Неоновое небо

      Майки впервые оказался в настолько комфортном салоне автомобиля. И отдающая мягкой прохладой кожаная обивка сидений, и витающий ненавязчивый сладковатый аромат Харучиё, смешанный с антисептиком или чем-то вроде того, и слабоватый дым от ещё не остывшего кофе, и затонированные стёкла, несомненно, наилучшего качества, о которые глухо стучит дождь. Каждая мелочь пропитана уютом и невероятной заботой — это он мог сказать наверняка. Невооружённым глазом можно заметить, когда к какой-либо вещи относятся с любовью.       С любовью Майки относился и к Бабу.       Сейчас же байк, словно забытая загнанная лошадь, к которой никогда не притронутся, пылится в гараже Изаны. Вроде бы. Прошло слишком много времени с момента, когда последний раз ощущал под собой родное тепло, слышал родной звук, прикасался к родному металлу.       Моральное право прикасаться к Бабу Майки утратил безвозвратно.       — Может, выпьешь кофе, чтобы согреться? — во второй раз предлагает Харучиё, который пытается звучать максимально беззаботно, но лишь пытается. Майки улавливает витающее в воздухе беспокойство, которое грозит появиться и у него самого, если тот продолжит кусать без того истерзанную нижнюю губу и постукивать своими костлявыми пальцами по рулю.       — От кофе меня клонит в сон, — признаётся Майки, с трудом отстраняясь от прохладного окна. Проводя ладонью по лицу, он думает, что так сумеет отогнать сонливое состояние, но, чёрт, у Харучиё в машине оказалось по-настоящему комфортно. Не думал он, что станет ощущать себя хотя бы нормально в машине; этому транспорту предпочитал метро или собственные ноги. Обычно его укачивает и, чтобы справиться с неприятным чувством, проваливался в сон. Но сейчас другое — спать хотелось, потому что было до жути приятно.       Однако, засыпать в машине человека, которого, по сути, сам пригласил на ужин даже для Майки кажется несправедливым, но совсем чуть-чуть.       И какая-то забытая часть души бессовестно напоминает о нём.       О Кенчине, который постоянно ворчал на Майки за «раздражающую способность засыпать где угодно, когда угодно и с кем угодно». Последнее — неправда же. Майки засыпал только с теми, с кем чувствовал себя в безопасности.       И всё-таки вспоминается другое.       — Майки, хочешь дружеский совет? — равнодушно интересуется тот, наперёд зная ответ.       — Не-а, — весело тянет Майки, развалившись на свежескошенной траве, но всё же легонько поворачивает голову к Доракену, чей вид у него всегда вызывает неподдельное восхищение: сильный, умный и высокий. Завидно до жути, но его мнением интересуется больше, чем собственным.       Тот хмыкает, замечая еле заметный блеск в тёмных глазах, и переводит взгляд на нежновато-розовое небо. Летний закат.       — Если ты хочешь проявить заботу к человеку, который тебе дорог, — с философским видом начинает тот. — То перестань хотя бы набрасываться на каждого, кто заведёт с ним разговор, — вдруг грозно уставляется, как какой-нибудь строгий учитель. — Знаешь, это может быть знакомый со школы, с работы там. Ну, просто чувак, который не ставит целью забрать у тебя всё.       — Скучно, — разочарованно выдаёт Майки, показательно отворачиваясь от друга. Он всё равно будет придерживаться твёрдого убеждения о том, что за своё нужно биться. По-другому никак.       — Я серьёзно, Майки, — устало выдыхает Доракен, усаживаясь рядом. — О близких можно заботиться по-другому.       — И как?       — Для начала… — снова принимает этот тупой учительский тон. — Можно не засыпать в кафе, в которое сам же позвал. Или в любом другом месте, где проводишь с ним время, — неожиданно опускает голову и чему-то усмехается. — Реально, Майки. Я бы никогда не пошёл с тобой на свидание, если бы был девчонкой. Ты же всё, блять, проспишь.       — Отвали, — отчего-то смущается Майки. Мысль занятная, интересная, но слышится с уст Кенчина всё как-то не очень. Неужели настолько плох? Считал так-то себя лучшим во всех смыслах. Этот совет стоит закинуть на дальнюю полку. Мало ли, вдруг пригодится.       — Ты умеешь заботиться, но умерь свой пыл, что ли. Твоя ревность… просто пиздец, — а это уже лишнее. Кенчина слушать он любил, но когда тот начинает откровенно издеваться, это злит.       — Я понял, — недовольно вздыхает Майки. — Завали.       — Что? — насмехается Доракен. — Непобедимый Майки признаёт поражение в любовных делах?       — Что? — передразнивает Майки и поднимается с травы, готовясь нанести удар прямо по твёрдому лбу с целью выбить из черепушки подобные мысли о нём. — Молчал бы. Я слышал, что Эма собирается на свидание.       — С чего ты взял, что мне это интересно? — ловко обороняется Доракен от кулака, но уж точно не от слов. — И что за идиот решил пойти на свидание с сестрой самого Майки? Тебя это не волнует?       — Я же не буду ей запрещать, — довольно ухмыляется Майки. — Или стоит? А, Кенчин?       — Я не буду больше давать тебе дружеских советов, придурок, — скрывая улыбку, цедит тот.       — Знаю, что будешь.       Майки невольно притрагивается рукой к шее. Там, где навечно выбита его татуировка. Как странно — почему ничего не болит? Почему не вызывает хоть какой-то отклик?       Лишь поселяется в сердце тёплая грусть. Такая, которая появляется по дням из прошлого, что вернуть невозможно или которая появляется из-за долгой разлуки. Но всё обстояло не так — разлука возникла не в силу жизненных обстоятельств.       Он убил его.       И чувствует себя так, словно не было этого. Он помнил моменты почти всех своих убийств, только не его. Возможно, со временем стало вериться, что не он убил собственного друга, а тот просто далеко-далеко находится, или возможно, психика окончательно поломалась, раз всё так происходит. Майки и взаправду, будто бы находится в странном дурмане, который преподносит ситуацию в светлых оттенках.       — Как себя чувствуешь? — вот только его голос не позволяет увязнуть в подозрительном водовороте мыслей. Его голос хрипловатый, нежный, с нотками очевидного беспокойства.       И снова крутится всё вокруг Майки. Не этого добивался он.       — Я в норме, — приходя в себя, он понимает, что до сих пор держит ладонь на татуировке и тут же её убирает в карман куртки. Жест не остаётся незамеченным Харучиё, который украдкой на него поглядывал. — Задумался о прошлом.       Харучиё рефлекторно кусает нижнюю губу, но, как бы опомнившись, перестаёт это делать. Привычное явление, когда тот в присутствии Майки пытается скрыть любые свои повадки. Хоть что-то, что может наталкивать на какие-то выводы.       Майки знает, что Харучиё тоже знает: каждое слово и каждое действие замечается, анализируется.       — От тебя пахнет гарью, — неожиданно подмечает тот, вводя Майки и в смущение, и в замешательство. Не думал, что до сих пор запах остался. — Что-то случилось?       — Я просто заснул с сигаретой в руках, — медленно отвечает Майки, внимательно наблюдая за реакцией Харучиё.       — Проблемы со сном?       Майки чувствует себя так, словно попал на допрос. Или на приём к врачу, который выстраивает у себя в голове логические цепочки и делает для себя какие-то выводы, исходя из ответа пациента. Сам же так и поступал с ним.       — Кошмары, — и всё же не желает уступать. Он не видит ничего плохого в том, что тот интересуется. Пусть спрашивает что угодно. Главное, чтобы видел — когда кто-то с честностью и готовностью отвечает на вопросы, то необходимо последовать примеру. Совсем чуть-чуть, но намекает, что ждёт подобной отдачи и от Харучиё.       Тот, кажется, понимает намерения Майки, который за последние две недели неожиданно стал открытым: старался отвечать абсолютно на каждый вопрос, на каждую реплику полноценным предложением. Харучиё не дурак, чтобы не понять, когда кто-то пытается наладить контакт, залезть в душу.       — И у меня, — тихо, но твёрдо произносит Харучиё. Честно, Майки думал, что он промолчит и не надеялся услышать хоть какой-то ответ. Не то чтобы такой. Короткий, но самый важный.       Харучиё впервые сказал что-то о себе. О своём самочувствии.       Труды Майки не прошли впустую, но настаивать на большем не станет: задержит лишь на красивом профиле взгляд, который тот обязательно почувствует, и отвернётся обратно к окну, за которым пролетают тёмные-тёмные пятна леса, размываемые сильным напором дождя.       Как же уютно.       Причина, по которой то самое кафе у дороги запало в душу, была и в уютности места — тоже. Вряд ли, в принципе, можно назвать обыкновенную палатку из обыкновенного прозрачного полиэтилена — кафе, но там всё же было намного лучше, чем в самых лучших заведениях Токио. Наверное, дело в приветливых владельцах, которые держат своё детище в полной чистоте, вкладывая максимум заботы в него и во всех посетителей, которые останавливаются после двухчасовой дороги до озера, или, может быть, дело в деталях незамороченного, какого-то домашнего интерьера: в жёлтых круглых гирляндах, в ухоженных столиках и стульях тёплого оттенка дерева с вязаными накидками. В любом случае, Майки чувствовал себя хорошо, когда возвращался сюда с изнурительной пробежки.       Пожилые хозяева, которые слушали исключительно старенькое радио, — потому что «информационный шум внешнего мира может испортить положительную энергетику их кафе», — не узнавали его, чуть ли не самого опасного преступника, который пару лет назад мелькал во всех новостях страны, и обходились с ним также, как со всеми посетителями. И это Майки нравилось тоже. Готовили, к тому же, очень вкусно. По-домашнему.       В это место, на самом деле, хотелось возвращаться и возвращаться. Хотя ни сам Майки, ни Харучиё не имели права здесь находиться, очень хотелось поделиться с ним чем-то таким приятным, сокровенным. И вполне возможно ещё то, что стоящая атмосфера тепла разморит холодного Харучиё, расслабит немного и тот хотя бы чуть-чуть, но отдохнёт. В конце концов, если ничего не удастся, Харучиё хотя бы поест.       Майки в прошлом считал, что лучший способ укрепить с кем-то отношения, — это хорошенько поесть. В настоящем, однако, больше ни с кем не применял этот способ. Поэтому решил пустить в ход старый приём, разбавив при этом новыми элементами.       — Ты… хотел выпить? — удивлённо выдавливает из себя Харучиё, заправляя розовую прядь за ухо и не поднимая взгляда с принесённых деревянной бутылки и двух рюмок. — Со мной?       — Да, — честно отвечает Майки, внутренне надеясь, что не выглядит теперь перед ним каким-то алкашом. Не важно, что и являлся, по сути, таким, но сейчас он правда принял это решение не из собственного желания (которое всё же билось внутри после двухнедельной-то завязки); основная цель в итоге состояла в том, чтобы заполучить расположение Харучиё. — От кофе устал.       Харучиё криво улыбается, всё-таки поднимая взгляд прямо на него, и у Майки только сейчас появляется возможность рассмотреть его лицо. Мягкий цвет гирлянд скрывал истину, прибавляя искусственную красоту тому, что было, но Майки всё же мог разглядеть и сказать.       Харучиё не прекрасен, как раньше.       Сухость кожи можно ощутить, даже не прикасаясь, как и тусклость розовых волос. Тёмные круги под глазами не контрастируют с чересчур бледным и нездоровым оттенком лица, а незаживающие ранки на губах от их постоянного кусания не вызывают какого-то эстетического наслаждения. Как бы Майки втайне не восхищался внешней привлекательности Харучиё, тот выглядел сейчас настолько плохо, что у него оставалось лишь одно желание — накормить и насильно отправить спать, для убедительности, на неделю.       От такого пристального и наглого разглядывания Харучиё тушится, пытаясь скрыть лицо волосами, но Майки останавливает его: хватает резко за руку, мысленно ругает себя за это, и спокойно убирает пряди обратно за ухо. Вот почему Харучиё последнее время пытался сидеть чуть ли не в темноте. Пытался скрыть собственное ужасное состояние. Вероятно, которое появилось не только из-за дикого стресса. И всё же Майки хочет дать понять Харучиё, что не нужно прятаться.       Да, Майки расстроен, что Харучиё не так прекрасен, как раньше. Но только потому, что, повинуясь странным дурманящим чувствам, закрывал глаза всё это время на то, что было скрыто.       — Когда я выходил из запоев, — отстраняясь, Майки принимает расслабленный вид, несколько равнодушный. Будто бы хочет поговорить о погоде. — Лицо обсыпало всякой гадостью, а синяки под глазами были… неприятными. Один раз я посмотрел на себя в зеркало и узнал, как бы я выглядел лет в пятьдесят, — вопреки сказанному, он улыбается, смотря на аккуратные рюмки с незамысловатой резьбой цветочка. Разговор не думал начинать с такого, вообще-то, но хотелось сразу показать Харучиё, что их может ждать. — Мне было плевать, как я выглядел, но я не хотел, чтобы это заметил Изана, — Харучиё при этих словах вздрагивает, а Майки, подперев ладонью подбородок, щурится. — Ты не из тех, кто стесняется собственной внешности, да? У тебя просто есть что скрывать, — заключает Майки монолог, тяжело посмотрев на ошеломлённого Харучиё.       Несложно догадаться, что за внешней оболочкой Харучиё огромная куча тайн и определённо не самых приятных. Несколько раз замечал, как тот убирает телефон со стола, если придёт сообщение, или как быстро прекращает звонок, стоит Майки отойти в туалет и вернуться.       У всех тайны. Как и у Изаны. Но Майки плевать, даже если они будут касаться его. Жизнь преподнесла важный урок: если близкий человек что-то не рассказывает, значит так нужно. Но это касается только близкого. Если от кого-то понадобится информация, Майки узнает её любыми способами.       — Попробуй, — выдержав паузу, Майки с безмятежным выражением лица принимается разливать по рюмкам прозрачный напиток из деревянной бутылки.       — Что это? — облизнув губы, спокойно произносит Харучиё, успевший привыкнуть к выпадам Майки: сначала скажет что-то крайне серьёзное с крайне серьёзным видом, а потом совершенно невинно предложит выпить непонятно что. Вот как всё выглядит, — Майки знает. Но ничего с собой поделать не может. Ему нравится вводить человека в замешательство. Чтобы тот вроде бы чувствовал себя в расслабленности, а вроде и был готов к тому, что он может сказать нечто неожиданное.       — Не знаю, — пожимает плечами Майки, беря в руку деревянную рюмку. Харучиё повторяет за ним. — Собственного производства, — он подносит краешек к носу и ощущает резковатый запах спирта и чего-то мягко-фруктового, вроде персика.       Он бывал здесь достаточно, чтобы не заметить и другую причину, по которой сюда возвращались одни и те же люди. Хозяин, пожилой мужчина с до невозможности добрыми, кажется, слепыми глазами приносил клиентам напиток в деревянной ёмкости из-под вина, без всяких этикеток, после которого те уходили с невероятно хорошим настроением. Майки в алкоголе всё же не разбирался, потому что брал… ну, не самое качественное, однако для ужина с Харучиё хотелось взять что-то нормальное.       — Я попробую, — ласково улыбается Харучиё и, подняв рюмку вверх, готовится выпить. Майки иного ответа и не ожидал. Даже если бы он сказал, что там яд, Харучиё с покорностью выпил бы всё до дна.       Майки решает не заставлять долго ждать Харучиё и залпом опустошает напиток первым. В палатке, к тому же, из-за ужасного ливня с ветром холодно, несмотря на обогреватель, поставленный хозяинами, поэтому согреться хочется как можно скорее обоим.       Напиток, как и любой алкоголь, явственно отдавал спиртом. Майки обычно старается не обращать внимания на горечь, но тут старался ощутить всю полноту вкуса. Жидкость, хотя и дала моментальный эффект в голову, не обжигала горло и весь пищевод, а напротив — согревала, мягко и ненавязчиво обволакивала тело, отдавая тонким привкусом персика.       На голодный желудок и Майки, и Харучиё почувствовали действие алкоголя сразу же, в двойном размере, отчего синхронно откинули головы на прозрачный потолок палатки. Мягко настукивал дождь.       — Оу, — начинает Майки, ощущая расползающийся жар по щекам и лёгкое головокружение. — Неплохо. Давай сначала поедим.       Харучиё как обычно не хотел выдавать истинного собственного состояния, желая оставаться невозмутимым, лишь кивнул в ответ. Кажется, ему было хуже, чем самому Майки.       Очень кстати им приносят их ужин владелица — боевая на вид бабушка, которая не позволяет этому месту угаснуть. Майки заранее всё заказал на собственный выбор, потому что Харучиё именно так бы, в принципе, и сказал, — так что тот, после алкоголя сомнительного собственного производства, ни малейшего представления не имел, что же мог он заказать. И Майки надеется, что удивит. Где-то глубоко в душе — боится, что отпугнёт.       Но все страхи рассеиваются, когда реакция Харучиё не заставляет себя ждать и полностью устраивает Майки, который неосознанно напрягся весь от пятисекундного молчания.       — Это… мне? — не верит. Не верит до сих пор, что он заслуживает чьей-то заботы, в особенности от него. Майки грустно это слышать, хоть и радостно, что впечатлил: ресницы Харучиё начинают дрожать, будто бы вот-вот заплачет, но, наверное всего лишь показалось. Не станет же он.       — Ага, кому же ещё, — отводя взгляд на полиэтилен, по которому стучит дождь, смущённо выдаёт Майки. Да, он изучил его за две недели и неплохо понял предпочтения в еде, но всё же был не до конца уверен, поэтому заказал разные варианты.       По какой-то причине, Харучиё любил тосты, а, может быть, даже не любил, — важно то, что ел только их. Один раз лишь с какой-то начинкой — с солёной арахисовой пастой. Из разговоров поняв, что ещё тот может есть, Майки заказал то, что лежит сейчас на столе: горячие тосты на любой выбор. С клубничным джемом, с солёной арахисовой пастой, с плавленым альпийским сыром, и просто тосты, без ничего.       — Эм, спасибо, — Харучиё опускает взгляд, прячет дрожащую руку в карман своего кожаного плаща, и становится тихим. Майки решает дать небольшую паузу, чтобы тот осознал — да, и тебе могут сделать что-то хорошее, Харучиё, и да, это могу делать я — прежде чем спокойным, не требующим тоном задать вопрос:       — Почему ты ешь только тосты?       Харучиё хватает того времени, что дал Майки, берёт себя в руки и слабо улыбается. На лице читается грусть или принятое отчаяние.       — Другое я не могу, — просто отвечает он, хотя Майки чувствует, что даётся это с трудом. — Меня тошнит от любой еды из-за…       Он не может вслух произнести до конца то слово, и Майки понимает прекрасно, поэтому не видит смысла озвучивать то, что крутится в головах у обоих. Оба знают о зависимости каждого.       — Поешь, — не даёт закончить предложение Майки. — На голодный желудок пить не стоит.       Харучиё судорожно как-то усмехается, наверняка испытывая облегчение оттого, что Майки не просит полноценных откровений. Ну, просто нет смысла касаться колючих тем и мусолить их. Упрекать друг друга за то, что каждый выживает как может? Они слишком устали для этого дерьма.       И к тому же, Майки не ставил целью вечера напиваться, но, попробовав напиток, всё к тому и шло, поэтому подкрепиться стоит. Не очень хотелось, чтобы впоследствии эта уютная палаточная кафешка была уничтожена. Никто не знает, что можно ожидать от двух, безусловно, больных на голову в состоянии опьянения, а проверять точно не стоит.              Тост из приличия Майки попробовал всё же один, но насытиться, по сути, жаренным хлебом им не видится возможным. Заказав себе горячую лапшу, Майки от появившегося из-за алкоголя животного аппетита съедает всё очень быстро, как и Харучиё, который определённо не хотел отставать от его темпа. Что ж, теперь ясно, почему он с каждым днём будто бы становится всё тоньше, и Майки всё же надеется, что хотя бы немного, но он наберёт вес.       Когда они заканчивают с едой, Харучиё выглядит, как кажется Майки, здоровее: кожа приобрела лёгкий румянец, — возможно, от алкоголя. И стал прекрасным. Возможно, от алкоголя; так кажется Майки. Он вжимается в стул, обняв себя за плечи и неуверенно оглядывается по сторонам, раз в пятый.       — Странно, что нет людей, — начинает разговор первым Харучиё потеплевшим голосом, уставляясь на Майки мутноватым взглядом. Бирюзовые глаза — обычно тусклые, безжизненные даже, — наконец, блестели. От алкоголя.       — Из-за погоды или из-за нетуристического сезона, — пожимает плечами Майки, неуклюже ставя локоть на столик. Произносит приготовленный ответ.       — Как скажешь, Майки, — одним уголком губ улыбается Харучиё, повторяя за ним жест. Локоть ставит не так неуклюже, но в конце дёргается, выдавая всё-таки нетрезвое состояние.       Майки выдерживает взгляд Харучиё. Разумеется, тот догадался, что посетителей не просто так нет. Ещё в машине, когда Харучиё думал достать из бардачка маску, Майки сказал, что «нет необходимости».       — Я оказал услугу хозяину, — повинуясь дурману алкоголя, Майки решает признаться. Держать в себе поступок сложно, особенно из-за того, что дико любопытна реакция Харучиё. — Их разнорабочий свалил куда-то, а у них поломался холодильник.       На лице Харучиё застывает настолько потерянное выражение лица, что Майки готов починить всю кухню владельцам кафе, лишь бы увидеть это ещё раз. Рассредоточенный взгляд за секунду становится невероятно сфокусированным, глаза распахнуты так широко, что кажется пушистые ресницы достают до бровей, а голова забавно склонилась набок. В голове всплывает ассоциация с ребёнком, который услышал самую удивительную вещь в своей жизни.       Скорее всего, Харучиё ожидал услышать, что Майки просто арендовал палатку или же запугал всех посетителей, использовав власть, но… чтобы такое? Эта информация с трудом усваивается в человеке напротив.       — Я умею не только избивать людей, — Майки расплывается в улыбке, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на лице Харучиё. Все вокруг, вероятно, видят в нём бездушную машину для убийств, поэтому приятно осознавать, что Майки является единственным, кому открываются подобные стороны Харучиё. Скорее всего, даже сам Харучиё не видел и не знал о них. — Я подумал, что можно один раз сделать людям хоть что-то неплохое, — грустно усмехнувшись, добавляет Майки.       Он понимает, что никакими поступками не искупить вину, и не собирается этого делать, в принципе, но для собственного дерьмового самочувствия действительно приятно сделать нечто хорошее. Сам тогда очень сильно удивился, когда к его столику подошла невероятно обеспокоенная женщина. Майки на секунду подумал ещё о том, узнала его и придётся всё-таки искать другое место. Но как же неожиданно было услышать, что к нему обращаются за помощью. После, он, видимо, настолько хорошо справился со своей работой, что ему предложили должность разнорабочего, потому что их нынешний — молодой парень с ветром в голове, который появляется здесь когда вздумается, а им нужен другой, надёжный. И, вообще, она людей хороших видит сразу, а Майки определённо таким был.       Майки мысленно усмехнулся наивности женщины. Если бы она только знала, кому именно предлагала должность, забрала бы все свои слова обратно и бросила драгоценное кафе без оглядки.       — После этого мне показалось, что один из миллиона грехов окупился, — заключает Майки с задумчивым видом, понимая, что пауза затянулась.       — Осталось всего ничего, — подхватывает Харучиё с лёгкой улыбкой и внезапно замолкает на несколько секунд с серьёзным видом, начиная водить по воздуху пальцами. — Девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять… Уже не семь цифр, а хотя бы шесть.       — Спасибо, — Майки передаётся игривое настроение Харучиё. — Математику я прогуливал.       — Я помню, — осторожным тоном произносит Харучиё. — Ты в школу не любил ходить.       Весёлость пропадает от одной безобидной фразы. Они ни разу не касались прошлого. Если тема только-только заходила, срабатывал предупредительный щелчок и их будто бы ударяло током. Сейчас такого не происходит.       — А я тебя плохо помню, — признаётся Майки, становясь серьёзным. Эта фраза не вызывает в Харучиё ничего искреннего: на миг кажется, что в глазах появляется блеск от слёз, но он становится другим. Его будто бы приземляет обратно. И это не удивительно.       Мало кому будет приятно услышать от человека, которого помнишь и знаешь на все сто, что он помнит тебя плохо. Майки, правда, пытался вернуть с ним воспоминания, но память, кажется, перезаписалась из-за всех событий в жизни. Их было слишком много, и мозг посчитал, что информация с Харучиё незначительная.       — Что ты помнишь обо мне? — задумавшись, спокойно спрашивает Харучиё, но Майки обдувает прохладным сквозняком. Или действие алкоголя спало, или ветер стал холоднее и порывистее, или то, что они коснулись запретной темы, — так или иначе, атмосфера между ними изменилась в противоположную сторону.       — Холодно стало, давай выпьем, — увильнув от ответа, Майки заполняет по очереди рюмки.       Нет смысла откладывать неизбежное: Майки чувствовал, что разговор о прошлом долго отбрасывать они не смогут. Друзьями были же когда-то. И нездоровый интерес к Харучиё — наверное, как раз из-за совместного прошлого. Он — единственный, кто был с ним давно-давно, и остался живым. Такие светлые чувства, что вырастают в нём, не могут появиться из тьмы, которой была сейчас его жизнь. Правда, от которой Майки бежал.       Харучиё — последняя ниточка, ведущая из прошлого, и Майки эгоистично за неё цепляется. Так шепчет гадкое подсознание Майки, и от этих мыслей становится как-то сильно тяжело на душе.       Алкоголь выпивают залпом без былой весёлости. Сухо, как на похоронах.       — Как я, ты и… Баджи, — последнее имя, кажется, пускает кровь в сердце одновременно у обоих. — Мы катались на великах, потом пошёл дождь и я тебя бросил, — на одном дыхании выпаливает Майки, уставляясь твёрдым, извиняющимся взглядом на Харучиё.       — Три дня назад у него был день рождения, — очень тихим голосом говорит, едва ли не шепчет Харучиё. Губы дрожат слегка от воспоминаний о близком человеке, который связывал их. — Ему могло исполниться двадцать пять.       В том, что Майки снова начал обращать внимание на ход времени, мало что было хорошего. Три дня назад он случайно обратил внимание на дату, которая была отмечена квадратом в календаре кафе. Кошмары вернулись отчасти и из-за этого. Случайное напоминание о мёртвом друге не могло просто пройти бесследно.       Мёртвые вряд ли отпустят Майки, но Баджи всё-таки пришёл во сне и как бы благословил на «отпуск». Сказал, мол, хватит, придурок, обо мне столько думать, у тебя остался Хару.       — А в детстве… — Харучиё поднимает на него пустой взгляд, обнимая себя за плечи. — Ты меня бросил из-за того, что я тебя поцеловал, — Майки окончательно выбрасывает, наконец, из сознания Баджи. Способность дышать в нём исчезает, в горле застревает огромный ком. — Я тебя никогда не винил, — прикусив нижнюю губу, Харучиё переводит взгляд на семейную фотографию пожилой пары, что висела на прилавке. — Когда Баджи уехал, мы возвращались домой. Я упал как обычно, и ты сразу же остановился, чтобы помочь. Ты не хотел, чтобы в мои раны попала зараза, поэтому отвёл меня в наше место, — перед глазами Майки всплывает тот самый заброшенный лодочный домик с окнами во все стены, выходящие прямо на море. — Мне стало так стыдно, что от меня снова одни неприятности, и больно было, поэтому я расплакался. Ты назвал меня слабаком, но обнял и начал успокаивать. И я… Поддался чувствам и поцеловал тебя из благодарности. Потом ты ушёл, ничего не сказав.       — Ты просил остановиться, — не зная, что и сказать, выдаёт Майки пустым голосом лишь это.       — Да… я побежал за тобой, — Харучиё теперь смотрит только на него, переставая разглядывать интерьер.       — Что было потом? — нечитаемый тон, словно при допросе. Майки мысленно винит себя ещё и за это.       — Мы притворились, что ничего не было.       Майки понимающе хмыкает, хватаясь за виски. Болит дико. Воспоминания вернулись на место, и он уже ясно представляет тот день. Всё было, как и сказал Харучиё.       Хныкающий, еле сдерживающий слёзы Харучиё с разбитыми коленками на асфальте. Невыносимый дождь. Сломанный велик. Ощущение веса на мокрой спине от мелко подрагивающего тела мальчика. Лодочный домик. Беззлобное, сказанное в шутку «слабак». Слёзы. Объятия. И самый первый поцелуй Манджиро Сано.       И такой дурацкий. Влажный, смазанный, неловкий. Вспомнились слипшиеся от слёз белые ресницы Хару и прикрытые глаза, которые боялись увидеть реакцию Майки.       Не зря. Майки опешил, удивился, разозлился, оттолкнул Хару и убежал, как самый последний трус. Бросил.       Испугался просто, что этот поцелуй разрушит их дружбу. Для Майки в то время друзья были исключительно друзьями, и он держал рамки со всеми.       Границы нормального со временем размылись, когда Майки первый раз позволил проникнуть руке брата в штаны после одной вечеринки; и когда он целовался пьяным с братом; и когда кончил с помощью рук брата. Не говоря о том, что Майки, в принципе, никогда не думал в подобном ключе о парнях. Думал будучи обыкновенным подростком с гормонами немного о девушках, когда-то даже пытался представить себя в отношениях, но никогда о парнях. Уж тем более, о брате. Но… на такое, если честно, после сотворённого плевать совершенно.       — Я испугался, потому что ты был моим другом, — прошло минут пять не больше и Харучиё вряд ли надеялся на какой-либо ответ, но несправедливо снова не объяснять своё поведение. Майки редко объясняет его, но считает сейчас почему-то чрезвычайно важным сделать это.       Харучиё ожидаемо молчит в ответ. Минуту. Собирается с какой-то важной мыслью. Видно по тому, как борется с желанием вытащить руки из карманов.       — А сейчас кто я, Майки? — всё-таки Харучиё достаёт руки, ставит их на стол, сжимая в кулак и пытаясь скрыть дрожь. Звучит голос уверенно, но Майки знает, что тот боится услышать ответ. — Мы давно не друзья.       Вопрос оказался сложнее, чем разговор о прошлом, который, вообще-то, во всех случаях вызывает жуткую мигрень и желание выстрелить в голову. Майки теряется настолько, что забывает, зачем находится здесь и с какой целью.       Действительно, кто же Харучиё для него сейчас? Нить из прошлого, за которую отчаянно держится? Эгоистичная попытка выжить? Смысл? Человек, о котором бескорыстно хочется заботиться?       Явно не друг, это знает сам Харучиё. Друзьями перестали быть, видимо, после того поцелуя в детстве. Отдалился же со временем, в конце концов. И после того поцелуя на балконе хост-клуба. И после всего.       Майки не любит вешать ярлыки. У него всё очень просто: мои люди и не мои. Харучиё относился к первой категории, и это, в принципе, всё, что имеет значение для Майки.       — Ты мне дорог, — после тяжёлой паузы, еле слышно произносит Майки, прикрывая глаза. И, недолго подумав, обхватывает руки Харучиё. Какие же они всё-таки ледяные. — И… — Майки спотыкается об возникшую мысль. Кусает губу, прямо как Харучиё, задумываясь о том, стоит ли это произносить. — Ну, ты обращайся ко мне, если что. Мне не сложно.       Хотел сказать: «Я бы, если честно, сделал что угодно ради тебя».       — И ты мне дорог, Майки, — тепло улыбается Харучиё. И натянуто. В груди появляется нехорошее такое предчувствие. Майки знает, что произойдёт в следующую секунду: — Только ты ничего не знаешь, — холодно бросает. — Мне пора на собрание.       После этих слов Харучиё резко поднимается со стола и уходит на улицу, оставляя Майки в полном замешательстве. Но это чувство перекрывает другое: страх, что Харучиё уедет и больше не вернётся. Не знает откуда оно взялось, но интуиция кричала буквально, отчаянно сигнализировала пойти за ним. Не думая ни о чём, он выбегает следом, прямо под бьющие капли дождя и хлёсткие порывы горного ветра.       В голове одна мысль: «Не уходи».       Майки успевает. Харучиё стоит спиной, упираясь руками о капот, и не выглядит так, что вот-вот исчезнет. Невольно вспоминается маленький Хару, которого под дождём бросили после невинного поцелуя. Ненависть и злость на себя просыпаются одновременно, но им абсолютно не место сейчас.              Всё нутро просит сказать всего одно слово: «Останься». Но Майки не может. Не может уйти от собственного образа. Функция открыто выражать чувства поломалась с первым убийством.       — Уезжаешь? — равнодушно спрашивает Майки, спрятав холодные липкие ладони в карманы куртки. Будто бы не он побежал за ним под дождь, чтобы спросить очевидное.       Харучиё поворачивается медленно, опираясь о капот, и глядит затравленно. В нём скопились, кажется, все самые сильные негативные эмоции: вина, злость, ненависть, печаль, обида. Майки самого пробивает дрожью от одного измученного вида Харучиё. Эти эмоции явно не обращены к нему, нет. Они все обращены к самому Харучиё. И это страшнее. Лучше бы он выплеснул всё на него, чем держал в себе. Майки, как никто другой, знает, как заживо съедают все эти эмоции и чувства, оставляя после продырявленную оболочку. Майки сжимает кулаки до боли, сдирая кожу в мясо на ладонях, но так и не произносит ничего лучше, чем:       — Ты пьяный, — подходя вплотную, Майки с внимательным прищуром вглядывается в лицо Харучиё. — Как поведёшь?       Тот опускает глаза, спрятав все эмоции, и сухо произносит:       — Я вёл машину и не в таком состоянии.       В Майки очень не вовремя поднимается волной злость. Гонял, значит, под наркотиками? Ладно. А Харучиё тем ещё самоубийцей оказался. Впрочем, злится Майки не только поэтому. Причин оставаться у того явно не было. Насильно удерживать не станет. Как и просить.       Есть ещё вариант. Сработает определённо, но между ними всё снова станет как прежде. Не этого хотел он.       Майки прикрывает глаза перед тем, как приблизиться очень близко к лицу Харучиё, заглянуть в бирюзовые глаза глубоко и безэмоционально, со слегка властными нотками произнести:       — А как же я? — отрываясь от испуганного лица, Майки чувствует как внутри что-то неприятно оборвалось. — Обратно повезёшь пьяным?       И снова Майки надавил на нужные кнопки. И от этого паршиво на душе становится так, что хочется уже отпустить Харучиё во все стороны и никогда с ним не видеться. Использовать положение в их отношениях — Майки не собирался. Но боязнь того, что Харучиё, испугавшись сегодняшнего вечера, исчезнет — перекрывает всё остальное.       — Прости, Майки, — опустив взгляд, Харучиё не трясётся больше. Выглядит он уже не затравленно. Никак не выглядит. Эмоции и чувства в нём исчезли, на место вернулась бездушная послушная машина, готовая исполнять любые приказы. — Что мне сделать?       Да блять. Майки прикрывает глаза, подставляя полностью лицо справедливо жалящим каплям дождя и порывам ветра. Почему так сложно хоть раз не вести себя, как капризный ребёнок, который добьётся желаемого любыми способами?       Майки не хочет, чтобы Харучиё оставался из какого-то долга. Не хочет, чтобы приезжал каждый день почти в одно и то же время проведать. Хочет он другого. Совсем другого.       Чтобы между ними не существовало рамок, чтобы они были даже просто знакомыми. Ведь тогда Харучиё не будет обязывать себя приезжать каждый день к Майки, а Майки перестанет быть какой-то чёртовой обузой.       Пусть просто Харучиё будет собой. Поступает, как хочет и когда хочет. Вне зависимости от желания Майки.       — Чего сделать? Ничего, — Майки весь обмякает, когда пальцами своими надавливает на переносицу. — Вот что ты хочешь, Харучиё? — переводит уставший взгляд на удивлённое — небездушное — лицо.       — Я… — приоткрывает искусанные губы для ответа, но замолкает. Остро ощущает, похоже, что от произнесённых слов может что-то очень сильно измениться. Из-за этого тщательно думает. И плевать им на то, что оба промокли.       Майки с замиранием сердца ждать будет в любое случае.       — Я устал, — выдыхает, наконец, Харучиё. Губа нижняя начинает снова дрожать, как и ресницы. Кажется, что он во второй раз за вечер собирается заплакать. Кажется же? — Я хочу отдохнуть. С тобой.       И эти слова становятся началом чего-то нового. Неизвестного. Хотя бы потому, что Майки не бросает нуждающегося Харучиё под дождём.       Под усталый взгляд Харучиё он уверенно сокращает между ними жалкое расстояние и обнимает крепко-крепко, пытаясь показать всё то, что в нём бурлит сейчас и хочет вырваться наружу. Майки слышит, как вырывается чужой судорожный всхлип, и прижимает ещё крепче, заставляя успокоиться. Уверен, что по лицу Харучиё потекли слёзы, но не проверит из-за нещадно бьющего дождя, который стал ещё сильнее и неистовее. Ветер воет, как смертельно раненый зверь, свищет в ушах, но Майки слышит загнанное сердцебиение Харучиё. И от этого звука становится так тяжко, так больно, что он хочет прикоснуться к груди Харучиё и одним движением заставить сердце перестать стучать, как ненормальное, остановится ведь.       Спустя минут пять, когда стоять под таким ветром и дождём становится нереальным, из-за того, что каждая часть тела продрогла до костей, Майки прерывает объятие, прислоняясь мокрым лбом к такому же лбу Харучиё, вглядываясь в красные от слёз глаза, и шепчет:       — Я не брошу тебя снова под дождём, — слова, как и вдохи даются с трудом, обжигая лёгкие невероятным холодом, — ну, и вообще… не брошу, — тихо добавляет, отводя взгляд в сторону, но, собравшись с силами, воодушевлённо произносит, заглядывая в глаза: — Веришь?       А в глазах Харучиё проскальзывает нечто, похожее на свет, но исчезает, как только он закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Его холодные пальцы бережно касаются щеки Майки, чтобы мягко отстраниться:       — Пошли обратно. Согреемся.       Согласно кивая, Майки отходит от машины, находясь в неком трансе, чтобы Харучиё слез с капота и пошёл первым. Он сказал это. Первый раз сказал кому-то, что не бросит. И что самое странное, облегчения не испытывает.       Харучиё ничего не сказал в ответ.