Неоновое небо

Настоящее время.

      Согреться не получается. Во влажной одежде некомфортно; повезло, что хозяйка дала им полотенца и пледы, холоднее было бы в разы. Обогреватель ещё, подставленный ближе к столику, помог высушиться, хотя и не до конца, — работать стал хуже. Ветер разошёлся настолько, что возникли перебои в электричестве — вот-вот и уютное место погрузится в кромешную тьму; единственным источником освещения служат светодиодные гирлянды, которые пугающе мигают из последних сил. Тепла внутри становится всё меньше, как и смысла здесь находиться — им бы переодеться в сухую одежду и лечь уже в тёплую постель, а не просиживать время в палаточном кафе с хлипкими полиэтиленовыми стенками. Держит их только практически допитый вкусный алкоголь, который, по сути, лишь приливает кровь к продрогшим конечностям, — эффект всё же кратковременный; совсем скоро приятный дурман напитка спадёт и снова станет холодно.       Существует один приятный способ согреться, о котором Майки с жаром на щеках вспоминает, но… не болеет уже, и роли, в общем-то, поменялись. «Больной» — точно не он, а тот, кто сидит напротив, вжавшись в пластиковый стул, и выглядит так, будто готов, как и электричество, отключиться в любую секунду.       Всё сводится к тому, что необходимо принять предложение хозяйки остаться на ночь в комфортабельном номере отеля со свежей постелью и горячим душем.       Глупо, но Майки до её слов вообще не задумывался о каком-то ночлеге: когда совершались всякие деловые поездки, то и спать всегда где было. Привык, что о нём заботятся в любом случае. Но здесь ситуация совершенно другая и противоположная. Весь вечер — от начала и до конца — исключительно инициатива Майки, поэтому и ответственность, можно сказать, лежит на нём.       Ответственность. Кожа, кажется, приобрела дополнительный вес после того, что было сказано на улице.       Я тебя не брошу.       Это охренеть какие сильные слова для Майки. Для Майки с не совсем стабильной психикой, который до недавнего времени за жизнь-то свою не беспокоился, — эти слова обладают мощью оружия массового поражения. Всё сделает ради того, чтобы сдержать их, а если не сделает, то оценить, насколько будут разрушительны последствия, невозможно.       Майки не знает, правда не знает, что ждёт их в ближайшем будущем, но от своих слов не откажется. Даже если тот, кому они предназначены, оставил их без ответа. Важнее то, что Майки сказал это, взяв на себя ответственность исполнить.       Забота о ночлеге накладывается на Майки. Теперь видит во всём, что связано с Харучиё, личную ответственность.       Приступить к обсуждению вопроса всё же не спешит; даёт время им обоим отогреться и переварить ситуацию, в которой оказались впервые. Отношения у них явно вышли на совершенно новый уровень. Всё потому, что Харучиё впервые открыл чувства Майки в том отчаянном объятии на улице.       Если Майки полностью принимал изменения, то Харучиё пытался закрыться обратно за своими нерушимыми стенами — делал поначалу вид, что не произошло ничего, но выпитые залпом рюмки говорили о другом. И глаза… списать можно на алкоголь, но глаза Харучиё напоминают один отравленный химикатами берег моря; жизни там не наблюдается вовсе.       Это сравнение отдаётся болью в груди — видеть такого Харучиё, уставшего и разбитого тяжело оказывается.       Когда глаза цвета отравленного моря ловят его пристальный взгляд — откладывать их разговор дальше не имеет смысла. Харучиё, наконец, принимает неизбежность наступления этого момента.       — Слушай… — попытка заговорить, однако, проваливается. Охрипший от холода и образовавшейся сухости в горле голос Майки тонет в вибрации телефона и шуме порыва ветра.       — Извини, мне нужно ответить, — Харучиё неожиданно взбадривается, прикрывает ладонью экран, не давая увидеть имя звонившего, и резко срывается с места, сбегая на улицу. Майки не успевает даже понять, что произошло, поэтому несколько заторможено закрывает рот и кивает головой, когда никого уже не было.       Смущение накрывает вместе с осознанием ситуации — желая избавиться от неприятного, довольно редко испытываемого им чувства, он натягивает спокойное выражение лица и принимается ковырять остатки лапши палочками. Если так подумать, Майки даже не дали телефон. Это обидно, пусть и надобность в нём отпала совершенно. Наверное, подумали, что для Майки, который отвечает на звонки и смс-ки раз в полгода, этот прибор не нужен. Так и было, но первое время у него возникала лёгкая ностальгия по настойчивым звонкам и смс-кам от Изаны, который пропал со всех радаров на две недели.       От мысли об Изане Майки вскидывает голову. Харучиё, когда хотел уехать отсюда, сказал, что нужно на собрание — значит, звонить мог Изана, который опозданий не терпит.       Но зачем скрывать имя звонившего?       Смущение быстро вытесняет чувство, в прошлом испытываемое им довольно часто.       Ревность. Неуместная и глупая. Просто… если снова хорошенько задуматься, то Харучиё практически не расставался с телефоном и всегда скрывал звонки. Возможно, не хотел тревожить Майки работой и проблемами, но в голове появлялась и оставалась иная мысль. Совершенно противоположная и низкая.       Майки же не знает, как жил Харучиё все пять лет и с кем общался. Тот же самый владелец бара в Голден Гай — они явно в приятельских отношениях. Не исключено, что Харучиё завёл общение и с другими людьми. Это совершенно нормально и естественно, но Майки всё равно как-то больно от мыслей, что у Харучиё кто-то есть.       Ревность вылетает из головы ровно в тот момент, когда Харучиё возвращается после разговора мрачным.       Беспокойство заполняет всё существо Майки, неприятно сдавливая внутренности.       — Что случилось? — палочки, ковыряющие лапшу, ломаются, но Майки не замечает.       — Ничего, — устало отвечает Харучиё, присаживаясь на место, и пытается улыбнуться, — от алкоголя голова разболелась.       Докапываться Майки не станет. Если тот захочет, сам расскажет. Доля правды в словах Харучиё определённо есть — сам чувствует себя так, словно по голове стукнули чем-то тяжёлым. Но для Майки, в последнее время, мигрени стали неотъемлемой частью жизни. Скорее, почувствует себя некомфортно, если голова не будет болеть.       — Ага, — кивает на пустую бутылку, — мы же выпили всё.       У Харучиё получается улыбнуться уголком губ. Пару секунд спустя, он с гримасой еле скрываемой боли принимается массировать пальцами виски. Майки чувствует себя абсолютно беспомощным и бесполезным, когда видит измученное лицо Харучиё — кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Сейчас, действительно, пора уже завести тему о ночлеге.       Сон нуждается в Харучиё, а не Харучиё во сне. Наверняка соскучились друг по другу.       — Я… отойду, — вторая попытка заговорить проваливается с тем же треском, что и палочки для лапши. Харучиё исчезает в направлении выхода быстрее, чем Майки успевает открыть рот.       Ладно. Для Майки в новинку — быть перебитым, причём дважды, но раздражения не испытывает. Лишь усилившееся от состояния Харучиё беспокойство. Убежал из-за плохого самочувствия? В третий раз по-любому должен закончить мысль и, наконец, предложить остаться в мотеле на ночь.       Майки перестаёт терзать обломки палочек. Почему от самого словосочетания «остаться в мотеле на ночь» щёки гореть начинают?       Додумать, что это значит, не даёт очередное вмешательство со внешнего мира — вибрирует телефон. Майки по привычке обыскивает свои карманы, но очень скоро вспоминает, что его обделили, поэтому звонить могут только Харучиё.              От последней мысли Майки хмурится. Странно, что тот оставил телефон. Обычно с ним не расставался. Непроизвольно взгляд Майки падает на источник противной вибрации и спотыкается об имя звонившего.       Курокава Изана.       Майки тупо начинает пялиться на экран телефона, чувствуя как забивается в беспокойном темпе сердце, а холодные ладони начинают потеть. Осколки палочек куда-то отлетают.       Они не разговаривали целых две недели.       И, наверное, не разговаривали бы ещё дольше, если бы Изана не звонил так упорно сейчас Харучиё. Да, он думал о брате, но не так часто, как должен был. Да, он скучал по безумной, временами одержимой заботе брата, но не так сильно. Потому что у самого появилась потребность заботиться о ком-то, сознание заполнилось мыслями о другом человеке.       Руки, тем не менее, сами тянутся к телефону, лежащему на салфетке, и принимают звонок.       — Харучиё, — с облегчением тянет Изана весёлым голосом, но Майки распознаёт фальшивые нотки. — Как у тебя дела? Я соскучился, знаешь. Особенно по твоему присутствию на собраниях…       — Это я, — перебивает Изану Майки прежде, чем он скажет что-то ещё. Лишнее услышать не очень хочется.       Ответом служит тяжёлое молчание. Каждая её секунда отдаётся гулким ударом по сердцу. Изана, кажется, не слишком рад его слышать.       — Привет, брат, — спокойным тоном произносит Изана, как будто бы не существует между ними тех двух недель молчания. — Как себя чувствуешь? — интересуется, но Майки не слышит прежней заботы.       Внутри от этого что-то неприятно ноет.       — Нормально, — сухо отвечает Майки, стараясь держать тон ровным. Не знает почему, но боится, что Изана услышит слабость в голосе. Слабым его Изана видел достаточно много.       — Это радует, — в голосе Изаны появляются родные нотки, но всё равно не то. Майки не может понять, почему чувствует тревогу от тона брата.       — Как ты? — сильнее прижимая телефон к уху, тихо спрашивает Майки. Редко, кажется, он спрашивал это у брата. Очень редко.       И снова молчание по ту сторону. Майки может уловить шум дождя, барабанящего по металлическим стенам. Где же он находится в такое время? Если собрание, то должен быть в офисе, но, судя по звукам, точно не в здании.       — Не беспокойся обо мне, Майки, — наконец, заверяет Изана и тут же резковато произносит: — Так понимаю, Харучиё не в состоянии приехать на собрание?       — Да, — твёрдо произносит Майки. Ему не нужно, чтобы Харучиё сейчас куда-то срывался.       — Понятно, — после недолгой паузы произносит Изана. — Пусть отдыхает.       Безумно хочется спросить в ответ: «А ты отдыхаешь?», но Майки сдерживается. Не их формат отношений. И всё же, повинуясь алкоголю, кратко выдаёт:       — И ты.       — Кажется нам всем нужен был перерыв, да, Майки? — улыбается. Он уверен. И от этого чуть-чуть, но легче становится. — Мне пора.       Уже? Мало этого, очень мало.       — Изана, — останавливает зачем-то Майки. Сам не знает.       — Да? — ни единой эмоции. Сухая усталость.       — Я скучаю.       Майки клянётся, что слышит, каждый хриплый выдох Изаны, который не знает, что и сказать. Чёртов алкоголь, который вырывает из него такие слова. Жалеет о сказанном с каждой секундой — нельзя так разбрасываться, пусть и чистой правдой.       — Я тоже.       Два слова, которые разбивают существо Майки и одновременно делают его самым счастливым. Противоречие на противоречие. Так всегда было с Изаной.       — Я начинаю думать, что свежий воздух плохо влияет на тебя, — как-то нервно отшучивается Изана, но серьёзно добавляет. — Всё, что я говорил тебе когда-то… Это не пустой звук, Манджиро. И я всегда буду рядом.       Не даёт даже усвоить информацию, бросает трубку. Майки тяжело сглатывает, чувствуя как сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки.       Что это было?       Зачем назвал по настоящему имени?       Разговор с Изаной только усилил беспокойство, хотя с души спал небольшой камень — он всё-таки сказал ему важные слова. Вечер откровенностей, в самом деле.              Провалиться в размышления не даёт звук уведомления, от которого всем телом вздрагивает; напрочь забыл о том, что держит в руках телефон Харучиё. Взгляд невольно приковывается к горящему дисплею, когда он кладёт чужое на место.       Там сообщение.       От человека, подписанного как «Л.»:       «Я покормил кота. Не пропускай свою очередь».       Это окончательно запутывает Майки. Кота покормили, который у них живёт? Или что?       Зачем, в принципе, докладывать об этом Харучиё, который животных терпеть не может?       В голове всплывает, брошенная с холодом фраза: «Ты ничего не знаешь». Майки действительно ничего не знает. Как и то, стоит ли копаться во всём. Знает лишь то, что очень сильно хочется быть рядом с Харучиё и не отпускать. Хочется следить за самочувствием и не допускать ухудшений.       Майки прошибает дрожью от подобных мыслей. Разве он — такое чудовище — способен на светлые чувства? Прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на образе Харучиё. Под конец вечера, он неожиданно оказывается у самого края пропасти — ещё чуть-чуть и все так называемые улучшения пойдут вместе с ним ко дну.       Такого допускать нельзя.       Хотя бы ради него. Хотя бы ради того, чтобы на дне с ним не оказался ещё и он.       — Майки… — голос Харучиё как всегда вызволяет из опасного омута. Он открывает глаза, сосредотачивая мутный взгляд на обеспокоенном лице Харучиё, и в очередной раз удивляется, насколько всё-таки тот красив. Даже со своими шрамами, на которые смотреть отчего-то больнее всего.       — Нам надо кое-что решить, — хрипит Майки, переводя взгляд на гирлянды, которые вот-вот отключатся. Погода напоминает маленький апокалипсис.       Харучиё легонько кивает головой и возвращается на место, накрываясь пледом.       И вот, наконец, предоставляется возможность сказать то, что так пытался, а у Майки слова не находятся. Глаза Харучиё слишком манят, затягивают в своё отравленное море, и противостоять их действию не представляется реальным. Но он собирается с силами, ставит стул ближе к столику, чтобы тот услышал — ветер адски свистит, — и уверенно произносит:       — Давай отдохнём, ладно? — в радужках цвета отравленного моря, как будто бы шевелятся беспокойные волны от проникновенного взгляда Майки, которым старается показать всю существующую в нём искренность. Держит паузу, чтобы Харучиё впитал её в себя. — Я же переживаю, — последнее шепчет практически неразборчиво, опустив глаза на сложенные в замок костлявые руки Харучиё. По-детски смущается.       Возможность ответа исчезает с полным отключением электричества.       Генератор, по всей видимости, не работает. Если имеется вообще.       Очень темно. Уличные фонари не горят. Проезжающих машин с ослепительными фарами не наблюдается. Даже страшно немного; мозг начинает крутить все просмотренные в далёком прошлом на кассетах ужасы. Когда гаснет свет — обязательно что-то случается. Но Майки не десять лет уже и не пятнадцать, ужасы с маньяками и с призраки давно не пугают. Хотя бы потому, что конкуренцию способен составить первым.       Пугает другое. Пугает то, что дышать получается через раз, а пальцы дрожат из-за того, что лица Харучиё не видно. Пугает то, что Харучиё не сидит сейчас здесь с ним и, когда появится свет, стул напротив будет пустовать.       — Можешь… взять меня за руку? — спасение.       Голос Харучиё спасает Майки от роя беспокойных мыслей. Как аварийный маяк спасает корабли.       Майки сглатывает застрявший ком в горле, вспоминает примерное расположение рук Харучиё и с чуткой осторожностью нащупывает их. Находит с облегчением.       Какие же они у него всё-таки холодные. Приподнимает его руку, переплетает их пальцы в замок и подносит к своим губам, чтобы теплом поделиться. У Майки ведь руки тоже холодные; толком не согреются.       Дышит на них часто, улавливает аромат мыла и удивляется неожиданной мягкости кожи Харучиё. Представлял их сухими. Руки ещё трясутся у него безумно; Майки старается унять дрожь, поглаживая пальцами костяшки. Испугался, что ли, темноты? Повезло, что при такой погоде молний не слышно было — строить из себя сильного было бы труднее.       Внутри что-то обрывается от осознания момента. Он ведь держится за руки с ним. Делится теплом, чего никогда ни с кем не делал. И от ощущения под губами кожи Харучиё испытывает столько неоднозначных, столько разрывающих душу чувств, что теряется и упивается ими одновременно. Непогода за полиэтиленовыми стенами теряет своё значение, время буквально замедляется в этой кромешной тьме, и Майки слабо думает: пусть свет не появляется, пусть момент этот продлится столько много, сколько возможно.       Небеса никогда не были милостивы к Майки. Свет появляется непозволительно быстро, однако они по-прежнему держатся за руки. Не спешат расплетать замок и открывать глаза.       Отрываются друг от друга только тогда, когда над ними нависает обеспокоенная хозяйка:       — Вы всё-таки останетесь на ночь, мальчишки?       Их взгляды моментально встречаются. В глазах — уже чистого морского оттенка — читается невероятная усталость. Майки склоняет слегка голову, безмолвно задавая вопрос, который произнести, вообще-то хотел последние полчаса, и ждёт спокойно ответа. Харучиё округляет глаза, понимая намерение Майки, опускает голову, нервно сминает пальцы — кажется, в нём шла настоящая борьба, — но, прежде чем Майки начнёт волноваться, всё-таки приходит к какому-то решению. Выпрямляет осанку. Прекращает мять пальцы. Поднимает уверенно взгляд и едва заметно кивает. С трудом Майки сдерживает вздох облегчения, когда видит немое согласие Харучиё.       — Да, — чётко проговаривает, поворачиваясь к хозяйке. Мило улыбается ей, чтобы им наверняка достался хороший номер. — Позаботьтесь о нас, пожалуйста.

***

      Холод в номере стоит уличный. Обещанное хозяйкой тепло выветрилось в хлипкие деревянные окна. Стёкла с еле заметной трещиной, будто бы льдом обжигают щеку Майки. Зажигалка в руке тянется к сигарете, зажатой в зубах, но на полпути гаснет. Если начнёт курить, то номер заполнится едким неприятным дымом, от которого он проснётся, а если откроет окна — он же замёрзнет. Он, который почему-то спит прямо на чистой постели в своём плаще, не желая накрываться шерстяным одеялом, хотя обнимает себя и весь трясётся. Он, который выглядит таким отчуждённым и нуждающимся одновременно.       Майки поспешно отрывает взгляд от Харучиё, спящего на кровати, беспокоясь, что и его слишком долгий взгляд сумеет потревожить хрупкий сон. Хрупкий — ещё мягко сказано, на самом деле. Вернувшись от хозяйки, которая настояла на том, чтобы он взял их семейный чайный набор — утром это, по её словам, им обязательно понадобится, — едва ли не стал жертвой Харучиё, когда случайно громко хлопнул дверью. За считанные секунды он, мирно спавший на боку, принял сидячее положение и засунул руку во внутренний карман плаща, чтобы что-то достать, но, вовремя осознав, что перед ним всего лишь Майки, облегченно выдохнул и стыдливо опустил взгляд. Что именно спрятано под одеждой, Майки не очень-то хотелось знать, хотя некоторые мысли были, но тогда же и понял, что если не хочет подтвердить собственные догадки, то ему следует вести себя осторожнее, пока Харучиё спит. Поэтому, недолго посидев на подоконнике, принял решение пойти на улицу и прогуляться — нужно было ещё найти сигареты, его личные промокли.       Сигареты нашлись у той же хозяйки, которая, кажется, втайне держит целый притон. Майки, в принципе, не удивляется, что за доброжелательной внешностью пожилой женщины скрывается уставшая, невероятно заёбанная от повседневной рутины женщина, которая живёт и работает каждый день с человеком, чувства к которому давно остыли, а на их месте осталась лишь — сильная привязанность. Узнал это от её получасового монолога, пока они курили на веранде их мотеля, спрятавшись от дождя. По правде, Майки никогда не думал, что станет выслушивать чужие страдания, но, чтобы отвлечься от собственных в голове, молча сидел на ступеньках веранды и пропускал через себя жизнь этой женщины. Умудрялся видеть и себя в ней, ставить себя на её место, пусть она была всего лишь владелицей кафе и мотеля, а он — одним из самых разыскиваемых преступников.       Муж её — тоже друг из детства, с которым проводила время на каникулах в деревне, с которым, повзрослев, рассталась и утратила всякую связь, но каким-то образом сумели найти друг друга — Майки не запоминал детали, — и снова воссоединились. Больше Майки удивило то, что она начинала свой рассказ на не очень позитивной ноте: перечислила все минусы своего мужа, сказала, как же устала от него, и под конец, когда третья по счёту сигарета уже дотлевала, кажется, успокоилась и закончила на том, что всё-таки привыкла и уйти от него ни за что не сможет. Как и он. Вдвоём привыкли к взаимной поддержке и совместной тёплой постели, которая кажется холодной, когда кого-то нет рядом. Привыкли к тому, что они есть друг у друга рядом.       У Майки проскользнула мысль, что их отношения немного напоминают его отношения с Изаной. Несмотря на пройденное между ними, они оставались друг у друга, как бы Майки не хотел сбежать от удушающей заботы Изаны, он тоже привык, он тоже не мог вот так вот отказаться от него. Но, как бы ни старался, не мог представить, что в будущем они бы остались вместе, что они, в принципе, доживут до возраста пожилой пары. Потому что тьма, с которой практически безвозвратно срослись, в любом случае окончательно сведёт их с ума и кто-то из них обязательно погибнет.              Такое будущее у Майки с Изаной.       Представить, что с Харучиё его ждёт — сложно, но не всё не настолько, беспросветно и безнадёжно. С неожиданного появления Харучиё в том шикарном номере, жизнь будто бы приобрела цветные оттенки. Как бы поначалу не топил возникший интерес в дешёвом бухле и нескончаемых пачках сигарет, он не смог сопротивляться тому, что в нём медленно росло. Нужда, ставшая потребностью за небольшой срок, видеть Харучиё, присутствовать физически в его жизни и быть активным элементом. Потребность быть с Харучиё и стать для него тем, кто имеет значение.       Майки отрывает щёку от окна, за которым по-прежнему идёт дождь, и, прислонившись затылком к деревянной стене за ним, переводит взгляд на Харучиё. Красивое нахмуренное лицо освещает синеватая неоновая вывеска мотеля, что невольно вызывает в нём ностальгический трепет по бывшей квартире, — всё-таки скучает. Тело, уменьшившееся в размерах из-за кожаного плаща, в котором Харучиё едва ли не тонет в попытке согреться, вызывает в нём незнакомый трепет, — прижать хочется. И эти мысли о Харучиё, в конце концов, убеждают Майки в том, как же приятно видеть его, вечно куда-то сбегающего, в постели. Вид, спящего на кровати Харучиё, успокаивает странным образом сознание Майки и, честно, видеть его таким хочется чаще. Не только один раз.       Но интуиция, на которую Майки часто полагался, противно предупреждает: не всё так просто. Пока они притворяются нормальными людьми — всё, правда, нормально, но реальность такова, что Майки остаётся убийцей с нестабильной психикой, а Харучиё слишком многое скрывает и, вероятно, по очень веской причине. Не может быть у них спокойной жизни, когда один из них едва ли не пристрелил другого, очнувшись от громкого звука.       Голову Майки окончательно захватили мысли, которых старался избегать всеми способами. О грёбанном настоящем и будущем. Слава богу, что пока не о прошлом. Время-то подходило: ночью обычно занимался самокопанием, но сейчас ситуация иная. В принципе, можно уйти отсюда на прогулку и вернуться под утро, но мигрень мучила сильнее обычного, а тело охватила непонятная слабость и страх оставить Харучиё одного — тот с лёгкостью может подумать, когда очнётся, что его бросили. А этого Майки не надо. Нужно привыкать к новым условиям. Нужно заново привыкать к ответственности.       Только чем Майки заняться? Курить — не получиться, спать — тоже. Бессонница по ночам — неизменная часть жизни, как и кошмары, несмотря на выпитый алкоголь. Ответ находится сам. Вернее, у Харучиё, который тихим бесцветным голосом внезапно просит:       — Можешь… помочь справиться с кошмаром? Как в тот раз.       Майки еле удерживает сигарету в зубах — настолько удивлён тем, что Харучиё, оказывается, не спит, что вообще говорить о самой просьбе. Разве не прошло около часа с момента их заселения? Или Майки был громким, когда вернулся после того, как покурил с хозяйкой, отчего тот проснулся? Или, может быть, Харучиё ждал всё время подходящего момента, чтобы произнести это? Вопросов — уйма, но им не время. Майки ведь так и не ответил, тупо молчал с минуту и пялился нечитаемым взглядом на него. Не хочется заставлять Харучиё ждать секундой больше.       Сигарета остаётся незажжённой на подоконнике вместе с зажигалкой. Ленивыми шагами Майки, запихав руки в карманы брюк, подходит к Харучиё — спешить не хочет, даёт время обоим морально подготовиться к моменту, который, вероятно, снова выведет их отношения на новый уровень. Выглядит непринуждённо, словно собирается сделать что-то совершенно обыденное, хотя сердце выскочить из груди готово и пальцы сжать в кулак пытается из-за того, что холодно становится от постепенного осознания ситуация. Майки же ляжет сейчас рядом к Харучиё, окажется в непосредственной близости, которую сам Харучиё позволяет, и… В один миг, когда до кровати остаются считанные сантиметры, Майки замирает. Глаза расширяются от понимания.       До него, блять, только сейчас дошёл полный смысл просьбы Харучиё.       Справиться с кошмаром. Как в тот раз.       Значит, Харучиё тогда не спал и всё осознавал? Чувствовал на себе его поцелуи, его несдержанность? Стыдно. Майки был уверен, что Харучиё спал. Но как иначе тот мог узнать?       — Майки? — обеспокоенно приподнимает голову Харучиё, сонно хлопая глазами. — Я… пересёк черту, прости, — опускает виновато взгляд, принимаясь мять простынь.       — Что? — чересчур резко выпаливает Майки, но осекается, мысленно давая себе пощёчину. — Ты не… — произносить вслух то, что, по сути, сделал тогда он сам, сложно, поэтому склоняет голову, чтобы избавиться от всех лишних эмоций, и, когда обратно поднимает, смотрит на него с редкой теплотой во взгляде: — Я сделаю это, понял?       В чистом взгляде Харучиё, что напоминает самый кристальный оттенок бирюзового моря, проносятся столько эмоций, от неверия и страха до приятного удивления и принятия. Быстро взяв себя в руки, он закрывает глаза, чтобы Майки смог сделать то, что сделал в тот раз. Оставил поцелуи по всему лицу.       Майки начинает как-то тяжело дышать от воспоминаний, становится чуть душновато даже, но снимать влажную от дождя куртку не думает. Ещё не тепло, но и не холодно. Опускается осторожно; старая кровать издаёт противный скрип, а в нос моментально ударяет сильный запах порошка, отчего Майки морщится, но, оказавшись в жалких сантиметрах рядом с Харучиё — сознание заполняется лишь одним запахом, что имеет значение. Его запахом.       Майки улавливает запах шампуня, исходящий от влажных волос Харучиё, и необычный сладковатый аромат — от всего тела. Чувствует собственное ментоловое от сигарет дыхание и персиковое от алкоголя дыхание Харучиё. Запахи действуют на Майки очень-очень странно, поэтому пытается сосредоточить все мысли на лице Харучиё и на том, что предстоит сделать. В этот раз каждый вдох и выдох даются с трудом, на самом деле, поэтому выдержка от Майки, чтобы не сорваться, потребуется нереальная.       Пару мгновений спустя, что показались вечностью, Майки, слыша как ненормально бьётся собственное или же другое сердце, мягко обхватывает подбородок двумя руками и, прикрывая тоже глаза, оставляет на лбу лёгкий-лёгкий, словно и не было такого, поцелуй сухими губами. Поцелуем сложно назвать, конечно, но вся ситуация — настолько, блять, нереальная и безумная, что Майки не удерживается и, облизнув губы, оставляет ещё один. Оставляет видимый след того, что Харучиё сам попросил, сам позволил. И, возможно, где-то на дне желудка плещутся остатки алкоголя, отчего всё нутро обволакивает непонятным жаром, Майки не сдерживается и целует лоб Харучиё ещё один раз, другой… и счёт уже помутневший рассудок вести отказывается.       С каждым разом поцелуи становятся увереннее, нетерпеливее, утрачивают изначальную нежность, и всё меньше напоминают те, что были в тот самый раз. Сам Харучиё начинает дышать рвано, очевидно борясь с желанием кусать губы и открыть глаза. И всё это вселяет в Майки азарт — слабо ухмыльнувшись, он успокаивает себя, начинает уходить от поцелуев в повлажневший лоб, и переходит дразняще к щекам, к носу, к подбородку. Останавливается на каждом участке кожи, уделяя достаточное внимание всему, но только не губам Харучиё, что от возникшего желания приоткрылись и подрагивали. Майки, кажется, медленно сгорает внутри себя.       Решая не тянуть, ставшее мучительным, как пытка, действие, которое охарактеризовать уже никак нельзя, Майки дразняще и одновременно предупреждающе прислоняется своими губами к губам Харучиё. Они касаются друг друга так, что чувствуется кожа, но всё ещё между ними остаётся невидимая преграда, буквально в один ничтожный сантиметр.       — Хару… — тяжело выдыхает Майки, начиная водить своей верхней губой по его приоткрытым губам, окончательно не фиксируя их так, чтобы получилось то, что можно назвать поцелуем. Мажет просто, невесомо касается, но не притрагивается к ним именно в том самом интимном смысле, после которого произойти может что угодно. То, что и произнести вслух, и сделать — нереально. — Можно?       — Да, — моментально отвечает севшим голосом.       И всё.       Происходит самый настоящий взрыв вселенных, планет, всех звёзд на небе, потому что Майки впервые спросил разрешения, — не как тогда на балконе, когда под действием непонятного вещества, набросился на Харучиё в жадном поцелуе, и не как тогда на диване, когда увлёкшись едва не переступил черту. Несмотря на то, что Харучиё вряд ли бы как-то возражал, Майки чувствует важность того, что тот желает поцеловать, ощутить именно его губы на себе. Позволяет. Разрешает.       И это служит невероятным откликом в сердце Майки, который томительно долго собирается с духом перед тем, как поцеловать Харучиё. Полноценно. Осознанно для обоих. Смертельно страшно испортить момент — их поцелуи вещь непонятная, всегда приводящая к каким-то последствиям. Поэтому Майки, судорожно вздохнув, медленно смыкает свои губы с его губами, сминает их, увлажняет, и, кажется, закрывает между ними неизвестного рода дверь.       Набравшись смелости, они целуются увереннее, хотя и медленно, всё же не мажут друг друга губами, а именно целуются. Ощущают влажность, дыхание, вкус кожи, рта. Воздух становится единым, как и желание получить и дать максимальное удовольствие.       Майки начинает понимать о каких бабочках в животе рассказывала Эма.       Душно в номере до невозможности. Простыни под ними смяты к чертям. Ткань куртки слишком шумит, слишком мешает, но мысли в кучу собрать трудно, когда Харучиё, который максимально держал между ними расстояние, так отчаянно прижимается сейчас, отвечая на поцелуй. Желая избавиться хотя бы от верхней одежды, Майки, не отрываясь губ Харучиё, дрожащей рукой пытается расстегнуть молнию на своей куртке, но ни черта не получается.       Харучиё замечает потуг Майки, перехватывает руку, чтобы самому с неприсущей неуверенностью и несдержанностью резко потянуть за замок молнии и бережно стянуть с Майки куртку. От подобных резких и стремительных движений Харучиё, у Майки голова кругом идёт, но, собравшись с духом, начинает избавляться и от его кожаного плаща, который мешает сильнее всего. Кожа плаща холодит и вызывает раздражение из-за того, что ощутить тепло кожи Харучиё не получается. Когда расстёгивает, но оставляет Харучиё в плаще, с удивлением нащупывает что-то мягкое — отрываясь от поцелуя, приоткрывает глаза и усмехается. За суровой, чисто мафиозной одеждой скрывается бежевый пушистый свитер и обычные светлые джинсы.       Не отказывая себе в порыве зацепить пальцами низ свитера и приподнять, Майки, вернувшийся к спокойному темпу в поцелуе, принимается осторожно оглаживать живот Харучиё, который слегка дёргается от контраста температур, и, когда ладонь, обводя заметно проступающие рёбра, перемещается к груди — наконец, останавливается, оказываясь там, где хотел. Там, где можно ощутить, как сердце Харучиё бьётся в нездоровом темпе, бьётся так только из-за Майки. Эта мысль пьянит хуже, чем алкоголь, и упиваться хочется ею ежесекундно.       Но Харучиё терпеть не в силах, ему тоже хочется всё потрогать, всё пощупать, всё почувствовать, — это читается по хаотичным движениях его рук. Поэтому Майки, убирая ладонь от его тела, позволяет всем желаниям, безумно вырывающимся из него, выйти наружу. Полностью передав инициативу, Майки едва ли не задыхается от собственного решения; Харучиё отбрасывает плащ, оставаясь в свитере, когда неожиданно и ловко оказывается сверху.       Харучиё ёрзает бесконечно много и мучительно — в каждом жесте, в каждом движении читается невыносимая… боль. Майки не знал до этого момента, что такое интимное трение о пах способно вмещать в себе столько противоречивых чувств; Харучиё явно что-то хочет сказать своими отчаянными, но наполненными чистым желанием движениями. Между ними будто бы образовалась невидимая связь, портал, с помощью которого они способны понимать друг друга без слов, поэтому Майки принимает то, что так сильно хочет донести Харучиё, и, если честно, едва сдерживается, чтобы не завыть от той душевной боли, что сдерживается в прекрасном теле над ним.       Всё ощущается так, будто бы это их не первый раз, а последний.       Это читается абсолютно во всём. Харучиё желает прикоснуться к каждому миллиметру тела Майки, стараясь ничего не упускать, и еле отрывается от него, как бы выделяя для себя ту или иную особенность; вдыхает запах так изучающе долго, пытаясь понять каким парфюмом он пользуется, и отдаляется от неё же, не сдерживая полустон сожаления. При всём этом Харучиё желает доставить максимальное удовольствие, чтобы Майки никогда забывал о моменте их близости, — оглаживает нежно все изгибы так, будто бы в его руках самое драгоценное, самое люби…       Поток несвязных мыслей Майки обрывается, когда рука Харучиё задерживается там, где скопилось всё напряжение. Понимая, что выдерживать их близость всё труднее, Майки переворачивает Харучиё на спину, оказываясь сверху. Близко наклоняется к взволнованному лицу Харучиё и опасно выдыхает прямо в губы:       — Что, блять, с тобой случилось? — дыхание с трудом удаётся держать ровным, не срывающимся. — Где ты был? — шёпот получается томным.       Розовые длинные волосы красиво рассыпаны на подушках, а на искусанных губах ещё свежи следы их поцелуев. От его такого вида невольно бросает в жар, а член в штанах твердеет сильнее, что вызывает румянец на бледных щеках Харучиё. Майки мысленно матерится собственной несдержанности и отстраняется так, чтобы в его бедро ничего не упиралось.       Нужно обсудить то, что невидимым ядовитым облаком нависает над ними.       — Я… не могу сказать тебе, Майки, — Харучиё тускнеет на глазах, весь запал в нём исчезает, как и в нём самом. Невозможно продолжать что-то, пока между ними столько недосказанности. — Обещаю, скоро ты обо всём узнаешь.       Майки поднимает глаза на потолок, покрытый трещинами. Идеальным ничего не бывает.       — Ответь мне только на один вопрос, — заглянув прямо в глаза, шепчет, на самом деле, не желая слышать ответа. — Это… что-то изменит между нами?       — Да, — выдыхает Харучиё, не отводя взгляда от взгляда Майки. — Это…       — Ш-ш-ш, — большой палец мягко затыкает губы Харучиё, — я же сказал только на один вопрос. Ты ответил. Больше знать не хочу, ладно?       Харучиё виновато кивает. Майки тяжело выдыхает. Ему не нравится, когда тот выглядит грустным и виноватым. Не нравится, что всё дорогое рано или поздно должно обязательно разрушиться. Не нравится, что нельзя просто наслаждаться моментами с тем, кого так сильно хочет.       Нет, не нравится. Ненавидит до безумного отчаяния, от которого никуда не деться.       Но пока ничего не произошло ведь, верно?       Пока что Майки ничего не знает, пока что ничего не разрушено. Время на взрывном устройстве ещё тикает.       Майки слезает с Харучиё, опускаясь рядом, и берёт в руки аккуратно сложенный на краю кровати плед, чтобы накрыть их обоих — холодно становится, — и заключить в объятия застывшего Харучиё. Обнимает, вкладывая всю нежность, и оставляет поцелуй на лбу.       — Можно тебя всю ночь обнимать, пока всё хорошо?       Тело Харучиё начинает мелко дрожать в руках Майки:       — Можно.       Майки слабо улыбается и зарывается в мягкие влажноватые волосы Харучиё.       — Спасибо.