Неоновое небо

      Смириться с тем, что Майки проснулся в одиночестве, ещё как-то можно. Смириться с тем, что запах другого человека не желает исчезать, — нет. И с тем, что это вызывает неприятное, скручивающее внутренности, чувство, — тоже нет.              И принятый горячий душ не помогает. Глупо было вовсе надеяться на это; его запах, кажется, впитался в кожу, проник через ткани, отпечатался где-то очень глубоко внутри так, что не вывести ни одним способом.              Он понимает, что запах, вероятно, давно смылся вместе с водой, а, вероятно, вовсе не существовал, но увы. Обоняние всё ещё помнит и не отпускает его. Мерещится во всём доме.              Но Майки готов поклясться, что место, где спал Харучиё, всё ещё хранит едва уловимый сладковатый аромат. Поэтому, недолго оказывая сопротивление непонятному порыву, он возвращается обратно на диван и вдыхает мягкую кожаную обивку, прикрывая глаза. Слабость, что до этого стойко удерживалась организмом, в ту же секунду окутывает чистое тело. Засыпать с мокрыми волосами не хотелось бы, но… кого это вообще волнует.              Когда имеется возможность удерживать в сознании присутствие Харучиё.              Однако, когда Майки просыпается от привычного кошмара с участием всех-всех мертвецов, то сладостное наваждение чего-то воистину приятного бесследно исчезает; заставляет усомниться в том, что оно было вообще. И он снова оказывается жестоко выброшенным в реальность: покрытый холодным потом, с жутко колотящимся сердцем и никогда не исчезающей мигренью.              — Сделай одолжение. Убей себя, — слова Такемичи, кажется, навечно застряли в слуховом проходе. Будут стоять на повторе до тех пор, пока из ушей не польётся мощным струящимся потоком кровь.              Но стоит зацепиться мутным взглядом за прилипший розовый волосок, отчётливо выделяющийся на белом фоне дивана, как вдруг голос Такемичи пропадает, а реальность приобретает цветные оттенки. Реальность, кромешно тёмная, неожиданно разбавляется розовым. И жизнь уже не кажется такой безнадёжной, когда при этом всплывает его лицо. С уникальными чертами, с необычайным оттенком глаз, с пушистыми ресницами и с тёплой улыбкой. Этот образ греет. Вытесняет из головы всё плохое. Проникает глубоко-глубоко, может быть, в сердце — точнее вряд ли скажет — и оседает там.              Образ Харучиё внезапно становится объектом вселенской важности. Потому что всё, о чём или о ком Майки может думать, — это только он.              Харучиё.              Имя, нежное такое, привносит в тревожное сознание Майки умиротворение. Сердцебиение успокаивается, приходит в норму. Головная боль отступает, немного, но хотя бы уже не кажется, что готова раскрошиться на мелкие частички. И глаза начинают различать не только розовые оттенки, но и другие — кажется, время близилось к вечеру, солнце садилось, окрашивая бежевые стены в персиковые цвета.              Погода стоит хорошая. Так, по крайней мере, кажется Майки, у которого появляется острое желание это проверить. Лишь бы не сидеть в четырёх стенах — рано или поздно мысли обо всём нежелательном вернутся. Тогда и образ Харучиё вряд ли спасёт. Полезно узнать, к тому же, где он вообще находится — в первую очередь, интересует возможность покупки сигарет. До него вдруг доходит, что не курил больше суток, а никотиновая зависимость, увы, даёт о себе знать. Озноб, тремор, тошнота — крайне любимый пакет ломки.              И странно, что не тянет к алкоголю. Хотя есть чувство, что всё то, что с ним успело произойти за короткий срок, было пьяным бредом.              Понимая, что постепенно погружается в размышления, Майки решительно встаёт с дивана, чтобы поискать хоть какую-то одежду; гулять обнажённым после едва сошедшей болезни представляется не совсем разумным.              Дом оказывается одноэтажным, небольшим, но весьма уютным. Майки обнаруживает в спальне, в которой первый раз очнулся, сумку с новыми вещами. Удивительно то, что всё вполне по его вкусу: однотонная, с приятной на ощупь тканью, пара футболок, толстовки без надписей, свободные чёрные штаны, пижама была даже и… белая рубашка? Майки берёт её руки и усмехается — в последнее время его гардероб стоял сплошь из тёмных цветов.              Когда он выходит из дома, то не ошибается с дверью. Помнит по-прежнему, откуда уходил Изана.              От имени брата на душе становится тоскливо. Они раньше могли не видеться гораздо дольше, но сейчас всё иначе.              Однако, как только Майки оказывается на улице, в голове остаётся одна-единственная мысль: «Какого, блять, хера».              Ни знакомых серых многоэтажек, ни неоновых огней, ни шума машин и гула людей, ни тяжёлого воздуха, лишь чёртова природа. Майки сразу узнаёт гору Фудзи, которую обычно зрел издалека — из вида панорамных окон небоскрёбов. Сейчас она прямо перед ним. Давит величественностью, оставляя глубокое впечатление.              Но, как ни странно, дышится легче. Обстановка совершенно противоположная оказывает целебное действие. Дух перехватывает настолько, что Майки склонен думать о перерождении, об исцелении и о прочей чепухе.              Правда, эффект спадает ровно в тот момент, когда на глаза попадаются знакомые чёрные костюмы.              — Босс, здравствуйте! — перед ним в уважении склоняются десяток телохранителей, и Майки от этого зрелища лишь устало вздыхает. Наивно было полагать, что его когда-нибудь оставят без присмотра.              — Кто тут главный? — лениво интересуется Майки, спускаясь с деревянного крыльца.              — Я, босс, — оказывается рядом с ним высокий мужчина со шрамом на подбородке.              — Где мы?              — В частном доме у озера Сёдзи, босс.              Майки понимающе хмыкает — в двух часах от Токио, глушь, нет высоких зданий.              Идеально, чтобы держать одновременно на расстоянии и под рукой.              — Магазин поблизости есть? — бесцветным тоном спрашивает Майки.              — В пятнадцати километрах. Что-то нужно купить?              Майки останавливается на тропинке. Впадлу как-то идти до туда, поэтому он поворачивается и смотрит прямо в лицо. От его взгляда, тому становится не по себе.              Мало кто выдерживает с ним зрительный контакт, на самом деле. Всех пугает тьма, которая там хранится.              — Сигареты есть?              — Не курю, босс… — Майки на это легонько выгибает бровь. — Но я найду.              Удовлетворённый ответом, он на это лишь кивает, позволяя уйти, и, тяжело вздыхая, устремляет взгляд на озеро. Неплохо. Было бы замечательно избавиться от лишних глаз, но вряд ли такое возможно. Под страхом смерти наверняка обязаны приглядывать за ним. Поэтому скользит внимательно по водной глади озера, мысленно прокладывая себе дальнейший путь.              Горный ветерок ласкает кожу Майки и играет с чёрными прядями. Он убирает с лица мешающие волосы, мысленно отмечая про себя, что волосы отросли и, наверное, надо бы что-то с этим сделать. Раньше у него уже были длинные волосы, но Изана захотел короткую стрижку — Майки не возражал. Сейчас же…              Майки привык, когда за него всё решает Изана, но что-то подсказывает — придётся учиться жить заново. Возможно, без него.              Мысль о Изане снова режет по сердцу. Как же хочется закурить.              — Держите, босс, — очень кстати к нему подбегает запыхавшийся телохранитель, который передаёт желаемую пачку с зажигалкой. Майки молча принимает и думает пойти дальше по тропинке, вглубь леса, пока не выйдет на автотрассу, однако вовремя замечает деревянную изгородь с лестницей, определённо ведущей к озеру.              Отлично. Появился шанс избавиться от бесячих лишних взглядов.              — Босс… — неуверенно обращается тот. — Вы куда?              — Вниз, — спокойно произносит Майки, прибавляя интонации слегка приказные нотки.– Оставьте меня.              — Но…              — Вы поняли? — Майки оборачивается, одаряя телохранителя убийственным взглядом. Тот лишь сглатывает, послушно кивает и заводит руки за спину. На губах Майки на секунду появляется усмешка, — давненько не пользовался властью.              К счастью, на деревянной площадке у берега озера имелась вполне удобная скамья. Майки устало садится на неё — хотя он проспал много часов, тело всё болело, ломило — и пальцами цепляет сигарету. Курить на голодный желудок, конечно, не здорово, но зависимость погубит быстрее.              Майки затягивается и с облегчением выдыхает дым; ломка потихоньку отступает. И смотреть на спокойную гладь озера, дышать горным воздухом, слушать щебетание птиц и шелестенье листьев деревьев — уже не так противно. Сидеть под небом, постепенно окрасившееся в тёмные оттенки, — тоже.              Без неона, без городского шума и суеты — всё же непривычно. Майки нравится, когда гул машин заглушает ненужные мысли, успокаивает, а светодиодные рекламные щиты слепят глаза. Сейчас же… тихо слишком. В груди мерзким комом разрастается дискомфорт.              Мысли, такие ненужные, начинают потихоньку изъедать клетки мозга.              Харучиё.              По правде, он пугает. Вызывает столько разного, столько всего необъяснимого, отчего на душе становится… странно, беспокойно? Однако было бы ложью сказать, что это не нравится.              Нравится. Ещё как.              Нравится вспоминать, как Харучиё прижимался всем холодным телом, отдавая те крохи тепла, что таились в нём. Это было… осторожно, боязливо, нежно? Это дарило неповторимое ощущение безопасности, комфорта и ещё такого, чего не испытывал в объятиях Изаны.              И Майки, впервые за долгое время, не мучился кошмаром.              Мучился, однако, Харучиё. Майки как-то проснулся среди ночи от беспокойного шевеления и тяжёлого, шумного дыхания, — от чужого кошмара. И, когда увидел хмурое лицо с проступившим потом на лбу, с застывшей гримасой панического страха, то ощутил в себе незнакомое желание — прижать и защитить. Поэтому, совершенно не задумываясь, Майки крепко обнял того за голову, уткнувшись в изгиб шеи, и после, повинуясь внезапному порыву, приложил губы, почти невесомо, к потному лбу Харучиё. Ощутив солоноватый привкус, облизнулся, и начал делать то, что ни с кем и никогда не вздумал бы, — покрывать мелкими поцелуями лоб, затем, поняв, что тот успокаивается, перешёл к кончику носа, щекам и, когда оказался рядом со шрамом, пришёл в себя. Его будто бы током ударило в тот момент.              Это объяснить Майки не в силах.              Просто невыносимо было смотреть на то, как Харучиё страдает от кошмара. Майки это переживал тысячу раз, поэтому никак не мог оставаться в стороне. Да, наверное, целовать было лишним, но только это пришло тогда в голову. Не поддающийся никакому логическому объяснению порыв. Захотел и всё.              Целый час потом он не сомкнул глаз, несмотря на то, что щёки и лоб адски горели, — температура поднялась. Обездвижен был собственным желанием: хочу быть рядом, когда у Харучиё будет кошмар.              Нет, не так.              Хочу быть единственным, кто будет рядом с Харучиё в этот момент.              Майки трясущейся рукой достаёт вторую сигарету из пачки, начиная нервничать от воспоминаний, которых старался избегать весь день. Они поселяли тревогу, сомнения в голове вместе с вопросами по типу: «Помнит ли он? Из-за этого уехал?».              Бред. Харучиё уехал, потому что не может возиться с Майки всю жизнь. Существует личная жизнь. Работа, в конце концов.              Дело вовсе не в этом.              А в том, что Майки, который должен был мучиться угрызениями совести, ступил на очень опасную, ранее им неизведанную, тропу. Майки ощутил потребность в защите кого-то.              Не такая, какая есть по отношению к Изане — он по-своему заботится и оберегает брата. Ценит, как семью.              К Харучиё внутри появились ростки чего-то нового, незнакомого, пугающего. Если не сдержать это разрастающееся нечто в себе, последствия будут разрушающими для обоих. Со своими нездоровыми собственническими замашками и поломанной к чертям психикой, Майки, ну, просто не может быть рядом с кем-то. Люди вокруг него мрут, как мухи. А это нечто залезло под кожу, вызвав внутри неприятное жжение, и норовит всё вылезти обратно наружу. Но Майки держится. Пока что.              Неожиданно Майки чувствует какое-то шевеление возле ног. Взгляд падает вниз: кошка, откуда-то появившаяся, ласково трётся об ноги, ненастойчиво, после чего запрыгивает на скамью, занимая место рядом с ним, и сворачивается в калачик.              Всё это время будто бы не дышит, оказываясь погружённым во вспоминания о том дне, когда на колени нагло уселась трёхцветная кошка.              Господи, сколько прошло времени? Месяц, два? А ведь именно тогда он встретил Харучиё.              Эта мысль заставляет его усмехнуться: сегодня на контакт тянулась кошка уже чёрного цвета. Забавно. Если микэнэко приносят удачу, то куронэко, насколько он помнит, отгоняют от нечистой силы. Впрочем, у каждого суеверия есть обе стороны — что та, что другая могут нести противоположный смысл.              Забавно ещё и то, что у чёрной кошки глаза зелёного цвета. Эта деталь почему-то врезалась в память Майки. Абсолютно бесполезная информация, по сути. О своём друге детства помнит немногим больше.              Майки делает глубокую затяжку — мысли о нём усиливают едва сошедшую головную боль. Поэтому старается отогнать их, переключает внимание на озеро, пытается разглядеть что-то в прозрачной водной поверхности, до тех пор, пока не начинает тошнить от сигареты.              Блять. Не курит — тошнит, курит — тошнит. Организм окончательно свихнулся. Хотя, возможно, стоило поесть.              Майки бросает окурок в урну, подходит к воде, снимает тапки и погружает ноги в воду. Прохладно, но бодрит. Решает постоять так и ни о чём не думать. Тихо, очень тихо. Слышен лишь шум природы и отдыхающих людей на другом берегу.              Он замечает, что на улице уже стемнело, когда появляются противные насекомые, которые, кажется, поставили себе цель не оставить ни одного живого места на его коже — открытых участков было много, потому что вышел в одной чёрной майке, а накинутая сверху белая рубашка слишком большая, отчего постоянно сползала с плеч. Можно пировать на нём.              Возвращаться в тот дом особо не хочется — уверен, что присутствие Харучиё всё ещё будет мерещиться. Тот же чёртов диван напоминает о нём, а это вызывает спазмы в области грудной клетки. Да и не хочется возвращаться в место, где не будет его, потому что понятия не имеет, как скоро увидит. Увидит ли вообще.              Но всё же возвращается, движимый физиологическими потребностями в воде, в пище и в тепле. Казалось бы, плевать на здоровье, недавно пытался… в общем, Изану расстраивать не хочется.              Телохранители не скрывают на лицах облегчения, когда Майки — живой и невредимый — поднимается обратно. Идиоты. Как они смеют смотреть на него так? Забыли, что он их фактический босс? Исключительно самым особенным дозволено смотреть на него подобным образом. Изане и… Харучиё.              Словно чувствуя нарастающее раздражение, они тупят взгляд, но он уже не обращает на них никакого внимания, снова задумываясь о Харучиё, — в миллионный раз, наверное. Конечно, он всегда имел важное значение в жизни Майки, но, если быть откровенным, учитывая то, что долгое время не вспоминал о нём ни разу, удивительно осознать, насколько быстро и легко ворвался в его жизнь, став вторым близким человеком. Заняв место рядом с ним, которое всегда было свободно для него одного. Как недостающий паззл.              Когда Майки заходит в дом, то не замечает, что впускает вместе с собой непрошенного гостя. Кошка с вытянутым вверх хвостом уже чувствует себя, как дома: по-хозяйски, с некоторой придиркой обнюхивает кухню, выглядит настолько царственно, что вводит его в небольшой ступор. Зависнув на пару мгновений, он качает головой, закрывает дверь и проходит к холодильнику. Выгонять кошку — лень, да и компания в тихий вечер не помешает. Одному оставаться хотелось меньше всего.              Последняя мысль улетучивается в тот же момент, когда замечает блокнотный лист, прикреплённый магнитом к дверце холодильника. Вернее, когда замечает аккуратный почерк с всего двумя словами: «Вернусь вечером».              

***

      Это был первый раз на памяти, когда Майки так отчаянно кого-то ждал. Хотя внешне оставался невозмутимым, он под кожей с трудом удерживал рвущееся нетерпение. Пытался поесть; куски зелёного яблока с трудом лезли в горло, кислили язык, обжигали нёбо. Пытался играться с кошкой, но та, получив лакомство в виде консервированной рыбы, утратила всякий интерес к нему; с важным видом вылизывалась на барной стойке, где потом и уснула. Пытался даже написать письмо Изане на листах найденного блокнота, но слова не шли — не в стиле Майки потому что, а в стиле Шиничиро — и в итоге бросил эту затею.              Но ничего из этого не помогло скоротать время ожидания — только и делал, что бросал взгляды на настенные часы и злился. На самого себя, потому что стал похож на одержимого, и на Харучиё, потому что ну, сложно разве было написать примерное время? Хотя Майки прекрасно понимал, что их работа не вписывается в рамки нормального и нельзя было сказать, когда заканчивается их рабочий день.              И Майки приходилось изводить себя мыслями о Харучиё. Слава богу, что люди не чувствуют, когда о них кто-то думает, — тот наверняка охренел бы настолько, что больше бы не подходил.              Ну, невозможно не крутить в голове ту ночь. Момент, когда Майки лежал с открытыми глазами, пялясь в потолок, а рядом кто-то тихо сопел в шею, неосознанно вызывая по всему телу мурашки, покалывающие ощущения, — невозможно забыть.              Пугает ещё и то, что в душевном состоянии образовалось нечто похожее на покой, но он знал, что стабильности придёт конец. Пришёл, вообще-то, после разговора с Такемичи, и это самое странное — должен был ощущать полное опустошение и отрешённость, но чувствует себя, как никогда живым. Спокойно сидит в домике у озера, на диване под пледом и ждёт человека, которого по-настоящему хочет видеть. Хочет видеть так сильно, что если желание не удовлетворится, то дышать не сможет адекватно — боль в грудной клетке не утихнет, а наоборот вырвется от туда и проникнет в каждый сосуд.              Это хуже, чем опустошение. Майки не привык к такому. Себя знает хорошо; рано или поздно все эти странные ощущения, эмоции и чувства исчезнут. Ожидание плохого существует в Майки вместе с зависимостью от сигарет, алкоголя, — ни от того, ни от другого никак не избавиться.              Загнав себя в яму размышлений, он пропускает момент долгожданного появления Харучиё. Потому вздрагивает, когда до слуха доносится его голос:              — Майки? — в нём чувствуется усталость.              С удивлением оборачиваясь на своё имя, выглядит в этот момент так, будто не он мучительно ждал целых два часа приезда Харучиё. Тот застывает у входа, в чём-то усомнившись, но всё же проходит на кухню, чтобы поставить на барную стойку два стаканчика с кофе и бумажные пакеты.              Майки, как в замедленной съёмке, наблюдает за изящными движениями Харучиё: как тот снимает пальто, поправляет распущенные розовые волосы, и аккуратно складывает на высокий деревянный стул; как достаёт из карманов брюк телефон и как держит его тонкой бледной кистью с проступающими венами, что-то там проверяя.              Так и хочется сказать: «Красивый».              Майки не слепой, никогда им не был, чтобы не заметить привлекательную внешность друга. С годами он стал ещё выразительней. Пусть бирюзовый оттенок глаз потух, а кожа приобрела нездоровую бледность. Всё равно красивый. Даже со шрамами, на которые смотреть почему-то было больно.              Но сейчас Харучиё казался красивым по-особенному: он вернулся, явно вымотанный непростой поездкой на машине, и всё равно выглядел идеально; наверняка не прикладывал к этому никаких усилий. Серая водолазка с высоким горлом очень шла ему, выделяя ключицы, как и широкие чёрные штаны из — Майки уверен — мягкой ткани. И это льстит, что безнадёжной тёмной жизнью интересуется такой человек, как он.              Харучиё, не подозревающий о том, что его так бесстыдно разглядывали последние пару минут, отрывается от телефона, откладывает на стойку и только сейчас замечает гостя. Гостью, вернее.              — Откуда здесь… кошка? — и брови хмурит красиво.              Майки, с трудом отрываясь от лица Харучиё, поднимается с дивана и, пытаясь выглядеть непринуждённым, подходит к ним. Встаёт возле кошки и смотрит на неё так, как будто сам не понимает, каким образом животное здесь очутилось.              — Избавиться? — видимо, прочитав его взгляд, серьёзным тоном предлагает Харучиё.              От этого он теряется на несколько секунд. Вопрос, прозвучавший с уст человека с репутацией одного из жесточайших убийц, наталкивает на не самые приятные мысли. Каким образом он думает избавиться от кошки, — думать не хочется.              — Пусть остаётся, — равнодушно заявляет Майки. Не просто так ведь животные потянулись к нему. Кто знает, вдруг кошка будет его единственной компанией в ближайшее время. Если та не сбежит, конечно.              — Хорошо, — Харучиё неожиданно меняется в настроении. — Тогда завтра привезу и ей вкусного, — дружелюбно улыбается, будто бы минутой ранее не он предлагал избавиться от бедного животного.              Но Майки цепляется не за это.              Завтра.              Значит, не только сегодня будет с ним. Осознание этого отдаётся чем-то тёплым внутри.              — Поужинаем? — интересуется Харучиё, доставая тарелки.              На это Майки лишь заторможено кивает, взбираясь на свободный стул без спинки возле барной стойки. Кошка, что сладко спала на её краю, приоткрывает глаза так, чтобы имелась возможность всё видеть.              Она присоединяется к наблюдению Майки за Харучиё, который принимается распаковывать пакеты. В конце концов, их ловят за слежкой: ощутив на себе взгляды, тот отрывается от занятия и на каждого по-разному реагирует. На Майки — быстренько отводит взгляд в сторону, а на кошку… прищуривается с недовольством.              — Что будешь? — принимая беззаботный вид, Харучиё просто продолжает своё занятие. Начинает по очереди раскладывать контейнеры. — Суп, рис, морепродукты? — на секунду поднимает взгляд. — Или это? — из другого пакета достаёт то, что Майки очень давно не ел.              Тайяки.              Ответом служит громкое урчание желудка. Харучиё без лишних вопросов убирает контейнеры обратно в пакет, оставляя тайяки лежать на тарелке. Майки это обескураживает.              — Ты не ел, — спокойно произносит Харучиё, не поднимая на него взгляда.              На самом деле, Майки готов был обороняться. Думал, что снова начнут ругать, как маленького ребёнка, который ничего не съел, — так обычно поступал Изана, когда Майки мог забывать о приёмах пищи в запои. И, честно говоря, не знает, как к этому относиться: с благодарностью за понимание? За то, что не начал отчитывать? Или, быть может, обидеться за то, что не выразил беспокойства?              Сам себя осекает на последней мысли. По-детски. Если бы Харучиё было плевать на него, вряд ли бы стал тратить время, да?              — Майки, — слышится мягкий голос Харучиё, который уже сидел рядом, обхватив руками стакан с кофе; на губах играла лёгкая улыбка, но взгляд по-прежнему направлен не на него. — Ты часто уходишь в себя, — звучит без укора. Просто факт.              Майки давит в себе усмешку, ощущая расползающийся жар на щеках. Это правда, что любит исчезать из реальности, но никогда не знает, как выглядит со стороны. Надеется, что не глупо. Не хочется показаться придурком перед ним.              — Готово? — прокашлявшись, произносит Майки всего одно слово.              — Да, — тут же отзывается Харучиё и передвигает ему сначала кофе, затем тарелку с тайяки. Майки в благодарность кивает.              И мысленно ругает себя за то, что скупится на слова с ним. Разве он ждал столько времени Харучиё, чтобы просто молча любоваться им и кивать головой в ответ на каждую фразу? Но и не знает, по сути, о чём с ним можно говорить.              Хотя у него была парочка вопросов.              Где ты был?              Что делал весь день?              О чём думал?              Как себя чувствовал?              Планирует задать хотя бы один после ужина. Он и правда не ел давно нормально, так что с жадностью набрасывается на тайяки. Съедает за считанные минуты, не оставляя ни крошки.              — Кофе? — учтиво предлагает Харучиё, поднимая одной рукой свой стакан. Майки согласно кивает — не опять, а снова — и делает несколько глотков. Кофе тёплый, остывший, но неплохой. С задачей утолить жажду справляется.              Какое-то время они сидят в полном молчании, попивая кофе. Тишину в доме разбавляет лишь кошачье мурчание. Спокойный тихий вечер, в который совершенно не верится.              Невольно перед глазами всплывает воспоминание из бара в Голден Гай. В тот день шёл дождь, отчего уютнее было в разы. Конечно, до того, как Майки узнал, что Харучиё употребляет.              Майки, подкреплённый вкусной едой и последней мыслью, боком поворачивается к Харучиё, чтобы заново на него посмотреть. Голод немного притуплял аналитические способности Майки, поэтому сейчас может в полной мере изучить собеседника.              Обычно Майки видит людей насквозь. Спокойным взглядом читает их, как открытую книгу, по внешним признакам определяет психическое состояние, пытаясь примерно угадать, что творится у них на душе.              Харучиё сложно прочесть.              Нет, Майки замечает некоторую нервозность, скованность, — он сидит в одной позе, по-прежнему не выпуская стакан из рук, и практически не шевелясь.              Замечает, что он за весь вечер так и не посмотрел в глаза; максимум задерживал взгляд на пару секунд, как бы не давая в них что-то увидеть, что очень досадно. Майки нравится особенный цвет глаз Харучиё, но тот не даёт нормальной возможности им насладиться.              Замечает и то, что Харучиё не перестаёт кидать мимолётные взгляды на телефон. И от этого хуже всего. В голову закрадываются неутешительные мысли. Ждёт от кого-то сообщения, звонка? Вдруг от конкретного человека?              Майки всё замечает, но сопоставить в единую картину — не может. Не может понять, почему он так себя ведёт; очевидно, что нервничает рядом с ним.              И Майки мог бы напрямую спросить, как обычно и делает с людьми, но с Харучиё — другое дело. Он требует особый подход: нужно тщательно подбирать слова, чтобы не нарушить устоявшуюся между ними связь. Связь ощущается хрупкой.              Вокруг Харучиё, кажется, выстроен невидимый щит. Одно неверное слово и оно обернётся против него же.              Но Майки готов рискнуть.              — Хм, — привлекает к себе внимание Майки, нарушая тишину. Кошка перестаёт мурчать; приподнимает ушки, как бы прислушиваясь к разговору. — Спасибо… — с трудом выдавливает из себя слова, застрявшие где-то в горле. Харучиё перестаёт стучать по каменной поверхности стойки. — За еду, — зачем-то уточняет, но тут же даёт себе мысленную пощёчину. Всего один неверный шаг. — За то, что приехал. За… — внезапно замолкает, охваченный осознанием. — За то, что был рядом. Ночью и всегда, — последние слова вылетают на автомате. И Майки отделывает себя не просто пощёчиной, но и фирменным ударом с ноги. Как глупо. Не стоило упоминать об этом.              Каждая секунда молчания со стороны Харучиё отзывается болезненным спазмом в сердце Майки. Заставляет усомниться во всём, что думал о нём, возводя до абсолюта самую нелепую мысль и принимая её за истину. Харучиё вынужден здесь находиться. По приказу Изаны.              Как же хочется закурить. Не думал он, что начнёт так загоняться от разговора с ним.              Но, до того как Майки полностью себя изъест, Харучиё отвечает:              — Разве может быть по-другому? — неожиданно близко наклоняясь, кладёт ладонь на бедро Майки и смотрит из-под пушистых ресниц прямо в глаза.              Майки чувствует, как в шее подскакивает пульс, а в животе что-то скручивается в непонятный комок, всего лишь от одного прикосновения. Его ладонь обжигает сквозь ткань штанов, а чистый взгляд бирюзовых глаз проникает прямо в душу.              Однако не испытывает полного облегчения. От прозвучавших слов Харучиё складывается неоднозначное впечатление: кажется, он задал вопрос не совсем ему.              — У тебя отросли корни… — ещё один выпад. Харучиё, не убирая ладони с бедра, осторожно подбирает пряди волос, накручивая на указательный палец. — Я куплю краску. Можно?              — Ага… — мямлит Майки, нервно сглатывая слюну.              Да, ещё утром в душе Майки мельком взглянул на себя в зеркало и заметил родной светлый цвет. Но, господи, какого чёрта он так странно себя ведёт? Ещё несколько минут назад выглядел уставшим и подавленным, а сейчас так, будто бы успел принять стимуляторы. Эта мысль заставляет Майки обратить внимание на его зрачки. Вроде всё нормально.              Их телесный контакт прерывает звук вибрации телефона.              С Харучиё спадают маски живости и непринуждённости. Очередная странность.              — Извини… — выглядит теперь растерянным, снова прячет взгляд. — Мне нужно ответить.              После чего, схватив телефон, пулей вылетает из дома. Майки, если честно, рад предоставленной возможности побыть наедине.              Реакция Харучиё на выражение благодарности Майки была не такой, какую себе представлял. Нет, конечно, не ожидал того, что он проникнется до слёз. Но она будто бы всадила невидимый укол в его сердце, что самое неприятное — не понятно какого рода.              Но Майки думать об этом не хочет. Интересует больше другое: кто звонил Харучиё?              Разумеется, несложно было не заметить, как он нервно поглядывал на дисплей телефона, явно ожидая звонка. Похоже, всё-таки от конкретного человека. И первым, кто пришёл на ум, был Изана. Но Майки неожиданно вспоминает, что в баре Харучиё получил от кого-то сообщение. С сердечками. Поэтому брат отсеивается сразу.              По сути, совершенно не его дело, с кем разговаривает Харучиё, но желание узнать все подробности возрастает вместе с ниоткуда взявшейся злостью.              Майки хочет, чтобы у Харучиё не было никаких тайн.              Майки хочет, чтобы внимание Харучиё полностью принадлежало только ему.              Щипает себя за руку, сдирая кожицу. Нет, так неправильно. Никто ему ничего не обязан.              Однако всё равно ничего не может с собой поделать, поэтому все четыре минуты — не то чтобы засекал — отсутствия Харучиё сидит, как на иголках, и не знает куда себя деть.              Неосознанно вспоминается, как Изана раньше контролировал круг общения Майки: считал, что встречи с друзьями, плохо влияют на их тренировки, поэтому запрещал видеться с ними. Максимум раз в неделю, а потом — в месяц. Это вызывало в нём естественный протест, непонимание, ощущение того, что жизнь находится в чужих руках.              И сейчас, спустя столько лет, он, кажется, начинает догадываться, почему Изана так поступал.              Майки решительно подавляет в себе проскользнувшую мысль. Всю сознательную жизнь чётко разделял вещи на две категории: моё и чужое. То, что было моим, должно оставаться моим. Игрушки, одежда, друзья. Кенчин учил, что неправильно так рассуждать, и на какое-то время успокоил в нём не самую лучшую часть души. Но редко всё же она себя проявляла. Когда ушёл Такемичи. Со временем, правда, в нём успокоилось абсолютно всё. Застыло.              А теперь, какого-то хера, всё пробуждается обратно. Неужели, когда Харучиё спас тогда на крыше, он переродился? Звучит безумно. Но всё же, если имеется хоть малейшая возможность такого, он постарается всё не испортить. Попытается удержать в себе тёмные порывы. И никогда не показывать чёрный импульс.              Тело охватывает необычайное воодушевление. У него появился ещё один шанс. И приложит все усилия для того, чтобы Харучиё не испугался, открылся и доверился. Чтобы Харучиё оставался рядом.              Поэтому, к моменту, когда Харучиё возвращается в дом, Майки уже не выглядит так, будто спланировал убийство человека, с которым он разговаривал по телефону. Напротив — позволяет кошке играться с прядями чёрных волос, щекоча при этом пушистый живот.              Увиденная картина заставляет Харучиё замереть у входа с телефоном в руках. Майки бегло оглядывает его — на лице поочерёдно смешались шок, непонимание и отвращение. Это вызывает в нём усмешку: похоже, он не особо любил животных.              — О, закончил? — голос Майки звучит непривычно оживлённо. Отрываяясь от кошки, указывает пальцем на свои волосы. — Сделай что-нибудь с волосами. Мешают.              С годами Майки так и не научился ухаживать за ними. Поначалу Изана терпеливо пытался возиться с непослушными волосами, но в итоге забил и стал покупать дорогие профессиональные шампуни специально под капризный тип для не менее капризного обладателя. Поэтому голова Майки не выглядела так, будто пережила ураган. Но… сейчас. После сна с мокрыми волосами, там творится полнейшая катастрофа.              На лице Харучиё промелькнуло что-то похожее на панику, когда оценил масштабы предстоящей работы, но очень скоро вернул себе собранное выражение. Сумел даже выдавить дружелюбную улыбку.              — Конечно, Майки.              Полчаса Харучиё мучился над волосами Майки, однако за всё время не подал ни единого намёка на то, что не справляется с поставленной задачей. Ожидать другого от него Майки не мог — выполняет всё на идеальном уровне. Умудряется сохранить почти всё на голове, превратив катастрофу в небрежный пучок, и при этом вложить нежность. От массирующих движений прохладных пальцев Харучиё, Майки едва ли не растекается жалкой лужицей, готовый довольно замурчать, как рядом спящая кошка.              Майки утверждается в мысли, что просто обязан не потерять Харучиё хотя бы за умелые руки.              — Всё, — устало оповещает Харучиё, вынуждая Майки открыть глаза. Как жаль, что хорошее имеет свойство заканчиваться. — Всё хорошо? — не дожидаясь ответа, на всякий случай уточняет.              — Да, — рассеянно произносит Майки, ощущая на плечах пальцы Харучиё. Тот их не спешил убирать. — Спасибо, — это слово вырывается уже увереннее.              — Рад был помочь, — шепчет тот, по-прежнему держась за плечи. Майки не может видеть его лицо, но уверен, что на бледных щеках появился еле-еле заметный румянец. Желает это проверить, когда Харучиё всё-таки думает убрать руки.              Успевает хотя бы накрыть одну ладонь.              — Майки? — в интонации слышится смятение.              Вместо ответа, он, удерживая своей ладонью его, поворачивается на барном стуле к нему лицом, стукаясь коленями. После чего, глядя прямо в глаза, перемещает ладони с плеча, переплетая их пальцы в замок, и заставляет встать ближе, плотнее. Прямо между ног.              Харучиё не сопротивляется всё это время. С нечитаемым выражением лица наблюдает за действиями Майки.              Это служит немым согласием. Майки подносит их руки, сплетённые в замок, чтобы легонько, практически невесомо прикоснуться губами где-то между костяшек пальцев Харучиё.              — Спасибо, — ещё никогда голос Майки не звучал так искренне, так нежно. Это вызывает у Харучиё массу непонятных эмоций, которые нельзя однозначно трактовать. Понятно, что был в полной растерянности, и не собирался этого как-то скрывать, как обычно делал.              Санзу Харучиё застали врасплох. Из него вытащили что-то, о чём он сам не знал.              Интимность момента прерывается очередным вмешательством со внешнего мира. Майки разочарованно выдыхает, когда Харучиё расплетает их руки и отходит в противоположную сторону, к тумбам, чтобы ответить на звонок. Однако не выходит из дома, как до этого.              — Да? — от случившегося у Харучиё сел голос. Майки давит в себе довольную улыбку; вряд ли кто-то ещё видел его в подобном состоянии. — Что? — его лицо за считанные секунды приобретает необычайную сосредоточенность. И это не может не восхищать. — Не впускайте, вы меня поняли? — делает акцент на последнем слове. Даже Майки становится страшновато от холодного тона Харучиё. Поразительно, как он меняется на работе.              Когда Харучиё заканчивает разговор, то бросает на Майки извиняющийся взгляд.              — Мне нужно срочно уехать… — виноватым тоном поясняет тот. — Я приеду завтра.              — Ладно, — непринуждённо пожимает плечами Майки, прекрасно всё понимая, хотя злится немного на то, что всем от Харучиё что-то нужно.              Но, когда Майки хочет проводить Харучиё до машины, то от злости совершенно ничего не остаётся. Появляется тревога, потому что тот просит оставаться дома.              — Не нужно, — он пытается выдавить из себя искреннюю улыбку, которая бы заставила его послушаться, но интуиция Майки слишком хорошо работает, чтобы не заметить исходящую от него нервозность. — Отдыхай. Ты ещё не выздоровел.              — Что случилось? — Майки сначала спрашивает спокойно. Не хочет давить, но если придётся, то сделает это.              — Ничего… — предложение не даёт закончить, внезапно ворвавшийся в дом человек. Харучиё не старается выглядеть милым, лицо искажается неприкрытым гневом. Холодно цедит: — Ханма, — еле выдерживает тон ровным. — Я ясно дал понять, что поговорим позже, — одаривает ледяным взглядом, но тот не обращает никакого внимания.              Майки переводит слегка удивлённый взгляд на заместителя Кисаки. Они редко виделись и практически не взаимодействовали, в основном, из-за того, что проводником между ними выступил Изана.              — Привет, босс, — Ханма с широкой улыбкой кланяется Майки, после чего окидывает внимательным взглядом. — Давненько не виделись.              — Какой повод? — переходит сразу к делу Майки. Ему очень не нравится факт присутствия Ханмы. Скорее всего, случилось что-то с братом. — С Изаной всё нормально?              — Да, — выдержав небольшую паузу, отвечает Ханма и украдкой смотрит на Харучиё, который, кажется, мысленно представляет, как разрезает его всевозможными способами. — Обычные проблемы, босс. Полиция села на хвост, — снова глядит на Харучиё. — Ничего нового.              — Зачем приехал? — очевидно, что Ханма чего-то не договаривал, но, если с Изаной всё в порядке, переживать сильно не стоит. Такое бы вряд ли утаили.              — Соскучился, босс, — расплываясь в улыбке, произносит Ханма, но на холодный взгляд Майки всё же принимает серьёзное лицо. — Нам с Санзу нужно срочно обсудить рабочие моменты, — полностью поворачивается телом уже к Харучиё. — Псы стали плохо работать. Нюх потеряли даже самые лучшие, представляете?              Глаза Харучиё сверкнули чем-то опасным. Похоже, что он не в восторге от работы с Ханмой. Но Майки думает пока не вмешиваться.              — Если будет что-то серьёзное, обязательно сообщите, — небрежным тоном бросает Майки, но каждый из них понимает серьёзность его слов.              — Ну разумеется, босс, — скалится Ханма и выходит из дома, оставляя их наедине.              — Увидимся, — Майки смягчается в голосе и напоследок нежно сжимает плечо Харучиё. Тот позволяет себе тепло улыбнуться в знак прощания.