в первый же день знакомства объявляет тебе войну; который в день этой самой войны, когда ты находишься на грани поражения, внезапно заявляет, что является твоим старшим братом, поэтому возьмёт на себя всю заботу о младшем, — многого ждать не приходиться, на самом деле. Многого ждать не приходиться, потому что забота в представлении этого человека — бесконечные изнурительные тренировки в заброшенном тренажёрном зале на протяжении целого года.              Нормальная братская забота? О чём речь: Изана не допускал ни единой поблажки.              Поэтому Майки заставлял себя вставать в четыре утра и заниматься в зале до изнеможения. Зато не думал о мёртвых.              Поэтому Майки никогда не держал обиду на Изану. Он был благодарен за то, что тот вытащил из ужасного состояния, когда все мысли занимали только Эма, Баджи, Шиничиро. Жаль, что продлилось всё не так долго. До первого убийства.              Да, Изана заботился о Майки в своей манере, но ни разу не проявлял её в нормальном виде; ни об объятиях, ни о поглаживаниях он и думать не мог.              Вероятно, Изаной двигала вина за то, что произошло вчера, или просто Изана за пять лет всё-таки смягчился, а он как-то не замечал, — не важно.              Майки спокойно. Майки уютно в объятиях брата.              — Не позволю им залезть тебе в голову, — в тоне Изане появляются стальные нотки. Он и так презирал друзей Майки за их существование, а после событий вчерашнего дня страшновато даже представить, насколько сильно их ненавидит.              Хотя Доракен, Мицуя, Чифую и Хаккай не виноваты. Они были совершенно правы в том, что Майки ступил с правильной дорожки и выбрал путь хаоса, поэтому не стоит впутывать Такемичи. Стоит отпустить Такемичи.              Это произошло два дня назад. Поначалу новость о Такемичи он принял спокойно, да. После обеда даже созвал собрание, на котором объявил о его уходе, — этому Изана, кстати, заметно обрадовался. И вроде бы всё хорошо, но…              Майки так легко не отпускает.              Вечером того же дня им овладело маниакальное желание найти Такемичи и в живую с ним встретиться, чтобы он взглянул в глаза и лично сказал, что уходит. Не через кого-то, а он сам.              Но о местонахождении Такемичи позаботились заранее. Майки точно не скажет, что ранило больше: сам факт того, что он ушёл из Тосвы, или того, что он, настолько боялся его реакции, что спрятался? Того, что и друзья подозревали о выходке Майки, поэтому тоже боялись за безопасность их общего друга?              Как оказалось, не без оснований. Майки не управлял собственным сознанием и мог натворить нечто непоправимое.              Только Изана возненавидел их не за это.              На следующий день Майки объявил об уходе. Он понял, насколько далеко зашёл, раз его стали бояться даже близкие люди, поэтому не видел смысла оставаться главой Тосвы, если рядом не будет тех, кто был с ним с самого начала.              Изане, разумеется, решение не понравилось. Впервые Майки увидел, как вечно хладнокровный старший брат выходит из себя, и в полном объёме ощутил это на себе. Тоже — не без оснований.              Они вдвоём вчера сорвались и причинили друг другу много боли, но сейчас — они лежали на прохладных простынях, согревались теплом двух тел и убеждали себя в том, что — не монстры.              — Мы проделали тяжёлый путь ради новой эпохи, помнишь? — задумчиво тянет Изана и утыкается кончиком носа в макушку Майки. — Ради Шиничиро. Он бы нами гордился, — переходит на шёпот. — Он бы любил…              И Майки проглатывает каждое слово Изаны. Принимает за абсолютную истину всё, что так сладко нашёптывает Изана. С животным голодом съедает искусную ложь.              Другой правды для него не существует — только эта.              Другая правда слишком разрушительна.              Поэтому, пока он в успокаивающих объятиях брата, — всё хорошо.              Всё хорошо ровно до того момента, пока кто-то не стучит в дверь и не возвращает в реальность.              

***

      

Настоящее время.

      Ощущение тяжести во всём теле и полусонное состояние никак не дают понять Майки, где он находится. Ясно, что не у себя в квартире: он лежал на чём-то очень мягком и удобном. Сказать подобное о его жёстком раскладном диване, — определённо не мог.              С трудом разлепляя плотно сомкнутые веки, Майки пытается сфокусировать взгляд на окружающей обстановке, но безуспешно. Голова гудит, тошнит, всё вокруг размыто и плывёт перед глазами, мысли к чертям спутаны в безобразный комок. Ненадолго прикрывает веки, пытаясь прийти в себя, и тут же внезапно вспоминает, что проснулся от какого-то звука.              В ужасе распахивает глаза, когда слышит жуткий раската грома и уже чётко видит, как комнату светлых пастельных тонов озаряет яркая, ослепительная вспышка молнии. Он инстинктивно прячется под пушистое одеяло, мысленно стараясь унять колотящееся сердце. Всё его существо заполняют только дикая, животная тревога и страх. Ничего больше. В висках бешено бьётся лишь одна мысль: «Хочу к Изане».              Хочу зарыться в тёплые объятия, чтобы учуять родной аромат его геля для душа и услышать размеренное биение его сердца, его ровное дыхание.              Хочу почувствовать безопасность, которую могли дать объятия брата.              Он лежит ещё какое-то время обездвиженный страхом под одеялом, но, когда начинает задыхаться без воздуха и больше не слышатся громовые раскаты, осторожно выглядывает и проверяет обстановку, как самый настоящий ребёнок, испугавшийся монстра в шкафу. Сверканий молний за окном не обнаружил.              Обнаружил, однако, монстра.              В зеркале шкафа-купе, что стоял у противоположной кровати стены, он увидел себя. С чёрными отросшими волосами, слегка влажноватыми от дождя, осунувшимся бледным лицом и опухшими от слёз глазами. На нём та же одежда, в которой он…              Болезненные воспоминания, словно вспышкой молнии, пронзают всё существо Майки и заново воспроизводят в мозгу все слова, все действия, все сцены, которые произошли за последние сутки, заставляя пережить всё по новой.              Как ни странно, Майки сначала посещает стыд. Стыд за то, что у него не получилось избавиться от монстра.              Он беспомощно сжимает край одеяла, не в силах выплеснуть эмоции; эффект того, что ему вколол Харучиё, не желал отпускать тело и сознание. Он едва ли мог ощущать своё тело.              После стыда Майки посещает вина. Не перед теми, кому было бы легче от его смерти, а перед теми, кому всё ещё дорог таким, какой он есть. Изана же столько раз просил не оставлять его, а он снова подвёл.              Майки — ужасный младший брат.              И Харучиё, который спас от прыжка. Не хочется даже думать о том, что он пережил. Невыносимо больно.              Майки — ужасный друг.              И он бы сейчас изводил себя мучительными мыслями, если бы слух не уловил два знакомых, два родных голоса. Внутри вдруг всё холодеет; и Изана, и Харучиё находятся по ту сторону двери. Совсем рядом.              Смысла оттягивать встречу с ними двумя — нет. Необходимо выйти, взглянуть в глаза и показать всем своим видом, что ему жаль. Правда, очень жаль за то, что им пришлось пережить. На большее и не способен: как физически, так и морально. Поэтому, пока он находится под влиянием непонятного вещества, должен попытаться сделать это.              Себя он знает хорошо; когда все эмоции и чувства, которые сейчас в непривычном переизбытке, исчезнут и ничего после себя не оставят, он обязательно закроется, — погрузится в себя глубоко-глубоко и надолго. Пока что-то не заставит выйти из себя, или же — кто-то. Обычно им был Изана.              Практически не контролируя собственное тело, Майки пытается слезть с очень мягкой кровати. Есть чувство, что лежит на огромном батуте, потому что с каждой попыткой подняться тут же проваливается обратно. Но в нём откуда-то появляются силы и упрямство, поэтому всё же, наконец, сползает с кровати, ударяясь локтем об угол тумбы, шипит от сильной боли, но всё же оказывается на полу. Правда, не устояв на ногах, тут же припадает к стене. Он часто-часто дышит, словно спустился с горы, а не с кровати, поэтому позволяет себе немного перевести дух. Здоровье ни к чёрту.              Кое-как Майки всё же доползает — иначе не скажешь — до приоткрытой двери и останавливается. Руки начинают неконтролируемо трястись, а в голове буйным штормом проносятся сомнения, страхи. Стыд и вина воедино слились в нём и приумножились на много раз, — в грудной клетке неприятно сдавливает от их комбинации. Стоило только представить реакцию Изаны.              Но Майки не покажет, насколько плохо ему. Он покажет лишь то, что нужно им — искреннее сожаление.              Собравшись с духом, он с шумом открывает дверь, жмурится от ослепительного освещения белоснежной кухни и мебели, и обращает на себя внимание двух людей.              Когда глаза привыкают к свету, он по очереди смотрит на каждого из них. Сначала на Харучиё, который стоял ближе всех. На первый взгляд — выглядит точно также, как и всегда, но он замечает, что розовые волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, распущены и слегка потрёпаны, а от делового костюма остались только белая рубашка и брюки. Это может означать, что Харучиё, скорее всего, останется здесь на какое-то время, потому что Изана, в отличие от первого, был одет в верхнюю одежду — засунув руки, в карманы любимого чёрного пальто, он стоял у входной деревянной двери с абсолютном нечитаемым выражением лица. Оба взгляда направлены прямо на Майки.              И Майки вдруг чувствует себя самым беспомощным человеком на свете. Ему кажется, что на него смотрят, как на неизлечимо больного, а он ненавидит ощущать себя слабым. Ненавидит показывать свою уязвимость, особенно перед Харучиё, который первый раз видит Майки таким жалким и сломленным; который, вообще-то, ещё и застал его истерику. Это не идёт в сравнение с тем, что видели ранее остальные — конечно, практически вся верхушка застала Майки в том или ином состоянии, но ещё никогда прежде он не показывал себя таким.              Майки видели и накаченного до беспомощного состояния, и практически обнажённого, но в обоих случаях никогда не показывал, что творилось на душе. Да, не просто так запил снотворное большим количеством алкоголя, и да, сидел в углу дивана с убитым взглядом.              Но ещё никогда он не был таким виноватым, пристыжённым и слабым-слабым-слабым. А в глазах никогда не показывал боль и сожаление.              Ему кажется, что они смотрят на него, как на неизлечимо больного, но на деле — это не так. Если в глазах Харучиё читается обыкновенное человеческое сочувствие, то в глазах Изаны — совершенно ничего. Пустота, затягивающая с головой каждого, кто туда заглянет.              Майки непривычно, что Изана стоит совсем рядом и не подходит. Ведёт себя так, словно в первый раз видит и вообще оказался здесь из крайней необходимости.              А Майки может только стоять, прислонившись к дверному проёму, и стараться выражать взглядом одно слово: прости.              — Харучиё, — Изана отводит свой взгляд спустя всего минуту. Одна минута; а Майки, кажется, вся жизнь пролетела перед глазами. — Полагаюсь на тебя, — он легонько хлопает того по плечу и, не оглядываясь, уходит за дверь. Впускает за собой холодный утренний воздух.              Изана ушёл.              Ушёл, не сказав ни единого слова.              Такой реакции он и ожидал. Майки понимает, что заслужил безразличие от Изаны, но всё равно не выдерживает, отчего падает на дубовый паркет. Ощущает, как внутри всё медленно разъедает, будто кислотой, и не оставляет после себя ничего.              Обеспокоенный Харучиё за секунду оказывается рядом, чтобы помочь.              Майки не сопротивляется, когда Харучиё бережно подхватывает его за талию, чтобы понести, как ребёнка, на своих руках до кровати. Не сопротивляется, когда Харучиё начинает стягивать с него влажную одежду. Не сопротивляется, когда Харучиё приоткрывает ему рот, чтобы аккуратно влить воды из бутылки.              Плевать. Он и так достаточно показался слабаком. К тому же, он устал. До такой степени, что готов проспать хоть целую вечность, но…              Какой бы заботой сейчас его не окружал Харучиё, он хотел лишь одного — объятий брата. Небо ещё угрожающе поблёскивало, поэтому в любой момент могли раздаться раскат грома и появиться молния. А сейчас — ему так страшно.              — Тебе что-то нужно? — Майки вздрагивает, когда Харучиё заботливо накрывает его одеялом. После чего встаёт возле кровати и ждёт приказаний. Спрятав руки за спину, он выглядит спокойно, покорно даже. Он смотрит на него, задумываясь, и понимает.              Заменить объятия брата Харучиё не сможет.              Сил хватает лишь на то, чтобы слабо мотнуть головой, — вряд ли тот заметил.              — Хорошо, — замечает и переходит на шёпот. — Отдыхай. Я буду рядом.              И уходит, тихо закрывая за собой дверь и погружая комнату в кромешную тьму. От внимания Майки не ускользает маленькая деталь — панорамные окна, во всю стену, теперь были закрыты. Такими плотными тёмными шторами, что, наверное, свечение ни одной молнии не проскользнёт сквозь них.              Майки вымученно улыбается в подушку. Изана всё-таки позаботился.              

***

      Жарко.              И пахнет чем-то горелым.              Майки откидывает одеяло, в сотый раз за день или ночь, — ему либо слишком холодно, либо слишком жарко, что может означать лишь одно. Он заболел. Да, вовсе не удивительно, потому что последнее время на улицу выходил только когда шёл дождь, и стоял, вообще-то, октябрь месяц, однако всё равно он обижается на свой организм. Болеть Майки не любит, поэтому всеми способами старается скрывать своё состояние.              Но пахло чем-то горелым. Сгореть заживо он точно не хочет.              Поэтому мучительно встаёт с кровати, слегка пошатываясь, и идёт к двери, но вовремя вспоминает, что Харучиё его раздел, и возвращается обратно за одеялом. Ходить без одежды с повышенной температурой — думается, плохая идея.              Выходит из комнаты и морщит нос — глаза слезятся от запаха дыма. Источник возгорания обнаруживает в виде… Харучиё, который стоит перед плиткой и тихо матерится про себя. Это зрелище заставляет Майки остаться на месте: необычно видеть, как один из самых опасных людей Японии не справляется с готовкой. Он даже собрал волосы в пучок и надел хлопчатый фартук. От сюда плохо видно, что Харучиё именно готовит, но, вероятно, это безнадёжно пропало.              Майки пару раз неверяще смаргивает, думая, что у него появились галлюцинации от температуры, но Харучиё с пучком на голове, в фартуке и перед плитой — не исчезает.              Ладно.              Его тело охватывает сильная слабость, поэтому ноги сами ведут его к бежевому кожаному дивану, что стоял неподалёку от кухни, чтобы прилечь. Резко поплохело.              Только, когда Майки обессиленно падает на диван, накрывшись одеялом, Харучиё замечает его присутствие. Слышит, как он начинает возиться с посудой и вскоре, буквально через минуту, — часть комнаты, где был он, погружается в лёгкий полумрак, а сам оказывается рядом. Без фартука, но с пучком.              И этот пучок Майки нравится. Выглядит удобно. У Майки волосы достаточно отросли, чтобы собрать их в такой же вид.              Сквозь пелену перед глазами наблюдает за тем, как Харучиё присаживается рядом и обеспокоенно его оглядывает. Наверное, заметил неважное состояние: тусклая сухая кожа, красные щёки, лихорадочный блеск в глазах. Майки живо представляет, насколько жалко выглядит.              — Сколько я проспал? — голос Майки звучит не менее жалобно.              — Десять часов, — мгновенно отзывается Харучиё. — Сейчас вечер, — поясняет, замечая его замешательство.              О, Майки с трудом ориентировался в сутках при нормальном состоянии, а при таком, когда от боли ломит всё тело, — чудо, что хоть какой-то вопрос смог вымолвить.              — Ты как? — Харучиё подсаживается ближе и Майки улавливает исходящий от него странноватый сладкий запах. Как дико. Может, запах горелого почудился?              — Нормально, — одними губами хрипит Майки и тут же заходится в тяжёлом кашле.              — Можно? — тот осторожно подносит ладонь ко лбу Майки, но не прикасается. Ждёт разрешения.              Майки списывает это на высокую температуру, но… то, как длинные пушистые ресницы Харучиё слегка подрагивают, кажется ему — очаровательным. И то, как старается не отводить взгляд в сторону, и то, как кусает изнутри губу. Смущён.              Майки знает, как выглядит, как пристально смотрит на него, но ничего с собой поделать не может. Им хочется любоваться часами напролёт, изучать черты лица, узнавать реакции.              Он видел Харучиё лишь в двух состояниях. Первое — когда он пугающе равнодушный и холодный, когда каждый мускул, каждая эмоция полностью контролируются им; обычно так вёл себя на работе. И второе — когда он не так уже контролирует свою мимику, когда эмоции сами пробиваются сквозь бесстрастную маску и держать лицо становится либо почти невозможным, либо просто не хочется. Это происходит непроизвольно, редко: как тогда, в баре при встрече со старым знакомым, или когда Майки становится причиной для беспокойства.              И Майки ловит себя на мысли, что ему приятно. Эгоистично, да, но приятно, когда Харучиё не скрывается за маской. Как и сейчас.              Но хочется большего.              Хочется знать, как Харучиё выглядит, когда смеётся? Именно искренне, непринуждённо, не прикрывая ладонью лицо. Как выглядит, когда спит? Может, хмурит брови, может, ресницы также подрагивают.              Майки хочет знать многое о Харучиё. И вряд ли в нём играет болезнь.              Они впервые оказались в спокойной обстановке, когда могут взглянуть в лицо друг друга и увидеть то, что не замечали раньше: не в клубе в окружении хостес, не в тесном баре, не под козырьком магазина, не под дождём, не на крыше заброшенной многоэтажки.              От воспоминания о последнем месте внутри всё болезненно сжимается. Наваждение спадает.              А он, однако, делает успехи — не вспоминал о том случае целых двадцать минут.              — Майки? — возвращает к себе внимание Харучиё, который, должно быть, перепугался его резкой смене настроения. — Я могу прикоснуться?              — Ага, — выдавливает из себя Майки, отводя взгляд в сторону. Харучиё в этот же момент осторожно убирает пальцами мешающие мокрые прядки волос и накрывает ладонью его лоб. От холодного прикосновения тело пробивает крупной дрожью.              Ладонь Харучиё неожиданно оказывает невероятное целительное воздействие — она охлаждает раскалённый лоб Майки, как будто бы снимает боль.              Очень не хочется, чтобы Харучиё убирал свою руку.              — У тебя температура, — мямлит тот, растерянно хлопая пушистыми ресницами. — Очень высокая.              Наверное, Майки впервые видит подобное выражение лица у Харучиё. Поэтому старается запечатлеть этот момент, несмотря на состояние, — настолько он выглядел потерянным.              — Да, — хрипит Майки, наслаждаясь холодом по-прежнему лежащей на лбу ладони. — Умеешь сбивать? — на всякий случай уточняет он. Всё-таки Харучиё выглядит чересчур испуганным.              — Да, я в детстве… — рассеянно отвечает тот, но на последнем слове замолкает. За секунду прячет все эмоции, мастерски натягивая равнодушную маску. — Приходилось. Опыт есть.              Вот и причина, по которой Харучиё так растерялся. Майки моментально всё понимает. Его неожиданно охватывает лёгкая грусть — часто он забывает, что у них есть общее прошлое. Забывает, что не только они вдвоём там были. Но прошлое, однако, покрыто плотной завесой тайны. Он ни черта не помнит, — то ли из-за возраста, то ли из-за того, что психика пыталась выжить, поэтому стёрла ненужное. Поэтому понятия не имеет, что произошло с ней.              — Что с ней? — прямо спрашивает Майки, хмуря брови. Жестоко, но мозг Майки буквально варится в живую, отчего не соображает совершенно, и слова вырываются быстрее, чем успевает подумать.              Впрочем, Харучиё это нисколько не трогает. По крайней мере, внешне никак не показывает.              — Умерла, — произносит без эмоций, лишь сухой факт.              Им не нужно произносить её имя вслух, чтобы понять о ком идёт речь. Сенджу. Его проблемная младшая сестрёнка, которая вечно бегала за ними. Воспоминания о ней крайне смутные, поэтому ничего не ощущает внутри от известия о её смерти.              Спрашивать про обстоятельства, конечно, не будет. Майки не сомневается, что здесь не обошлось без Тосвы. В раннем возрасте умирают именно из-за них.              — Я поищу что-нибудь в аптечке, — Харучиё убирает ладонь и неловко поднимается. Майки на это лишь слабо кивает.              Короткий разговор довольно быстро утомил его, отчего веки начинают тяжелеть, а реальность медленно исчезать. Но он пытается отчаянно цепляться за неё, чтобы не впасть в сон и дождаться Харучиё. Если уснёт — от кошмаров не отделается; при температуре снятся вещи куда страшнее и ненормальнее.              Поэтому принимается вяло разглядывать интерьер: напротив дивана стоял новенький плазменный телевизор, на полу — расстелен винтажный ковёр. Персидский, кажется. Дом создаёт уютное впечатление, несмотря на явно высокую стоимость вещей. До него вдруг начинает доходить, что он понятия не имеет, где вообще находится.              Эти мысли уводят в нежелательные размышления, сопротивляться сну становится всё сложнее.              Он всё же прикрывает веки, глупо убеждая больной мозг, что всего лишь на пару секундочек, и не замечает, как начинает засыпать.              Правда, сном — это не назовёшь. То погружается в бездну, то выплывает из неё на поверхность, — так и происходит с ним последние полчаса. Находясь где-то между реальностями, он не мог понять, что придумало воображение, а что — нет, но в любой из них всегда видел розовый цвет и хватался за это, как за спасательный круг.              — Не волнуйся, я рядом, — доносится как бы издалека успокаивающий голос Харучиё, когда Майки дёргается всем телом от очередного непонятного кошмара и просыпается, наверное, в тысячный раз. — Я рядом… — шепчет он, нежно оглаживая его горячий лоб.              Присутствие Харучиё успокаивает, отгоняет все негативные мысли, спасает от пугающих галлюцинаций. Майки невольно вспоминает Изану, который тоже просидел всю ночь рядом, когда он слёг с температурой, — он тихо ворчал, ругался, припоминал постоянно я же говорил, что нужно теплее одеваться, но всё равно был рядом. Изане чуждо было открытое проявление заботы на тот момент, поэтому Майки даже было забавно наблюдать за тем, как скрывающий своё волнение Изана не переставал гонять бедного Какучё по различным поручениям: «приведи врача, он не дышит», «проверь ещё раз температуру», «сходи в аптеку», «поищи ещё что-нибудь в интернете».              Если Харучиё в детстве не один раз возился с сестрой, поэтому был какой-то определённый опыт, то Изана, который вырос вдали от братьев и сестёр в месте, где каждый сам за себя, переживал этот опыт в первый раз.              Майки, вообще-то, редко болел, но, если такое случалось, то приходилось нелегко. Сейчас он чувствовал себя, как никогда плохо. Возможно, из-за того, что организм пережил сильнейший за всю жизнь стресс, или чего-нибудь ещё, но Майки никак не мог согреться, а кости ломило так, будто бы кто-то невидимый стучал молоточком. Мелко, точечно и невообразимо больно.              — Прошло три часа, а температура не спадает… — Майки улавливает нарастающее в беспокойство в тоне Харучиё, который до этого влил в него какие-то таблетки. Он бы хотел как-то утешить, сказать, мол пустяки, бывало и хуже. Но соврать не получится. Хотя бы потому, что зубы стучат от лютого холода, а лоб вовсе не ощущает — не может сказать, какой он температуры вообще. Может лишь беспомощно глядеть.              — Холодно, — вырывается. Чёрт.              Харучиё снова растеряно хлопает ресницами и нервно кусает нижнюю губу. Кажется, что ему пришла в голову идея, в которой сильно сомневался.              — Сейчас, — он неожиданно начинает расстёгивать пуговицы на рубашке. — Я тебя согрею.              У Майки совершенно нет сил, чтобы о чём-то думать, поэтому бесцельно наблюдает за тем, как Харучиё быстро избавляется от вещей, пока не остаётся в одном нижнем белье. Тот, ни на секунду не сомневаясь, залезает к нему под одеяло, хорошенько накрываясь им, и полностью обнимает его, скрещивая их руки, ноги. Майки поначалу вздрагивает от внезапного холода, но тут же инстинктивно жмётся к источнику тепла, крепко обвивая того за талию. Так близко, что их грудные клетки соприкасаются вплотную и можно услышать бешеное сердцебиение друг друга. Так близко, что он ощущает его рёбра, его вставшие соски.              Наверное, не было крайней необходимости для того, чтобы слиться вот так, воедино, — Майки не находился при смерти, Майки всё ещё в сознании, по сути. Наверное, можно было просто накрыть ещё одним пледом, одеялом, — да как угодно согреть. Но вслух не возражает, напротив.              Мысленно упивается поистине интимной близости, от которой кружится голова и от которой выбивается весь кислород из лёгких. От которой покалывает чем-то незнакомым в кончиках пальцев, заставляя их непроизвольно сжиматься.              Поэтому Майки лишь благодарно утыкается кончиком носа куда-то в шею Харучиё, вдыхает сладковатый запах и часто дышит, не думая о том, какую реакцию вызывает у того. Но Харучиё стоически терпит, позволяет ему ещё плотнее вжиматься к себе, пусть между ними не оставалось ни миллиметра.              В согревающих объятиях Харучиё — хорошо. Совершенно не так, как у Изаны.              Они — разные и смысла сравнивать их никакого; в каждом из них Майки находил что-то своё. Если в объятиях Изаны находил успокоение, утешение, безопасность, то в объятиях Харучиё ещё сложно что-то сказать. Обнимались они, по сути, из крайней необходимости, но Майки мог сказать наверняка: к ним успел привыкнуть.              Неожиданно обоняние Майки улавливает тонкий горький запах горелого. Он запоздало вспоминает из-за чего проснулся.              — Что ты готовил? — хмурится Майки. Харучиё от голоса слегка вздрагивает, видимо, не ожидая того, что он не спит.              — Ничего… — смущённо выдавливает тот. — Хотел тосты сделать, но была лишь плита.              Майки с трудом подавляет смешок. Ситуация, конечно, фантастическая: где ещё можно увидеть, как два опаснейших человека Японии говорили о горелых тостах, лёжа в обнимку? Когда прошедшей ночью один из них спасал другого от самоубийства.              Но его, что странно, сейчас это мало волнует. Он достаточно занимался самоедством, а на него сил никаких точно не осталось.              Майки может позволить себе хотя бы жалкие несколько минут не думать ни о чём. Может позволить себе не вспоминать, кем они являлись в действительности.              Плохое случается с ним постоянно и оно всегда подождёт.              Пока есть возможность — он будет наслаждаться теплом чужого тела.              Пока не очнётся рано утром и не поймёт, что больше никого не обнимает.