Неоновое небо

      — Благодарю за гостеприимство, — голос Харучиё сдержанный, в меру учтивый. Поклон уважительный. Гладкие купюры в изящных руках выдают в нём представителя элитной прослойки общества, как и небрежно накинутое на плечах пальто. Всё в нём практически идеально, весь его образ никак не сочетается со стареньким деревянным холлом придорожного мотеля.       Майки мельком бросает взгляд на старинное зеркало и мысленно подмечает, что он, как раз-таки, идеально соответствует обстановке: с мешками под глазами, с отросшими корнями волос, с проявляющейся щетиной и помятой курткой он сошёл с обложки туристического журнала. Не хватает нелепой шляпки для полной картины.       — Идём? — рядом с ним оказывается восхитительное существо. Майки ещё никогда не ощущал себя таким уязвленным рядом с кем-то. На какой-то момент он забывает, что является самой харизматичной фигурой в истории преступного мира Японии.       — Ага, — отвечает непринуждённо и мысленно радуется способности держать лицо.       Однако, оказываясь на свежем прохладном воздухе, пропитанном сыростью и влажностью, он ощущает лёгкое головокружение и тошноту, что, к сожалению, отражается на внешнем виде.       — Ты побледнел, — констатирует Харучиё, вмиг становясь рядом. Своими изящными, холодными руками цепляется за край куртки и обеспокоенно заглядывает в глаза. — Кружится голова?       Майки отрицательно машет головой, возвращая самообладание, и фокусирует взгляд на окружающей обстановке. Днём здесь иначе, чем ночью. Стоит горный туман, серо и нелюдимо. Подобная атмосфера ему приятна. Вдыхает горного воздуха, чувствуя, как отступает тошнота.       — Всё в порядке.       Руки Харучиё задерживаются ещё на пару секунд, прежде чем окончательно исчезают. Внезапно становится совершенно серьёзным.       — Пойдём, — сухо указывает рукой на уже знакомый чёрный внедорожник.       И вот они вновь наедине. Харучиё не спешит заводить автомобиль, что радует Майки; хороший знак — никуда не торопится. Хотя утром казалось иначе: схватив после сна разбудивший их телефон, тот мгновенно изменился в лице. По напряжённым губам было ясно, что содержимое, мягко говоря, неприятно. По тому, как сомкнулись пальцы на телефоне, казалось, что в следующую секунду Харучиё готов сорваться с постели и отправиться по делам.       Однако, случилось совершенно противоположное. Быстро напечатав ответ с максимально безразличным видом, положил телефон экраном вниз на тумбочку и, заметив взгляд Майки, смягчился в чертах лицах. Неловко улыбнулся.       Эта улыбка после откровенной ночи возымела обезболивающим эффектом для неважного самочувствия Майки, который уже через минуту бежал в туалет выворачивать желудок.       И с того момента начались хлопоты Харучиё, который чуть не свёл с ума хозяйку различными просьбами. Если не приказами. Начиная с того, какие именно таблетки имеются у них в наличии, заканчивая сортами чаёв.       Хлопоты Харучиё пусть и были приятны для Майки, напоминали попытку оттянуть время. Для чего — не слишком ясно. Возможно, хотел сбежать от чувства неловкости. Возможно, хотел отвлечься, сделать вид на какое-то время, что между ними существуют деловые отношения, где Майки был тем, за кем необходимо заботиться в силу прямой служебной обязанности. Майки понимал, что Харучиё нужно привыкнуть, поэтому позволял им играть роли утром.       Но сейчас, когда они выселились с номера и покончили со всеми формальностями, Майки намерен поговорить с Харучиё, как прошедшей ночью. Как с человеком, которому открыл сердце.       — Погнали в парк развлечений.       Харучиё смотрит удивлённо, непонимающе.       — Куда? — повторяет, будто бы не услышал. Будто бы не верит.       — В парк развлечений. Увидел плакат в холле.       Харучиё опускает взгляд куда-то на ноги и усмехается.       — Давно не был там с тех пор… — на этих словах опускает глаза на руль и замолкает. Майки терпеливо ожидает продолжения. — Я в детстве бывал в парке с Сенджу и Такеоми, — поднимает прямой взгляд и пытается, очень пытается, не показывать боль. Но Майки замечает её крупицы, промелькнувшие в бирюзовом омуте.       — Расскажешь по пути? — мягким ненастойчивым тоном произносит, надеясь на то, что не спугнул. Пока у них есть время, он хочет знать о нём как можно больше.       — Рассказывать особо нечего, — грустно улыбается Харучиё и заводит автомобиль.       Тем не менее, все двадцать минут пути занимает невесёлый рассказ Харучиё, который Майки внимательно слушал и одновременно наблюдал за пролетавшим пейзажем; чтобы не смущать того, он отвернулся к окну и позволил расслабить хотя бы лицо, потому что ровный тон голоса всё готов был сорваться. Но Харучиё старался держаться безразличным, скупым на детали эмоции тоном. И всё же сложно было не заметить тяжёлые паузы.       Так Майки узнал, что младшая сестра не оставляла попыток вернуть брата в семью. Хотя Харучиё называл её глупой девкой, избегая упоминания настоящего имени, всё равно в словах проскальзывало отчаяние, скорбь.       «Говорил же не лезть. Какая глупая девка».       Узнал, что Такеоми был косвенно виноват в её смерти, когда, находясь в запое, послал сестру куда подальше в момент помощи. О да, в отношении Такеоми он не стеснялся в выражениях. Ненависть к брату, кажется, со временем превратилась лишь в шрамы. Неровно зажившие и побаливающие.       — Я обо всём уже забыл, — голос Харучиё понижается до шёпота, — но покоя не даёт то, что так и не смог посетить её.       Внутри что-то обрывается и тёмно-зелёные мелькающие пейзажи превращаются в единое бесформенное пятно, — время будто перестаёт существовать. Лишь следы дыхания на окне доказывают реальность происходящего.       Он так и не сходил на семейную могилу. От этого факта стало невероятно тоскливо и тяжело в душе. Сердце, запертое глубоко в грудной клетке, виновато сжимается.       Давно его не посещали мысли о призраках. Предчувствие чего-то плохого внезапно усилилось.       — Мы приехали, — доносится звук глушения двигателя. Майки смаргивает тёмно-зелёную пелену и переводит взгляд вперёд. Увиденное перехватывает дух; колесо обозрения потрясающе огромное. Не такое яркое и красочное, как на плакате, конечно, — всё-таки одиннадцать утра, стоит пасмурный день. — Идём? — от полного презрения в тоне не остаётся ни следа, замечает Майки. В глазах искрится лишь теплота.       Когда я успел стать самым везучим человеком в мире, если на меня так смотрят?       Усталость, скорбь, ненависть, — всё это плещется на дне радужек, пытается вырваться наружу, но их перекрывает, сдерживает самой устойчивой плотиной, нечто другое. То, что заставляет больное сердце трепетать, а желудок приятно сжиматься. То, что на первый взгляд можно назвать любовью, причём болезненной, является на деле чувством, которое сильнее всех перечисленных вместе взятых. Преданность. Отчаянная и непоколебимая. Вымученная с горьковатым привкусом, но самая настоящая.       Майки и не знал до этого, что можно столько всего прочитать во взгляде человека. Но такое происходит лишь благодаря воле Харучиё, который продолжает открывать себя; который позволяет заглянуть в душу.       И это не радует. Чертовски пугает.       Не означает ли этот взгляд — прощание?       Чутьё одобрительно бьёт под дых.       Чутьё редко обманывает, редко бывает милосердным.       Чутьё — забыл Майки — самый жесточайший садист и палач, но и самый честный друг.       Чутьё, словно дьявол, сидящий на одном плече, гадко нашёптывает чистую правду.       Харучиё всем видом истощает вину. Эти опущенные ресницы, эти мертвые блики в глазах, эти впалые скулы, эти сжатые в кулак до побеления костяшек руки, эти дерганные колени. Всё буквально в его теле кричит о том, что наружу вырваться не может. В теле засело что-то такое, что давно медленно гниёт и уничтожает.       Майки сумел это разглядеть, когда Харучиё снимал — или же забывал надевать — маску того, кто наслаждается временем; когда Харучиё переставал намерено вести себя активно и жизнерадостно, строить восхищенный вид и улыбаться, как ребёнок.       Харучиё чертовски хорошо играет, Майки действительно удавалось запутать, чтобы не понять, какая из масок была настоящей.       Но Майки сумел разглядеть. Потому что слишком старался не упускать.       Они обошли весь парк, прокатились пару раз на колесе обозрения, поели свежих горячих чуррос с молочным шоколадом, выпили клубничного коктейля, съели пережаренную картошку фри, и снова бесконечно много ходили, пока… Майки не сломило.       Всё это время Майки чувствовал, как его медленно утягивало в неизвестное, странное состояние, напоминающее начинающуюся лихорадку, что очень не нравилось, — только две недели назад оправился от температуры, а тут снова эта мерзость. Его бросало в жар, голова ужасно кружилась, тело горело, но при этом дрожало от холода. Всеми силами старался скрывать своё самочувствие, но Харучиё, естественно, видел насквозь. Видел бледность, красноту щёк, взмокшие от пота волосы.       Харучиё ничего не говорит, когда присаживается рядом на скамью. Его лицо, которое Майки хотел бы видеть перед глазами всегда, размазывается. Дождь разве уже начался? Небо, помнится, было застлано серой пеленой, но не такой, что в любую секунду готов обрушиться вчерашний ливень.       — Я знаю, что ты чувствуешь, Майки, — голос Харучиё звучит уже не по-цветному. Тусклым и чёрно-белым. О чём идёт речь? Блять, голова раскалывается, тяжело соображать. — Мы никогда не оставались наедине вот так. Никогда не проводили время вместе, словно были друзьями. Я мечтал о нас, Майки. Но не мечтал, что всё произойдёт именно так. Я пытался притворяться, хотя ты и сам догадался, что нет смысла. — Майки правда пытается вникнуть в смысл слов Харучиё, но отчего-то не мог сосредоточиться. Если бы они находились в помещении, он мог бы предположить, что запустили усыпляющий газ, — именно так он ощущает себя. Готовым отключиться.       Тревожность накатывает с головой, тело перестаёт слушаться и Майки, пытаясь заглянуть в глаза Харучиё, падает во тьму.

***

      Майки приходит в себя и теряется от ощущений. От дезориентации сильнее всего. Синяя неоновая подсветка перед глазами непривычна; появляется чувство дежавю. Неужели он… Щурится, моргает и, наконец, фокусирует взгляд. Двигает онемевшими конечностями, чтобы приподняться и прочитать вывеску “Lawson”. Майки вздыхает. Всего лишь круглосуточный магазин. Не та квартира. С чего там ему быть? Он же… точно, потерял сознание в парке и, судя по тёмному небу, пробыл в отключке достаточно времени. И, судя по приятному теплу, согревающему всё тело, находится в машине Харучиё.       Только где он сам?       И какого чёрта произошло?       Ответ на первый вопрос находится, когда Майки всматривается в окна магазина и замечает промелькнувшие волосы, — это Харучиё проскользнул в отдел бытовой химии.       Ладонью Майки проводит по волосам, пытаясь понять, почему они ещё здесь. Не в каком-то другом месте, а на пустынной парковке. Не в том же самом домике, где он должен быть. И что будет дальше? Сколько у них ещё времени?       «Что же происходит?» — пожалуй, этот вопрос изводит больше всех. От мыслей голова пухнет, и Майки испытывает невероятное желание закурить. Сигареты кончились ещё утром в мотеле: на нервной почве, пока ожидал Харучиё из душа и совсем не смотрел на мятую постель, которая вызывала много воспоминаний ночи, он скурил оставшуюся пачку на подоконнике. Возможно, именно это послужило причиной херовому состоянию.       Пусть вероятность отвращения организмом никотина существовала, Майки никак не мог от него отказаться. В таком случае… ему лучше присоединиться к шоппингу? Нет же у Харучиё сигарет?       Без капли стеснения приступает к их поискам: открывает бардачок, критичным взглядом оглядывает содержимое и, не обнаружив необходимое, собирается закрывать, как вдруг внимание привлекает одна вещица.       Браслет.       Со взявшейся из ниоткуда осторожностью берёт в руки и поднимает его на свет, льющийся из магазина. Что-то знакомое. У Майки почему-то забивается сердце, а ладони потеют. Что за чувство? Почему этот ничем непримечательный браслет из чёрной старой цепи что-то напоминает?       Чей он?       От попыток копаться в памяти раскалывается голова. Наверное, браслет принадлежал Харучиё или кому-то из прошлого. Вряд ли сейчас Майки способен вспомнить это, поэтому убирает его обратно. Всё-таки, какая разница чья эта побрякушка?       Абсолютно неважно.       Но, когда Майки выходит из машины и проходит в магазин, сомнения его не покидают. Только, когда в его поле зрения попадает Харучиё, остановившийся перед стеллажом, — он успокаивается.       — Очнулся, — мягко улыбается тот.       Красив, безусловно, но… Освещение магазина, к сожалению, показывает всю скопившуюся на лице усталость Харучиё и Майки задаётся вопросом:       — Долго ждал?       — Я привык, — загадочно отвечает Харучиё. — Как самочувствие?       — Стало лучше, — Майки чешет затылок, задумываясь над вопросом, чтобы как можно точнее объяснить состояние. — Голова болит, тошнит и очень проголодался.       В бирюзовых глазах проскальзывает беспокойство, которое Харучиё прячет, переместив взгляд на полки с краской для волос.       — Я обещал покрасить тебе волосы… — шепчет тот, с грустью уставляясь на ряды. Майки напрягает извилины, пытаясь вспомнить этот момент и, спустя пару секунд, его озаряет. Точно. Это было, когда Харучиё делал Майки пучок. Две недели назад. Не так давно, но будто бы прошла вечность.       — Ты можешь сделать это сегодня, — серьёзным тоном говорит Майки и тоже переводит взгляд на полки.       — Я… — мнётся Харучиё, на что Майки молча берёт нужный оттенок чёрного цвета и кидает в корзину. — Понял.       Майки держит лицо каменным, пытаясь скрыть усмешку. Если быть очень честным, то беспрекословное послушание Харучиё — это довольно милая в нём черта, пусть он старается вывести их отношения в более равноправное русло. Изредка можно позволять ему.       Вдруг взгляд цепляется за ещё одну пачку краски.       Перегоревшая пыльная лампочка загорается в голове Майки. Давно такого не было.       Майки с уверенностью бросает её в корзину. Харучиё выглядит сбитым с толку и смущённым одновременно.

***

      До родного синее свечение циферблата часов кухни, по которой так успел соскучиться, в полумраке показывает 21:21, когда они вместе, с набитыми пакетами в руках, входят в дом. Майки удивлённо хлопает глазами, — какое чертовски забавное совпадение с этим временем, — что не замечает кошку, которая уже наворачивала пятый круг возле его ног. Когда она поднимается на лапки, цепляясь коготками сквозь ткань штанов, Майки замечает её присутствие.       — Ты ещё здесь, — хмыкает он, расплываясь в улыбке. Майки опускается на колени и позволяет со своей стороны редкий жест. Дарит нежное поглаживание кошке.       И это так чертовски отличается от встречи с трёхцветной кошкой пару месяцев назад, когда Майки, совершенно потерянный и опустошённый, сидел на тротуаре возле кладбища и неловко поглаживал животное.       — Я уверен, это из-за того, что она подсела на деликатесные консервы, которые ты ей заказывал, — в голосе Харучиё проскальзывает привычное презрение, предназначенное для кошки. Их вечное противостояние.       Майки не сдерживает улыбки. Верно. За две недели грех не избаловать ту, что скрашивала одинокие будни.       Кошка начинает громко мурлыкать, посылая сигналы об ужине. Ему кажется или в нём можно различить нотки возмущения? Словно прочитав его мысли, Харучиё достаёт из пакета консерву и одним движением открывает. Затем ставит на место, возле холодильника, призывая к ужину внимательным взглядом. Кошка тут же бросает Майки и благодарно трётся о штанину Харучиё, который… не стряхивает шерсть. Удивительно. Обычно тот принимался маниакально оттирать место, к которому прикоснулось животное.       Источник различных бактерий и грязи.       Внезапно Майки становится уютно от разглядывания этой картины.       Воистину прекрасный вечер, несмотря на то, что самочувствие снова начинает подводить; пока они внимательно обходили каждый отдел, пока стояли у кассы, пока ехали в автомобиле, — температура успела вернуться. Не настолько сильная, что сваливает без сознания, но приносящая дискомфорт. Поэтому он спешит разобрать пакеты, прежде чем упасть без сил на диван.       — Майки, — обращается спустя пару минут к нему обеспокоенным голосом Харучиё, который прекращает копошение на кухне. — Нам не обязательно делать это сегодня.       — А когда? — задаёт логичный вопрос Майки.       Действительно. Когда у них ещё будет время, когда они могут гулять по пустому парку аттракционов в одном из популярных для туристов мест отдыха, когда они могут совершать шоппинг длиною в полчаса, беспорядочно заполняя тележку и вспоминая истории из прошлого, связанные с каким-либо предметом? Когда они ещё могут обсуждать любимую еду бродячей кошки?       Вряд ли в ближайшем будущем.       Несмотря на все хорошие моменты, Майки ясно и чётко помнит их ночной разговор.       Майки ясно и чётко осознает, что реальность может рухнуть в любой момент.       Майки ясно и чётко осознает, что будущее с Харучиё без нюансов и подводных камней невозможно.       — Ты прав. У нас не так много времени. Возможно, оно уже закончилось.       Правду слышать тяжело, поэтому Майки правду ненавидит. Не переваривает.       — Мне не нужно знать больше. Приступим, ладно?       Харучиё сглатывает, дышит громко.       Харучиё пытается не выдавать правду.       — Я почти всё приготовил. Пошли в ванную.       Давно Майки не красил волосы в домашних условиях. Изана таскал его по салонам, как только подмечал проявляющейся родной цвет. Стремился перекрыть светлый чёрным, по всей видимости. Последний раз, однако, лишь остриг волосы. Цвет не трогал. Хотя, возможно на тот момент светлый практически не проявлялся.       — Как нанести тебе розовый цвет?       Майки выплывает из воспоминаний и окидывает мутным взглядом ванную. Ванную без коврика. Сжёг ведь.       — На твоё усмотрение, — проговаривает Майки. — Я хочу вспоминать о тебе.       От этих слов бледные щёки Харучиё вспыхивают. Если не смущение — лучшее чувство, которое способен тот испытывать, тогда что?       — У меня есть кое-какие идеи.       Проходит час, наверное. Майки не хочет измерять время, когда холодные пальцы Харучиё прикасаются к нему, аккуратно, осторожно. Всё время проводит с прикрытыми глазами, полностью отдаваясь ощущениям, которые вызывает тот. Тот, кто с идеальным знанием своего дела прикасается к волосам. Тот, кто при всём присущим профессионализмом, не удерживается от поглаживаний, от лишних прикосновений.       Если бы у Майки была возможность, приказал бы до конца жизни только одному человеку прикасаться к его волосам.       Потому что невозможно забыть его лёгкость и мягкость движений. Его бережность.       Его чувства.       Даже если бы Харучиё натворил полнейший хаос на голове, Майки воспринял бы это как самое величайшее творение. Даже если бы Харучиё сжёг его волосы, Майки воспринял бы это как должное.       Всё, что делает Харучиё, — не зря. Имеет вес и несёт смысл.       Но Харучиё не имеет свойства разочаровывать. В этом Майки убеждается, когда открывает глаза и смотрит на зеркало.       Чёрный цвет идеально нанесён. Без каких-либо погрешностей и ошибок.       И, самое главное, розовый.       Харучиё подошёл ответственно к задаче Майки помнить о нём всегда.       Передняя, обесцвеченная в первую очередь, окрашенная в розовый цвет прядь на отросшей чёлке, мельтешит прямо перед глазами.       Даже если Майки будет заправлять пряди чёлки за ухо, даже один выпавший розовый волосок будет напоминать о нём.       — Нравится? — неуверенно произносит тот, в чьих движениях читается лишь выученная отточённость.       Майки хлопает глазами, глядит на Харучиё, что стоит за спиной, и вместо ответа поворачивается на стуле. Тянет руки, обхватывает ногами. Смотрит снизу вверх.       — Нет, не нравится, — хитро улыбается. Растерянный взгляд Харучиё стоит всего на свете, на самом деле. — Только если чуть-чуть.       До него, наконец, доходит. Расслабленно выдыхает.       — Даже если чуть-чуть, то я самый счастливый человек в мире.       Майки перестаёт улыбаться. Лишь внимательно смотрит. Пытается разгадать намерения, застывшие во взгляде Харучиё, и моментально сдаётся.       Не слишком хорошее самочувствие, которое Майки всё время сдерживал, внезапно прорывается. Отталкивая Харучиё, за одну секунду оказывается возле унитаза. Избавляется от еды, которую затолкал под внезапным приступом голода во время поездки.       Возможно, подействовал специфический запах краски.       Возможно. Слишком много этого слова за весь день.       Возможно указывает на вероятность события, никак на истинность.       По правде говоря, Майки понятия не имеет, что с ним происходит. Понятия не имеет, почему с самого пробуждения чувствует себя так, будто испытывает сильнейшую отмену алкогольного синдрома. Неужели организм настолько ослаб, что не справляется с симптомами зависимости?       — Сегодня фейерверки обещали, — бесцветно произносит Харучиё, вместо привычного «ты в порядке?». — Пойдём на пляж, посмотрим.       Внезапно Майки становится послушным. Всё равно, что тот говорит, лишь бы скорее оказаться снаружи. Чувство тошноты, озноба, жара, холода, жуткого голода не проходит. Словно находясь под действием алкоголя, он не до конца осознаёт происходящее.       Весь путь до пляжа, на которым лицезрел две недели назад, проплывает в тумане. Где-то на подкорке сознания понимает, что его несут. Где-то понимает, что происходит совершенно непонятная вещь.       Где-то находясь в состоянии между реальностью и бессознательностью, слышит успокаивающий голос Харучиё:       — Поцелуй меня. Тебе станет легче.       Майки, словно кукла-марионетка, подчиняется. Целует. Чувствует особенно ярко влажность и настойчиво проскальзывающий язык. Чувствует нечто постороннее во рту, пытается избавиться, но, под внезапные звуки фейерверков теряется и проглатывает.       Когда отстраняется от Харучиё, чувствует как током проходятся странные ощущения.       Когда хочет взглянуть на него с вопросом, минут пять спустя, внезапно разум мутнеет и опустошается.       Всё внимание занимает лишь яркие разноцветные фейерверки.       Майки улыбается, как ребёнок, и понимает.       Время давно кончилось.

***

      Колется. Мягко. Тепло.       Рука скользит по поверхности, на которой он лежит. Ощущаются узоры.       Майки открывает глаза и замечает знакомую люстру. В зале.       Где же фейерверки? Нихера непонятно. Сколько прошло времени — тоже.       С трудом отрывает взгляд от потолка, поворачивается и от неожиданности вздрагивает. Видит чьи-то ноги. Майки, недолго подумав, прикасается к ним и поднимается. Обнаруживает их обладателя.       Непривычно задумчивый Харучиё.       Почему такой грустный?       Разве не весело?       Майки очень даже весело.       — Иди ко мне, — произносит лишь это. Майки хочет, чтобы Харучиё было также хорошо, как и ему, поэтому заставляет опуститься на… ковёр. Верно, винтажный персидский ковёр. — Какой послушный.       Ни слова не произносит. Стеклянный взгляд бирюзовых глаз, готовый разбиться о любую поверхность и пролить свет, изо всех сил задерживается на лице Майки. Расслабленном лице.       О, это чувство определённо ему знакомо.       Пару раз такое Майки в своей жизни определённо ощущал.       Появляется импульс — он следует.       Обхватывает, насколько это возможно — нежно — челюсть Харучиё, приближает к себе и… пьяно улыбается. Целует. Настолько, насколько возможно, вкладывает всё, что бурлит в нём. Заключает в объятия.       Настолько близко, насколько возможно. Насколько позволяет воздух в лёгких.       Желание хлещет, преобладает, захватывает весь рассудок Майки. Майки хочет чувствовать, ощущать его вкус. Хочет наслаждаться. Хочет полностью утонуть в нём.       Харучиё, поначалу никак не реагирующий, сдаётся с вымученным выдохом. Обхватывает в ответ влажный затылок Майки, легонько хватает за волосы, прижимается. Позволяет ему нависнуть. Позволяет Майки прочувствовать всё.       Позволяет им сойти с ума.       Позволяет бёдрам Майки двигаться в такт ему, позволяет ощутить всё желание, что скрывалось в них.       Позволяет до тех пор, пока Майки не высвободит все остатки. Пока не упадёт на него без сил.       Пока не пропадёт вновь в пропасть.