Неоновое небо

      — Милый Харучиё, — по коже пробегает знакомый холодок, но он лишь продолжает невозмутимыми движениями вытирать махровым полотенцем чужую кровь с лица Изаны. Дёргается рука, правда, немного, оказываясь в районе губ, на которых застыла слабая, еле заметная усмешка. Изану что-то веселило. Повода, конечно же, не было. По крайней мере, сам Харучиё не видел ничего смешного в сложившейся ситуации: он вынужден сидеть между ног Изаны, оттирая кровь тупого ублюдка, подыхающего по ту сторону двери. Холодная плитка ванной неприятно впивалась в коленные чашечки, а мерзкий отвратительный мозг издевательски подкидывал красными сигналами одно важнейшее правило из прошлого: «Не жди ничего хорошего, когда остаёшься с Изаной наедине».       Собственное ненавистное тело предательски напрягается от изучающих лиловых глаз. Тело всё помнит, что следует после произнесённого вслух настоящего имени.       До похороненной в веществах физической боли, помнит такого Изану. Хотя времени прошло достаточно, избавиться от старых привычек и от реакций организма сложно всё-таки.       — Ты боишься меня, да? — усмешка сходит с лица Изаны. Харучиё останавливается, чтобы взяться за чистый угол полотенца. — Я же обещал тебе, что не обижу, — смуглая рука Изаны касается бледной щеки Харучиё. Контраст между их кожами, должно быть, образуется красивый.       — Нет, не боюсь, — делает паузу, чтобы подумать. Изана не любит поспешные ответы. При этом смотрит прямо в глаза. Изана не любит, когда отвечают не глядя на собеседника. Всё сказанное иначе воспринимается как ложь.       Харучиё знает Изану настолько, что готов предвидеть, как именно тот выдохнет после этого. Как бы попытается не выпустить из себя вздох облегчения, отчего снова усмехнётся, прикусив нижнюю губу.       — Конечно, — так всё и происходит, но… — Конечно, — Изана повторяется, позволяя вырваться наружу очень глубокому, плотно осевшему многолетней пылью в лёгких, облегчению. Ощущается так, будто бы Изана хотел, очень хотел услышать только такой ответ. Другой, даже если бы прозвучал, воспринял бы именно в том виде, в котором сам желал.       Ответ был честным, но всё равно чувствует себя так, будто бы нагло обманывает. Изана — второй человек, который способен распознать ложь Харучиё, поэтому где-то на подсознательном уровне временами подаёт признаки жизни страх быть разоблачённым. И всё же Харучиё действительно не боится Изану. Телом, возможно, да, но никогда разумом. Разум запрограммирован таким образом, что мог бояться лишь одного человека.       Против воли Харучиё настораживается. Куда сильнее обычного, учитывая последние события. Вынужден улавливать такие мелочи, как вдох и выдох. До ужаса потому что боится. Особенно натянутый до пределов после поездки с Ханмой, который нагло пытался расковырять его мозг, при этом не скрывая намерения, Харучиё открыл в себе второе дыхание, вторые органы чувств, которые бы позволили увидеть нечто большее. Увидеть нечто большее получается с трудом из-за атаки навязчивых параноидальных мыслей, которыми обзавёлся, как домашними питомцами.       Изана же не знает, да? Не может знать. Или знает?       Поведение Изаны затрудняет видимость и мыслительную деятельность, без которой мозг и так варился в адовом котле.       Изана нередко вёл себя непредсказуемо — справедливости ради, сам он не телепат, чтобы читать его целиком и полностью, — но в целом все такие заскоки были вполне оправданными и вполне в его диком духе. В последнее время Изана часто контрастировал, как неисправный водопроводный кран, между холодным и тёплым, поэтому со временем, хочешь не хочешь, привыкаешь к любым перепадам температур.       И сейчас Изана решает отдавать тёплым. Как правило, холодный в их отношениях преобладал, так что переключение на резко противоположный вызывает неприятное жжение под кожей. Задумчиво поглаживая большим пальцем щёку Харучиё, уставившись пустым взглядом в зеркало позади, Изана тихо дышит. Дышать себе Харучиё не позволяет вообще — послушно принимая всё, что даёт Изана, прикрывает от усталости глаза.       Со временем Харучиё так и не определился, нравится ему Изана или нет. Привыкнуть можно абсолютно ко всему, а Харучиё страдал таким недугом, что легко обзаводился зависимостью от всего самого неоднозначного. Ну и, по крайней мере, зудящее раздражение под ногтями Изана не вызывал, как прочие.       Проходит, кажется, около двух минут, прежде чем тот окатит привычным холодом:       — Сними с меня рубашку.       Харучиё инстинктивно весь жалко съеживается, когда слышит тот самый тон. Тон, который не предвещает ничего хорошего и требует полного беспрекословного послушания. Пугает, однако, по-прежнему не сам Изана, а поведение, которое что-то за собой скрывает.       Он всё знает. Или нет. Или да.       В ванной становится душно настолько, что на секунду кажется: на улице стоит не прохладный осенний день, а жаркий летний. Но Харучиё не подаёт виду, мастерски скрывая разгорающуюся в груди паранойю. Дрожащими пальцами — тремором страдает он давно, — начинает расстёгивать пуговицы одну за другой, пока, в конце концов, не останавливается у паха. В голове всплывают ненужные вопросы: до какого уровня дошли их отношения? Заострять на этом внимание не желает, проглатывая осевшую лёгким налётом горечь обиды. В общем, не важно, что думает он: если хорошо Майки, хорошо и ему.       — Сними, а не расстегни, — замечает Изана. Харучиё с каменным лицом выполняет приказание. Высвобождает его из белоснежной, запачканной кровью рубашки, аккуратно складывая на бортик ванной, где сидит Изана. Взгляд опускает на пол. Не то чтобы он не видел оголённый торс Изаны, просто… становится очевидным, какие именно слова затем последуют. — Посмотри.       Харучиё устремляет равнодушный взгляд на идеально заживший шрам, что находится в пару сантиметрах от сердца, и не испытывает никаких чувств насчёт этого. Вывести на вину у Изаны не было целью точно, так зачем?       Знает всё он, знает. Снова играет со мной, вот зачем.       — Я тебе никогда не говорил, но ты и сам это знаешь, — издалека начинает Изана, неожиданно смягчаясь в тоне. — Наше доверие… херня полная, но оно существует. Я тебе доверяю, несмотря на то, что ты оставил на мне этот уродливый шрам, — Харучиё напрягается всеми мышцами, не совсем понимая, к чему тот клонит. Изана явно что-то скрывает. — У нас отношения начались несладко, да, но… — Изана цепляет пальцами подбородок Харучиё, заставляя поднять взгляд теперь на лицо. — Мы смогли их наладить. Все факты на лицо, милый Харучиё. Первый факт: ты не вонзил лезвие глубже, чем следовало, после всего что между нами было. Второй факт: ты остаёшься на нашей стороне после того, что сделал он. Третий факт: ты помогаешь мне и ему до сих пор, — он делает паузу, давая удивлённому Харучиё время переварить услышанное. Изана ещё никогда не озвучивал то, о чём они, кажется, мысленно договорились не говорить ни за что и ни при каких обстоятельствах. — В общем, такая штука как доверие у нас должна быть. В самом минимальном значении. Понимаешь?       Харучиё тупо кивает в ответ, хотя ничего не понимает. Предчувствие чего-то очень хренового пускает электрическим током холодную дрожь по всему телу.       — Отлично, — Изана слабо улыбается, достаёт из карманов брюк телефон. — Мне в руки попала одна видеозапись…       Вот оно.       Так он и думал, что Изана просто так не начнёт говорить о доверии, хотя что-то, наподобие здравого смысла, мягко сигнализирует: если бы было всё плохо, вряд ли бы стал говорить об этом в ванной комнате. Возникшая мысль успокаивает. Немного.       Во рту всё пересыхает от мучительного ожидания: Изана возится с телефоном чересчур долго. Нервы, натянутые и перетянутые выше пределов, потихоньку сдают, — последний месяц с лишним психика Харучиё, которая, казалось бы, безвозвратно разрушена, напротив, испытывала серьёзные испытания на прочность. Как и сейчас.       Когда Изана всё-таки показывает дисплей телефона, Харучиё в первые секунды просмотра испытывает невероятные эмоциональные горки: облегчение, шок, смущение, волнение, непонимание, стыд и вина. Вина, вина, вина. Много вины. Её становится так много, что готов задохнуться.       — Поздравляю, — Изана хлопает по плечу. — Майки выбрал тебя.       Харучиё не может оторвать потрясённого взгляда от записи с видеокамеры, где Майки обнимает и целует спящего его.       Его одолевают самые различные чувства: от полного смятения до ненависти к самому себе. Харучиё не заслуживает Майки.       Не способен он чувствовать тоже самое, что и Майки. Если бы мог, то не поступал бы таким образом по отношению к Майки.       Нельзя, нельзя.       Нужно было что-то ответить, пока Изана не покусится на желание сомкнуть пальцы на его шее:       — Тебе показалось, — выдаёт максимально равнодушно.       — Какая интересная реакция, — Изана не больно, но предупреждающе сжимает плечо. — Хотел бы я хоть раз заглянуть к тебе в черепушку и увидеть, о чём ты думаешь… — слова же звучат без какого-либо намёка на угрозу, чисто интерес. — Не расстраивай его, ладно?       Харучиё отвечает улыбкой — не совсем искренней, но естественной. Лучшее, что может сделать в данной ситуации, и, в принципе, что лучше всего у него получается — сделает вид, что всё нормально, натянув на лицо нужную маску. Изана обязательно клюнет. Хотя есть мысль, что состояние Изаны клюнет на что угодно.       — Ладно, у нас много других дел, — сквозит в голосе вековой усталостью, поэтому проглатывает всё-всё. — Начнём с лаборатории.

***

      Душевное устройство Майки — вещь крайне хрупкая, нестабильная, частично безвозвратно поломанная, как и, в принципе, вся психика в целом. За сильной физической оболочкой жалко существует такая вот безобразная непригодность, уничтожающая абсолютно всё, что находится в досягаемой близости. Друзья, к сожалению, попали под необходимую зону раздачи.       А Санзу Харучиё, похоже, невероятно повезло остаться выжившим среди горы трупов. Пестрит теперь до безумия неуместным розовым на месте пепелища, медленно ступает изящными длинными ногами по выжжено-чёрной дороге из тех, кому не повезло совсем, и выглядит совершенно невредимым, если не приглядываться к запачканной кровью одежде, к пустому безжизненному взгляду и к ромбовидным шрамам в уголках губ. Ступает, однако, со всевозможной уверенностью и непоколебимостью к человеку с угольными волосами и идентичной душой, который сидит на человеческих черепах, как на королевском троне, и с бесконечной обречённостью во взгляде ждёт его.       Санзу Харучиё, которому невероятно повезло остаться выжившим среди горы трупов.       Майки нервно выдыхает сигаретный дым, надеясь выпустить из сознания новоиспечённый кошмар, поднимает голову к ноябрьскому вечернему небу и позволяет ледяным каплям дождя охладить распаренную после принятой ванны кожу, и раскалённый от мыслей лоб. Хорошо. Становится чуточку лучше.       Вымотанный после ежедневной двухчасовой пробежки по автотрассе, замёрзший от начавшегося дождя, с лёгкостью вырубился в ванне и едва ли не поджёг деревянный дом, когда с обессиленной руки выпала недокуренная сигарета прямо на белый пушистый коврик. Майки не знает, от чего именно проснулся: от кошмара, в котором он сидел на черепах среди пекла, или от едкого дыма загоревшегося коврика. В любом случае, запах горелого отпечатался на подкорке сознания и не желал уходить, несмотря на то, что целых два часа дом проветривался холодным дождём и озёрным освежающим ветром.       Тревога плотно облепила всё тело Майки и не исчезала вместе с гарью.       То, что было во сне, было недалеко от правды. Не хватало для полной картины пары деталей, но всё обстояло именно так.       Как бы Майки не пытался копаться в глубинках искорёженной памяти, он не мог найти ответ на вопрос: где был Харучиё в то время?       Как Харучиё удалось выжить?       Появился же спустя столько времени, напомнил о себе, когда состояние Майки относительно пришло в норму — ну, в том смысле, что кровь с рук не проливалась давно, — и когда возле Майки практически никого не было. Пришёл именно тогда, когда сам Майки собирался исчезнуть навсегда и покончить с мучениями, чтобы… спасти? Дико, дико.       Откровенно говоря, он безнадёжный во всех смыслах — если спасать, то, возможно, если только вернуться в самое раннее прошлое, быть может, когда был младенцем ещё и придушить. Только такой выход и видит.       Майки бросает окурок в пепельницу, сжимает со всей силы перила террасы, вонзаясь ногтями в дерево, и прикрывает глаза. Один чёртов кошмар способен перекрыть две недели работы над собой и окунуть обратно в море самобичевания.       Старался ведь не поддаваться собственным мыслям все четырнадцать дней, старался подлатать механизмы устройства души с незапущенным случаем, старался стать чуточку лучше для Харучиё. И, вроде бы, всё получалось.        Как ни странно, будни приобрели смутные, неясные, но хоть какие-то очертания, отчего то, что нужно называть жизнью, не казалось совсем уж бессмысленным потоком происходящим с ним вещей, а чем-то иным. Заставляющим совершать действия не потому, что так надо или так просят, а по личным интересам, личным мотивам, личным потребностям и личным желаниям. Слабыми мазками, но все они появлялись в потёмках сознания Майки, окрашивали былое удручённо беспросветное существование, превращая в то, что можно назвать жизнь. С огромной натяжкой, да, и всё же.       Стрелка на счётчике ненависти к себе хотя бы ушла с критической отметки.       И даже чёртово время вернуло себе измерение.       21:21.       Майки не знает, каким охеренно-странным образом так получалось, что именно в это время Харучиё всегда был рядом. В смысле, именно это число показывал светящийся синим в мягком полумраке кухни циферблат. И не важно, что тот приезжал каждый раз по-разному — либо до девяти, либо после, — но какая-то штука на подкорке сознания заставляла его обращать внимание на то, который был час и минута. И это всё из-за слов Харучиё, который после того как уехал с Ханмой весь следующий вечер находился в состоянии глубокой задумчивости.       — О, сейчас 21:21, — заметил Харучиё, уставившись нечитаемым взглядом на дисплей телефона. — Мне нравится такое сочетание.       Тогда Майки про себя подумал, есть ли вообще разница в том, какое число показывает телефон или какое указывает стрелка настенных часов, — однако, неосознанно стал снова ощущать на себе течение времени в полной мере.       Уже целых две недели, четырнадцать дней, каждый вечер, когда короткая стрелка оказывалась в районе между цифрой восемь и девять, приезжал Харучиё со свежим, правда остывшим кофе — похоже, место, где оно продавалось, находилось не так близко, — и какой-либо едой в шуршащем бумажном пакете, что обязательно привлекало с улицы чёрную кошку. Как только Харучиё снимал верхнюю одежду, то обязательно шёл в ванную, чтобы помыть руки. Это занимало одну минуту и сорок секунд; Майки зачем-то засёк. И после такого небольшого ритуала они садились за барную стойку, чтобы выпить кофе и поужинать в полном молчании. И именно тогда взгляд Майки цеплялся за циферблат холодильника, который показывал привычное число.       21:21.       В общем, спонтанное появление Харучиё в его жизни самым неожиданным образом привнесло стабильность и нечто, похожее на нормальность. В том плане, что не приходится заставлять себя вставать с постели, потому что появился смысл.       Ждать, когда приедет он.       Чтобы спастись от назойливого роя самых-самых разных мыслей, невольно начинаешь приспосабливаться к какому-то распорядку дня: контрастный душ после пробуждения, пробежка по лесу до изнеможения, плотный приём пищи в кафе у дороги, и, напоследок, часовое лежание в горячей ванне, чтобы максимально снять с себя скопившуюся усталость.       Как правило, сил на самокопание не оставалось, он отвёл для этого занятия время: ночью, когда Харучиё уезжал к одиннадцати часам, Майки шёл на ночную прогулку по окрестностям озера и возвращался опустошенный обратно, когда небо начинало светать и появлялись первые туристы. Под бьющий в глаза рассвет обессиленный заваливался спать. Время при таком распорядке пролетало незаметно — дожидаться, когда стрелка часов переместится с цифры семь на восемь, стало не так мучительно.       Существует, конечно, прекрасно известный и часто практикуемый в прошлом Майки способ забыть о времени, но появилось откуда-то чёртово убеждение о том, что нужно перестать пить. Потому что Харучиё вряд ли будет приятно встречать пьяное бездыханное тело Майки. Если Изана и Какучё привыкли, потому перед ними не стыдно, то Харучиё ещё ни разу не заставал Майки в подобном состоянии. В разбитом и сломленном — да, но в унизительно пьяном — нет. Это другое.       По сути, в нём и надобность как-то отпала: бессонница с кошмарами отступили, а временами — почти всегда после встреч с Харучиё — он ощущал непонятный прилив сил, проходящий током по всему телу прямо к головному мозгу, похожий на действие то ли алкоголя, то ли наркотиков, но отвечать за собственные ощущения в полной мере по-прежнему не мог. Вполне естественно, что организм подустал перестраиваться под новые условия, вот и стал выдавать сбои.       Впрочем, хрупкая стабильность грозила ожидаемо порушиться, как с трудом выстроенный карточный домик. Так сказать, разочарован, но не удивлён. Психика, к сожалению, так устроена: если кажется, что всё более-менее нормально, то скоро всё будет очень-очень хреново.       Мысли Майки менялись каждый божий день, перескакивали с одной на совершенно противоположную, — как всегда и бывало. Но неизменным оставалось желание сохранить уют тихих вечеров на кухне, когда они только и делали, что пили кофе, молчали, перекидываясь редкими фразами, и просто смотрели друг на друга. Были просто рядом.       Майки обрёл смысл не только в том, чтобы дожидаться его, а в том, чтобы находиться рядом с ним каждый вечер.       Всё и правда начиналось нормально — Харучиё неизменно приезжал, как по графику, выглядел вымученным, но естественным, однако Майки запоздало прислушался к тревожным звоночкам.       Прошло около недели, прежде чем до Майки дошло: Харучиё видел в нём босса.       Властную фигуру.       Если не короля.       Любая фраза Майки воспринималась им, как приказ, который необходимо исполнить, а любимой фразой Харучиё было: «Могу ли я?».       — Могу ли я выключить основной свет?       — Могу ли я чем-то помочь тебе?       — Могу ли я привезти тебе что-нибудь завтра?       Каждое действие согласовывалось с Майки, но это… не раздражало. Было тоскливо. Однако он решил принять условия Харучиё и, не меняя кардинально их, вёл с ним игру «босс — подчинённый». Так, старался придумывать какое-нибудь мелочное поручение, лишь бы тот продолжал приезжать.       — Привези мне тайяки из булочной. Возле бывшей квартиры продают. И купи именно в девять утра, свежие будут.       Но параллельно с основной игрой вёл и другую. Где Харучиё играл главную роль. Потому что Майки также уверен и в том, что в их отношениях имеет место быть не только беспрекословное подчинение, но и нечто другое, выходящее за привычные рамки.       Из каждой встречи, проведённой в молчании, Майки старался выжать максимум пользы. Пристально наблюдал за ним, обращал внимание на любые вещи, запоминал каждую редкую фразу, потом крутил часами её на пролёт в голове, выискивая в ней потаённый смысл.       Большую ценность приносили обыкновенные вопросы, по типу бытовых. Майки задавал их только два раза за встречу — на один больше уже перебор — и тщательно подходил к ним. Составлял их так, чтобы тот не мог сказать: «Мне без разницы, а как тебе лучше?». Ему важно было, чтобы Харучиё говорил от себя и про себя, потому что он первое время отвечал так, как бы ответил сам Майки. Где-то на пятом вопросе, удивление тому, насколько у них совпадают вкусы в еде сменилось осознанием — Харучиё, на самом деле, знал Майки пугающе досконально.       Думать о том, какие психологические уловки Харучиё успел на нём использовать, не очень-то хотелось — скорее всего, в ход шло совершенно другое, не совсем нормальное — но выудить из него информацию как-то нужно.       Лучшим средством в таких случаях была обыкновенная настойчивость вкупе с наглостью. Майки заставил отвечать Харучиё честно на поставленные вопросы, когда однажды внезапно сократил между их лицами расстояние, почти невесомо поддел пальцем выбившуюся розовую прядь и выдал: «Правда? А я ненавижу сыр». Тогда у Харучиё застыло настолько забавное растерянное выражение, что Майки еле сдержал улыбку; ведь несколькими минутами ранее сказал, что просто обожает сыр, и тот согласился, хотя во взгляде промелькнуло сомнение. Когда Харучиё всё-таки понял, что Майки хотел вывести его на чистую воду, то смутился и спрятал взгляд. После этого случая у них стали отличаться ответы, хотя бы ненамного.       Но Майки применил на Харучиё подобное средство всего один раз. Не хотелось отчего-то давить, заставлять делать того что-то: кажется, когда Майки попросил Харучиё привести волосы в порядок, после чего схватил за руку, было немного перебором. Потому что он с того дня старался избегать каких-либо физических контактов с Майки, а лицо выдавало напряжённость.       Если бы не одна ситуация, Майки бы серьёзно изъел себя всякими мыслями о том, что неприятен, противен, ненавистен для Харучиё.       Стоял выходной день, воскресенье, когда Харучиё приехал с большим пакетом. Кошка, что для Майки на самом деле оказалась худшей компанией — по натуре очень своевольная и независимая появлялась только под вечер — из любопытства полезла в огромный полиэтиленовый пакет и, к собственному несчастью, обнаружила целый набор шампуней: от блох, от паразитов, для блеска шерсти и всякие-всякие.       — Это что? — нахмурился Майки.       — Её нужно помыть, — с отвращением посмотрев на ничего неподозревающую кошку, ответил Харучиё. — Мне неприятно, что она спит на барной стойке.       Майки лишь пожал плечами в ответ. Ему как-то всё равно было, что животное шляется где-то весь день, собирает грязь, а затем укладывается именно там, где они ужинали. Но, кажется, чаша терпения Харучиё, который всю неделю одаривал её убийственным взглядом, доходила до краёв, и он не выдержал. Догадавшись, что Харучиё не прогонял кошку именно из-за Майки, который ничего не говорил на этот счёт, всё-таки предложил помощь.       Идея помыть кошку оставила неоднозначное впечатление на Майки. Харучиё, который казался по натуре продуманным и организованным, совсем не подготовился к событию.       Ни Майки, ни Харучиё понятия не имели, что кошки боятся шума воды, поэтому могут отреагировать не совсем мило и проявить дьявольскую сущность. У них не было ни перчаток, ничего, что бы их спасло от гнева разъярённой кошки, которую Харучиё едва ли не задушил. Но Майки успел вовремя вмешаться — убийство животного вряд ли поспособствует налаживанию их взаимоотношений, а пока хотелось обойтись без крови — вцепившись в глубоко зарытые в памяти советы Баджи по уходу за кошками, выключил воду и начал успокаивать кошку неуклюжими поглаживаниями.       В конце концов, без крови не обошлось. Их руки превратились в настоящее месиво. Как человек с богатым боевым опытом, Майки ещё никогда не получал такие увечья. Плюс одна причина в копилку причин ненавидеть кошку для Харучиё.       И всё-таки, какие бы не возникли сложности, ему пришлась по душе идея Харучиё помыть кошку. Не потому, что та едва ли не вскрыла им вены своими острыми коготками, а потому, что они провели больше времени вместе. Полчаса потратили на то, чтобы обработать царапины.       Пальцы Харучиё — тонкие, холодные и аккуратные — приятно касались горящей от ран кожи, охлаждали и оставляли мурашки. На какую-то долю секунды остановились на внутренней стороне ладони — обрабатывать там было, по сути, нечего, — и сердце Майки, кажется, замерло тоже. В том месте, где осторожно прикасались его подушечки пальцев, очень-очень щекотало, и он отчаянно боролся с желанием перехватить пальцы Харучиё, чтобы спрятать в собственную ладонь, но предпочёл наблюдать. В зале стоял привычный лёгкий полумрак — тот любил выключать основной свет, оставляя лишь светильники, — и длинные ресницы Харучиё создавали завораживающие тени на слегка покрасневших щеках.       Харучиё выглядел невероятно в тот момент — Майки реально почудилось, что время, наконец-то, замедлилось — опустив взгляд, о чём-то снова задумался, прикусил нижнюю губу, и, если ему не показалось, боролся с каким-то желанием. С каким — для Майки так осталось загадкой. Потому что Харучиё резко — чересчур резко — отдёрнул руку и поднялся. Проговорил что-то про срочное дело и уехал.       Тот случай устаканил, грозившуюся распасться на мелкие частицы стабильность, но ненадолго.       Начало ноября — Майки различает теперь и месяца тоже, — выдалось тяжёлым для Харучиё. Стояла пасмурная тоскливая погода, было жутко холодно, постоянно лил дождь, — и всё это очень точно отражало его настроение. На вопросы отвечать стал вяло, лицо поникшее, уставшее, под глазами основались тёмные, как раньше у Майки, синяки, а кожа бледнее обычного. От него веяло жутким холодом и Майки подозревал, что у того происходит что-то по-настоящему мощное в душе. Он перестал смотреть — не то, чтобы в глаза, а вообще. Будто бы и не замечал вовсе с кем был и зачем.       Майки не находил себе места, когда видел отстранённый вид Харучиё, но делало невыносимым ситуацию то, что у них, по сути, существовало негласное правило: не говорить о том, что происходит внутри, о том, что отравляет существование, о том, что у них существуют проблемы. Их отношения не на таком уровне, вряд ли будут — Майки Изане-то редко открывал душу, — но просто наблюдать дальше он не мог. Тревожность достигла своего пика вчера, когда Харучиё потерял сознание, закрывшись в ванной. Вид бледного, валяющегося на холодной плитке Харучиё и послужил причиной кошмара. Кошмаров не было почти две недели.       Майки даже не заметил в какой момент Харучиё стало плохо. Весь день очень сильно себя винил — люди по-прежнему страдают рядом с ним, — и много-много, бесконечно долго, думал.       За две недели наблюдения собрав достаточную информацию о нём, Майки пришёл к первому, самому очевидному, выводу — Харучиё практически не ест ничего, кроме тостов. Прямо совсем. И то редко. Так что ел, в основном, сам Майки. Не удивительно, что истощение однажды настигло его.       Второй, не самый очевидный вывод, Харучиё чувствует себя не совсем уютно в доме. Постоянно куда-то оглядывается и, кажется, что хочет покинуть его, как можно скорее.       Несложно было догадаться, что делать в подобном случае, но Майки будучи по натуре не проявлющим в открытую нормальную человеческую заботу не мог прямо сказать Харучиё: «Я вижу ты почти не ешь. Может быть, я тебя свожу куда-нибудь?».       Вместо этого Майки, натянув на лицо максимально безразличное выражение лица, кутается плотнее в чёрную куртку, закуривает новую сигарету и абсолютно непоколебимо спускается с террасы, как только издалека замечает знакомые фары. После садится невозмутимо в машину, чтобы не предложить, нет, а приказать:       — Отвези меня в кафе у дороги. Составишь мне компанию.