Неоновое небо

Одиннадцать месяцев назад.

      Харучиё кутается в колючее одеяло; до чего же холодно. Кладёт подбородок на своё колено, прижатое к груди, и пытается почувствовать себя удобно в такой позе. Но колено острое какое-то, несмотря на мягкую толстую ткань спортивных штанов, а кожа подбородка зудит от ткани одеяла.       Хлипкий выдох вырывается непроизвольно.       На огромной кровати с массажным матрасом и с прохладными простынями — страшно. Чудится, что лежишь на надувной лодке посреди бескрайнего океана, а пугающе-синяя вода плавно уносит тебя всё дальше-дальше. Совсем одного.       На деревянном паркете с подогревом — больно. Тело будто бы иссыхает всё, достигая последней стадии разложения. Тупо мешок с костями. Как бы не раскинул свои конечности ощущаешь только боль. Иногда сводит судорога такая, что думать начинаешь — о, немилостивый бог решил подарить тебе паралич за все деяния.       Единственным местом, где Харучиё может расположить своё хрупкое тело, остаётся подоконник. Прохладное стекло отрезвляет и успокаивает боль, как холодный компресс при гематомах и ушибах, а подстеленные тонкие подушки и колючее одеяло согревают, чтобы не продрогнуть совсем. И поза не лежачая, а полусидячая. Тогда тело им ощущается в наиболее полной мере, не появляется страх потери контроля над собой.       Вид ещё открывался на шумную улицу, где туда-сюда снуют люди, преимущественно всякие бизнесмены, спешащие в свои скучные серые офисные здания. Квартира Харучиё находится в деловом районе. Ему нравится специально садиться сюда к семи утра и тихо наблюдать за ними, втайне испытывая маленькое удовлетворение оттого, что ему никуда не надо в такой ранний час. Не нравится сидеть по вечерам, но всё равно делает это: в здании напротив расположены одинаковые на вид уютные кофейни, в которых после работы встречаются люди.       Всегда кто-то приходит первым. Всегда кто-то ждёт, нетерпеливо выглядывает из окна и высматривает толпу. И, когда кто-то подходит, Харучиё видит, как лицо серьёзного и хмурого бизнесмена смягчается в чертах, а глаза светиться начинают.       Харучиё трудно представить, чтобы кто-то ждал его так.       Или чтобы кто-то встречал объятием, лёгким поцелуем. Прощался подобным образом.       Вот и сейчас пара ужинает. Они держатся за руки, переплетают пальцы, хотя Харучиё уверен, что внутри помещения тепло. В пушистые свитера одеты ещё. Может быть, из-за снега за окном им кажется, что холодно? Глупо так. Непонятно.       Харучиё ёрзает на подушках и кутается в одеяло.       Майки с Изаной тоже держится за руки, когда холодно становится? Или спасается в объятиях? Кожа у Изаны горячая, он знает. Там тепло, наверное.       В голове всё не укладывается. В ушах так и стоят слова ничтожества, которого Харучиё вчера пытал.       Стоило один раз забыть надеть наушники и выплыть из своих мыслей.       — Как не предать босса, который трахается со своим братом?!       Мир тогда, привычно плывущий бессвязным и бессмысленным потоком событий, остановился. Харучиё будто бы вышел из комы, в которой находился четыре года.       Четыре года представлял собой жалкое существование без какой-либо формы. Фантом. Призрак. Застрявший среди живых лишь из-за одного человека. Или двоих.       Если первый наполнял смыслом никак не стараясь, то второй — закручивал нужные гайки, заставляя жить. Майки, который даже не узнавал его, но являлся чёртовой вселенной, и Изана, который вцепился в него зачем-то и не отпускал, но никем не приходился.       И оба всадили нож в спину, глубоко ранили, почти смертельно, но вывели из несуществующей комы, вернули к жизни.       Мозговая активность, покрытая многослойною пылью, запустила работу. Со всеми присущими для начала тормозами и багами.       Обосновал сказанное, как «грязная провокация». Это успокоило на пару часов.       Остаток ночи память услужливо подкидывала знаки и сигналы, на которые коматозник-Харучиё не обращал внимания или не хотел.       Прилюдно имя Майки без местоимения «мой» Изаной не произносится.       Маниакальный блеск в лиловых глазах, когда речь заходит о Майки.       И самое главное — запах. Харучиё помнит родной запах Майки, который ненавязчиво витает вокруг Изаны, когда тот приходит под утро. Редко, списать можно на больную фантазию, но было.       Всего этого недостаточно, чтобы подтвердить что-то или опровергнуть, на самом деле, но Харучиё чувствует на подсознательном уровне, что это правда. И сердце, которое, казалось бы, превратилось в лёд, болело. Болело так, что усидеть на подоконнике, который оставался единственным местом, где мог найти успокоение, стало невозможным.       Харучиё всё терзал себя, наблюдая за незнакомцами, и постоянно сравнивал их с Майки и Изаной. Представлял. Изводил себя неприятными и стыдными картинками, под которые подходило бы это грубое, мерзкое слово «трахаться», испытывая рвотные позывы и желание вышибить себе мозги.       И ждал со скребущим изнутри нетерпением прихода Изаны.       Вечер понедельника. Изана обязан был прийти.       Не знал, зачем ждёт так того, кого на дух не переносит, не знал, что сделает, просто… хотелось посмотреть на него, отыскать какие-то намёки на то, что Изана был с Майки. Хотелось определиться, наконец, хоть с чем-то. Какая бы ни была правда.       Харучиё напрягается всем телом, когда слышит знакомые шаги и последующее бряканье ключей. Пульс неожиданно подскакивает, а сердце забивается, как ненормальное, когда дверь открывается. Когда боковым зрением видит, как Изана снимает обувь, вешает пальто в гардеробную, и медленно приближается к нему, что-то по пути ставя на стеклянный столик. Взгляда от парочки в кофейне отрывать не смеет даже тогда, когда Изана кладёт ладонь на его плечо. В нос ударяет парфюм Изаны, заполняющий за секунды весь объём лёгких. Запаха Майки не чувствуется. Это хорошо.       Но ладонь обжигает. Он еле борется с желанием дёрнуться, повернуться, лишь сбросить с себя эту грязную руку, которая касалась Майки.       Изана — умный. Замечает исходящее от Харучиё опасными волнами напряжение и убирает её сам.       — На улице приятная погода, — тихим голосом заговаривает Изана, вмиг становясь задумчивым. Воздух стал давящим и странным, словно по квартире пустили усыпляющий газ. Спокойно так. Опасно. — Идёт снег, но тепло, — пустой взгляд Изаны падает на руки Харучиё, спрятанные в замок под одеялом. — Тебе холодно, Харучиё?       Харучиё неопределённо кивает головой. Отвечать не хотелось, но Изана не любит, когда игнорируют.       — Пошли на диван, — неожиданно предлагает Изана, подавая руку, — я принёс кофе. Тебе нравится та кофейня, да?       Способность управлять телом утрачивается, Харучиё двинуться с места не смеет. Не может. Изана сказал что? Откуда такие акты заботы? Изана определённо что-то замыслил, опасно просто так соглашаться с ним на всё.       — Идём? — нетерпеливо тянет тот. Всё ещё ждёт, когда он примет руку в ответ, а терпение у того неангельское. Харучиё кусает щёку изнутри, бросает быстрый взгляд на диван, где действительно стояли два стакана с кофе, и чёрная коробка с серебристой лентой. Подарок? — Это тебе, — проследив за взглядом Харучиё, поясняет Изана. — Поднимайся, посмотришь.       Тело Харучиё пробивает крупной дрожью. Чёрт, и как он мог ждать Изану, если до сих пор трясётся перед ним не меньше, чем его жертвы при пытках? И как он может сделать хоть что-то, чтобы узнать правду? Слабый. Ужасно слабый рядом с Изаной.       Когда Харучиё вмещает свою костлявую руку в сильную руку Изаны, та предательски выдаёт застрявший где-то между рёбрами страх. Дрожит так, словно ладонь продырявили острым ножом.       — Поднимайся, — хмыкает, хотя голос звучит расстроено. Нет, вряд ли. Харучиё показалось.       Они идут к дивану, держась за руки, но Харучиё ощущает себя до невозможности жалко. Плохо, оказывается, находиться в сознании рядом с Изаной. Под веществами смелый такой.       — Открой подарок.       Харучиё делает так, как говорит Изана. Без всякого энтузиазма стягивает серебристую ленту. Оставляет крышку. Не гадает о том, что же там лежит. Неинтересно.       Увиденное, признаться, всё же удивляет. На прозрачных стеклянных коробочках золотистые подписи на латыни, а внутри них — лепестки. По названиям узнает пару видов цветов, причём редких.       — Я заметил твоё маленькое хобби, — произносит Изана, довольный реакцией Харучиё.       Тон Изаны вызывает внезапный приступ злости. Нет, ярости. Холодной ярости. Акты заботы и дорогие подарки не затуманят голову Харучиё. Не поверит он, что Изана способен на подобные вещи без преследования цели.       Спокойно.       Харучиё сжимает кулаки, опускает голову, расслабляет их. Выравнивает дыхание. Нельзя терять голову. Мучё учил держать эмоции под контролем.       Только дураки бросаются с голыми кулаками.       — Спасибо, я обязательно сделаю тебе саше́, — уважительно поклонившись, Харучиё поднимает глаза и улыбается краем угла губ. Не так искренне, но и не так наиграно. Переводит взгляд на диван, намереваясь сесть ближе к двери, но Изана оказывается быстрее.       Твою мать. Догадался?       — Из тебя трудно вырвать больше двух слов, — усмехается Изана, ставя руку на подлокотник и разводя ноги. Выглядит расслабленным. Поза открытая.       Не догадался, но что-то заметил.       С непринуждённым видом Харучиё устраивается рядом и обнимает себя за колени. Показывает, что чувствует себя комфортно. И что он у себя дома, а не у Изаны.       — Как добрался? — взяв в одну руку кофе, интересуется Изана.       — Проблем не возникло, — повторяет за ним Харучиё и произносит так, будто бы не он испытал ужасную панику и отвращение, возвращаясь с того места на поезде в переполненном грязными людьми вагоне.       С того места Харучиё не может не вернуться с глубоким душевным потрясением, от которого отходит часами. Хотя в самом месте не было ничего страшного, оно всегда в нём будет вызывать только негативные эмоции.       То самое место — всего лишь традиционная деревушка с безобидными столетними жителями, где Харучиё переживает дикие ломки. Проходит реабилитацию с применением не самых традиционных и не самых безобидных методов.       — Ясно, — Изана оставляет стакан, Харучиё — делает то же самое. — Тогда… почему вчера был в плохом настроении? Мы едва его спасли.       Харучиё кусает нижнюю губу, пряча усмешку в колени, что прижимает к себе.       Изана — странный. Создает вокруг него ужасную репутацию. Приказывает пытать самыми изощрёнными способами. Но убивать запрещает. Сначала Харучиё думал, что Изана издевается, не давая ему доводить всё дело до конца и предоставляя это другим, но вскоре понял, что мотивы скрываются иные. Не такие зловещие и коварные, как думал он.       Изана всего лишь боится крови, но не так, как он. Боится испачкаться самому и, почему-то, не даёт Харучиё.       — Забыл наушники, — просто отвечает.       — Понимаю… — Изана прикрывает глаза, потирая веки пальцами, и резко открывает. — Или ты хотел привлечь его внимание? — голос не уставший, а твёрдый. С опасными ядовитыми нотками. Но Харучиё, что странно, не боится.       — Нет, — и это правда. Он не искал внимания Майки уже очень давно. — Просто забыл наушники.       Изана откидывает голову на спинку дивана, расплываясь в улыбке.       — И что-то услышал, да?       Притворяться расслабленным не удаётся никому. Харучиё поджимает губы, сверлит столик убийственным взглядом и пытается сдержаться. Не думал он, что Изана так быстро перейдёт к делу.       — Так понимаю, что да, — холодно выдаёт Изана. — Твоя вчерашняя несдержанность усугубила слухи, Харучиё.       Ха. Его действительно отчитывают?       Его держали взаперти, словно какого-то зверя, и выпускали наружу только тогда, когда нужно было выпустить когти. И он был согласен на всё ради Майки. Он был согласен на условия — приказ — Изаны сидеть тихо и не высовываться, лишь бы Майки пришёл в себя. Он верил, что Изана позаботится о Майки.       А он вчера услышал такое. Омерзительное.       Инцест? Состоянию Майки это как-то поможет?       — Что с лицом? — недовольно вздыхает Изана, подсаживаясь ближе. Харучиё с трудом остаётся сидеть на месте. — Ты и правда разозлился из-за тех слов?       — Ты говорил, что позаботишься о Майки, — одними губами произносит Харучиё, не желая молчать. Он не боится последующей реакции. Не боится ударов.       Хотя всем телом инстинктивно сжимается, когда Изана сокращает между ними расстояние до жалких сантиметров, когда Изана опаляет дыханием кожу.       — Лжец, — шепчет Изана. Неожиданно он нежно хватает его за подбородок, разворачивая к себе, проводит большим пальцем по губе. Харучиё буквально парализует; может лишь хлопать удивлённо ресницами и не шевелиться. — Ты якобы злишься из-за того, что я не позаботился о Майки, но… — опасно приближается к губам и выдыхает, — это не так.       Отодвигается. Возвращается на место. И выглядит чрезвычайно уверенным в себе.       — Тебе обидно, что Майки берёт в руки мой член, а тебя… даже не узнаёт.       Тихо. Спокойно. Изана пытается залезть в голову.       Не срывайся. Не срывайся. Не проигрывай.       Харучиё окидывает Изану внимательным взглядом. Выискивает в нём хоть что-то, что поможет. Блуждает растеряно по пепельным волосам, по пиджаку, по рубашке, по брюкам… и находит то, что заставляет мигом успокоиться. Да, это оно.       Пуговицы на рубашке застёгнуты неправильно. Сама на вид несвежая, помятая. Причёска не идеальна, пряди выбились. И, конечно же, браслеты, которые он носил на постоянной основе. Их нет. Изана несобранный, рассредоточенный и очень-очень уставший. Шанс один на миллион.       К неподдельному и такому редкому удивлению Изаны, он улыбается мягко и, невероятно воодушевлённый идеей, ловко оказывается непозволительно близко, чтобы положить ладонь на его бедро.       Уверенность Изаны тает на глазах, как сахар в воде, когда Харучиё, который прикосновения к себе не терпит, массирует напряжённую ногу, и плавно-плавно скользит к паху. Изана находится всё время будто бы в тумане, но приходит в себя, когда пальцы Харучиё останавливаются у ремня. Резко, до синяков, хватает его за запястье.       — Что ты делаешь? — шипит тот.       Харучиё ни капли не смущается.       — Хотел проверить, — не освобождаясь от хватки, бесстыдно усаживается прямо на колени Изаны, который понятия не имеет как реагировать на такое, легонько трётся и, пользуясь замешательством, проскальзывает рукой в складку дивана.       — Что? — негодует.       — На месте ли мой клинок, — убийственно выдаёт Харучиё, широко улыбаясь и подставляя лезвие к груди Изаны.       Квартира погружается в тяжёлую тишину. Из открытого на кухне окна доносится приглушённый шум улиц. Гудят машины, что возвращаются домой. Совсем где-то издалека доносится звук полицейских сирен. Знали бы они все, что творится в стенах одного из серых зданий.       Харучиё ждал этого момента, кажется, всю жизнь, хоть и сам не подозревал о потаённом желании. За все страдания, что тот причинил, за всю боль, за все гематомы и травмы. За Майки.       Но эйфория не наступает. Изана не совершает никаких попыток вырваться, напротив, выглядит готовым принять смертоносный удар.       — Ну, и чего ты ждёшь? — твёрдым тоном произносит Изана, ожидающе впиваясь пустыми лиловыми глазами в растерянное лицо Харучиё, с которого сошла улыбка. — Я тебе много дерьма причинил. Я забрал у тебя Майки.       Лезвие проходит через ткань рубашки и делает первый надрез. Чёрная рубашка, пока ещё незаметно, пропитывается кровью.       Он сам не понимает, чего ждёт. В нём бурлит жгучая злость и обида. Ему, блять, невыносимо обидно, что после того случая Майки не то чтобы не прикоснётся к нему, тупо не узнает.       Два года назад, когда случайно столкнулись у лифта в офис, не узнал же.       Как бы не кривил душой, но да, обидно, что Майки, оказывается, способен что-то чувствовать, раз позволяет Изане прикасаться к себе подобным образом, пока он сам вынужден прятаться в тени и постоянно жить с мыслью, что Майки никогда к нему не подойдёт.       — Я обещал, что позабочусь, — неожиданно в голосе проскальзывает раскаяние, — но я не смог. Слышишь? Майки пытался себя убить. Несколько раз. И вчера тоже.       Лезвие в руках Харучиё начинает неуверенно дрожать. Как пытался себя убить? Майки могло не стать в этом мире, а он даже не подозревал, когда мучился от глупой обиды?       — Убей меня, — руки Изаны ложатся на холодные руки Харучиё, заставляя перестать дрожать. — Убей меня, Харучиё.       Былое воодушевление позорно смывается. Как Изана умудряется оставаться сильным, когда лезвие упирается в него самого?       Не удивительно, что Майки продолжает выбирать сильных.       Харучиё остаётся тем самым слабым ребёнком, который не нужен Майки.       От себя тошно становится, слёзы на глазах непрошено появляются. Он устал. Тело физически быстрее выматывается, когда он чистый, поэтому вкладывает все силы, чтобы надавить на клинок. Из Изаны вырывается стон боли. Крови становится больше. Но лезвие вошло не настолько глубоко, чтобы лишить жизни.       — Молодец, — слабо улыбается Изана, убирая руки с рук Харучиё, — ты был хорошим учеником.       Перед глазами неожиданно всплывают воспоминания из прошлого, связанные с Изаной. Несмотря на всё плохое, тот постоянно был рядом и вытаскивал из всего дерьма. Не дал опустить на дно ниже, чем Харучиё мог.       За всё время Изана не оставлял его. Ни разу. И этот подарок сделал всё-таки без всякого умысла.       Что будет, если Изана умрёт? Он же останется совсем один.       — Я не буду тебя убивать, — твёрдо шепчет Харучиё, шмыгая носом от слёз, и одним резким движением вытаскивает лезвие, — мы должны помочь Майки. Должны.       За окном крупными хлопьями валит снег. Сегодня он не окрасится в красный.

***

      Сказать это было легче, чем воплотить. Благое намерение завело их на более тёмный путь.