Ромашки цветут в октябре

— Чем ты занимаешься? — спрашивает Хёнджин. Они оба потеряли счёт времени, пока шли. Ночь словно полностью окутала и поглотила их существование, поэтому следить за временем просто нет смысла. По крайней мере, пока не взошло солнце. — Пока что учусь просто. Оканчиваю университет, — непринуждённо отвечает Феликс, пиная под ногами какой-то камушек. — Нравится? — Терпимо… — парень пожимает плечами. На самом деле он понятия не имеет, нравится ли ему учёба на своём факультете, как и не уверен в том, чем будет заниматься в будущем. Это даже немного пугает. — Ну, пойдёт, я имею в виду. — Я понял. В высокой траве стрекочут сверчки. На небе тускло мерцают звёзды. Феликс суёт руки в карманы своей куртки и не понимает, как Хёнджин до сих пор не мёрзнет. Может, ему нравится холод? Зачем тогда плащ? Может, он мазохист и ему нравится причинять себе вред? Хотя последнее, наверное, вряд ли. С каждым наступлением тишины Феликс не упускает возможности погрузиться в свои мысли. Непонятно зачем, там уже всё на три тысячи раз передумано и переверчено. Во время всего пути он был инициатором каждого разговора, пытался найти тему, которую можно ненавязчиво обсудить, чтобы не смущать ни Хвана, ни себя самого, но в этот раз, Хёнджин начинает говорить первым. — Ночь — одно из самых прекрасных явлений на Земле, ты так не думаешь? — мечтательно произносит он. По правде говоря, Феликс вообще не думает о ночах или днях, это ведь всего лишь время суток. Что в этом может быть интересного? Но чтобы не ломать чужую иллюзию отвечает: — Да, наверное. — Иногда я поражаюсь тому, как бывает красива природа, — парень вдыхает полной грудью. — В любом её проявлении. Если бы я мог наблюдать за цунами вживую и при этом не умереть, я бы согласился, не раздумывая. — Цунами? Звучит несколько эгоистично. — Почему? — с искренним непониманием интересуется Хёнджин. Даже как-то по-детски наивно, так что Феликсу не хочется рушить его мечты. — Это ведь очень опасно. Если не пострадаешь один ты, то пострадают другие, их дома и семьи, — перечисляет тот и видит, как Хёнджин почти глаза закатывает, отворачиваясь. Нет, ну правда, настоящий ребёнок. — Ты воспринимаешь всё в штыки. Дело не в том, умру я или подвергну опасности людей. Я говорю о красоте бушующих волн, несмотря на то, что они смертельны, — в голосе слышится некоторое раздражение на то, что Феликс обращает внимание совершенно не на те вещи. Они говорят об одном и том же, и в это же время о разном. — Просто представь, что там нет никаких людей, — заключает Хёнджин уже тише. — Только я и волны. Я и волны. Очень похоже на мою жизнь. Вечно бросает в неизвестном направлении, а плавать я так и не научился. Феликс вдумывается в чужие слова намного сильнее, чем обычно. Ему кажется, что Хёнджин говорит загадками. В каждой его реплике будто существует какой-то подтекст, который под силу разгадать лишь людям, имеющим доступ к чужой душе. У Феликса этого доступа нет, а поэтому Хван представляется ему состоящим из сплошных вопросов, не просто неизвестным, а скорее неизведанным человеком. И при этом слишком знакомым. Наверное, именно поэтому Феликс никак не может утихомирить свои чувства и оставить Хёнджина в покое. Ему нужно узнать ответы. — Ты только рисованием увлекаешься? Или ещё чем-нибудь? — Я много читаю. Живопись и литература — мои верные спутники по жизни, — Феликсу хочется ответить, что он заметил, потому что Хёнджин невообразимо красиво говорит. Не так, как люди делают обычно. У него неплохо поставлена речь и явно немаленький словарный запас. Хоть цитатник заводи с некоторыми его выражениями. Почему-то сейчас парню становится даже немного стыдно за себя. Он чувствует себя совершенно культурно необразованным. Не то чтобы он совсем безграмотен и в жизни ни одной книги не прочёл, вовсе нет. Он хорошо знает школьную программу, но в обычной жизни предпочитает простые детективы философским и психологическим романам, поэтому не может назвать себя таким уж большим любителем литературы. В его запасе ни одного произведения Кафки, Золя или даже Брэдбери. Хёнджин же выглядит как человек, читающий именно их. Хотя, кто его знает? Феликс уже ни в чём не уверен. Внезапно они оба останавливаются и, подняв голову, Ли замечает рядом небольшой одноэтажный домик, выкрашенный бледно-жёлтой краской. А ведь он даже не заметил, как шёл за Хёнджином всё это время, забыв, что живёт совершенно в другом месте. На дворе уже не меньше одиннадцати, а он понятия не имеет, как отсюда выйти. Когда бегло осматривается вокруг, парень замечает, что домик находится вдали от других, будто отделённый от стада ягнёнок. Хван ступает на низенькое деревянное крыльцо. Феликс, не двигаясь, смотрит на него. — Ты можешь остаться на ночь, если хочешь, — произносит первый и отворяет дверь. Он бросает на Ликса взгляд через плечо. Тот мнётся на месте, словно смущается или боится. Может, он просто брезгует, откуда ему знать. Хёнджин кивает куда-то в сторону: — Темно уже, а ты вряд ли знаешь дорогу, так что пешком дойдёшь только к рассвету. Заходи. Я не кусаюсь. Странно всё это. И безрассудно. И глупо. Ужасно глупо: Феликс понимает. Но всё равно делает шаг вперёд и совсем скоро оказывается в тёмном помещении. Он ещё никогда не ночевал у малознакомых людей. Он вообще не помнит, когда оставался на ночь у кого-либо из своих друзей, поэтому подобное поведение кажется ему ещё большей дикостью. После прохладной улицы в помещении кажется немного душно. Однако здесь не пахнет привычным теплом, как у мамы, едой или травами. Феликс различает лишь слабый запах растворителя, жжёных спичек и бергамота. В маленькой прихожей тесно, а Хёнджин даже не включает свет, поэтому столкнуться с ним носами становится ещё более боязно. Феликс прикрывает за собой дверь и медленно снимает обувь. Он слышит, как поскрипывают половицы от шагов Хвана, но с места не двигается, дабы ни на что не наткнуться. Свет загорается дальше, ближе к центру, куда перетекает прихожая. Место чем-то похоже на гостиную. Здесь стоит диван, небольшой стол прямо под окном, где в куче лежат различные бумаги, стоит высокая банка с длинными кистями и заострёнными карандашами, полка со старыми книгами, наверняка взятыми из магазина, и парой почти догоревших до основания свечей. Здесь нет ни телевизора, ни больших шкафов и зеркал, которые обычно можно найти у человека в гостиной. Всё просто и в беспорядке: разобранный этюдник с недописанным полотном, стопка блокнотов рядом с книгами на полке, на стуле тряпка и синяя рубашка, вымазанные в краске. Всё в каком-то хаосе, где, кажется, невозможно жить, но на фоне Хёнджина он выглядит довольно гармонично. Таким и должен быть его дом. Хван молча шагает в спальню, пока Феликс тихо рассматривает место, где оказался. Несмотря на всю эту обстановку, неизвестность, в которой обычно должно быть неудобно настолько, что будешь бояться тронуть лишнюю вещь, он чувствует себя вполне спокойно. Как будто он здесь был, будто это место ему как родное, и чувство это странно знакомое. Парень возвращается быстрее, чем ожидалось, кидает в угол дивана подушку и расстилает плед, так же не говоря ни слова. Феликс на самом деле благодарен ему за такую, пускай и мизерную, но заботу. Хёнджин мог ведь просто оставить его на улице, его не должно волновать, каким способом Ли будет добираться до дома. Но сейчас он здесь, расстилает ему покрывало на диване, будто они старые знакомые, и взбивает подушку. А после разворачивается и шагает в спальню. — Даже ничего не скажешь? — вырывается из уст Феликса. — А ты хочешь что-то от меня услышать? — Хёнджин поворачивается к нему лицом и останавливается всего в нескольких шагах от дверного прохода. — Ты устал. И выпил. Не думаю, что сейчас лучшее время грузить нас обоих ненужными разговорами. Ненужными. Подумать только, они ведь и правда им сейчас ни к чему. — Спасибо, — говорит Феликс, когда Хван уже отворачивается и бросает ему короткое: — Спокойной ночи, Феликс. — И тебе, — почти шепчет себе под нос тот с полной уверенностью, что Хёнджин его даже не расслышал. Свет в спальне гаснет и он, понимая, что день окончательно подходит к концу, снимает с себя верхнюю одежду, оставаясь в футболке и штанах. Спать в таком, конечно, будет не особо удобно, но другого выхода не остаётся. Вряд ли они с Хваном за последние часы стали настолько близки, чтобы делиться одеждой. Феликс тушит свет и укладывается на спину, сгибая одно колено и укладывая одну руку под голову. Глубоко вдыхает запах незнакомого дома и понимает, что всё ещё не чувствует никакой тревоги или неудобства. Ему здесь… вполне комфортно. И это даже немного пугает. Феликс испытывает такое впервые. Он закрывает глаза, прислушиваясь к звукам снаружи, а в голове отзвуком отдаётся чужой голос. Перед глазами стоят чужие, тоже карие, но намного теплее чем у него, Феликса. Будто за ними душа горячая, любящая, жаждущая жизни. Он не замечает, как расплывается реальность, потому что как посторонний наблюдатель в фильме упивается ещё одним давно забытым воспоминанием. Flashback — Безмолвно, как звезды в ночи, — Любуйся ими — и молчи… Феликс останавливается на одном из камешков и растерянно молчит, понимая, что забыл, как там говорится дальше. Парень, сидящий на булыжнике напротив поднимает голову, отрываясь от своего блокнота и тихонько подсказывает: — Как сердцу высказать себя… Мальчик радостно улыбается, когда вспоминает следующие строчки и принимается вновь прыгать с камня на камень. Он с ритмом вычитывает стихотворение и на каждом ударном слоге перепрыгивает на новый камень, стараясь при этом не поскользнуться и не упасть прямиком в воду. Здесь, конечно, не глубоко, но не хотелось бы промочить кроссовки. Не потому что жаль обувь — бежать домой сейчас просто очень не хочется. — Другому как понять тебя? Поймёт ли он, чем ты живёшь? Мысль изречённая есть ложь — Врывая, возмутишь ключи… — Питайся ими — и молчи, — почти шепча продолжает за него парень и попутно чиркает что-то карандашом в блокноте. В этот раз они встретились так же, как и в прошлые, — совершенно случайно. Феликс искал ребят, с которыми договаривался погулять в прошлый раз, но никого так и не встретил, поэтому лучшим решением его было — пойти к ручью. Он совсем небольшой, зато чистый и красивый. А ещё тут иногда можно найти лягушек и поиграть с ними. Ликс уже делал так пару раз. Однако вместо лягушек он наткнулся на всё того же рисующего мальчика, которого несколько раз до этого встречал под дубом. Удивительно, ведь если Феликс искал его намеренно, то никогда не мог найти. Он будто испарялся и появлялся только тогда, когда сам посчитает нужным. И теперь мальчик весь светится своей немного наивной детской улыбкой от одного только ощущения чужого присутствия. Он скучал. Ему не хватало этого странного парня, читающего стихи. Тот его любимый, что парень читал Феликсу в прошлый раз, он удивительным образом умудрился запомнить. Наверное, потому что ему самому понравилось, и он попросил повторить одно и то же стихотворение раз пять, не меньше. Парень соглашался все пять раз. И вот теперь он, зная его практически наизусть, словно считалочку, зачитывает вслух. Несмотря на то, что смысла вовсе не понимает. — Лишь жить в себе самом умей Есть целый мир в душе твоей… Феликс вдруг замолкает и вновь останавливается. Теперь взгляд у него весьма озадаченный — мальчик хмурит брови и смешно дует губы. Старший поднимает на него глаза и уже собирается напомнить следующую строчку, предполагая, что тот просто её забыл, но его перебивают. — Есть целый мир в душе твоей… Раз так, то почему нужно жить в самом себе? — мальчик поднимает полный замешательства взгляд на парня напротив. Тот, отведя глаза, думает несколько секунд, после чего улыбается мягко, как делает почти всегда, и говорит: — Потому что есть люди, которые могут поранить этот мир. Он очень хрупкий, его нужно беречь, — он кладёт руку себе на грудь, и Феликс машинально делает то же самое. Где-то там, под тканями тела бьётся его детское сердце. — Я бы хотел сказать тебе, что это не так, и в мире нужно любить всех и вся, но… Правда не всегда может быть такой, какой мы хотим её видеть. Поэтому нужно уметь защищать свой мир от других, злых людей. Феликс смотрит на свою руку так, словно не верит в услышанное и одновременно верит настолько, что боится. — Хён, а если я… не знаю, как его защищать… Что мне делать? — голос звучит слегка ломко, будто вот-вот задрожит. — Или вдруг, даже если я буду знать как, то кто-нибудь, кто сильнее меня всё равно придёт и всё сломает? Что же делать тогда? Улыбка едва не сползает с лица парня, но он натягивает её, лишь бы не напугать своего маленького друга, несмотря на то, что у самого внутри больно колет. Если бы он только знал, как защитить свой мир, то непременно поделился бы этим с Феликсом. У парня щемит сердце, и он немного сжимает губы, оставляя блокнот на камне и поднимаясь на ноги. Он подходит к Феликсу и касается своей рукой его, всё ещё прижатой к груди. Мальчик поднимает на него свои полные искреннего испуга глаза и смотрит неотрывно. Старший сжимает одной рукой ладонь Феликса, а вторую протягивает к голове и нежно гладит по волосам, улыбаясь. Он тихо и немного хрипло произносит: — Тогда я буду защищать твой мир. От чего бы то ни было, — и Феликс чувствует, как в животе у него что-то подскакивает. Девочки в школе вроде называют это «бабочки в животе», но он без понятия, как они там появляются. Ли же считает, что это похоже на пузырьки счастья и тепла, которые доходят до груди и заставляют губы растянуться в улыбке, а голову доверительно кивнуть. Он чувствует, как в груди мелко трепещет сердце от этих невесомых прикосновений, от взгляда глаза в глаза, где он читает ту же неподдельную поддержку, что слышит в словах. — Обещаешь? — сам не замечает, как шепчет он. — Обещаю, — кивает хён и прижимает к себе. Феликс смыкает руки у него за спиной, вжимается носом в плечо и тянет запах бергамота и тепла чужого тела, прикрывая глаза. Ему нравится стоять вот так, обниматься со своим хёном и забывать о том, что в мире есть ещё хоть что-то важнее этого. Феликс верит ему безотказно. End of flashback Парень открывает глаза, когда слышит, как что-то стукает об деревянный пол. Тихо хлопает входная дверь, и Феликс, потирая глаза и приподнимаясь на локтях, расфокусировано смотрит на оставляющего рядом с порогом собранный этюдник и холст Хвана. За окном только наступило утро, не больше девяти часов уж точно, так какого чёрта этот парень только сейчас возвращается домой? Он вообще ночевал здесь, или ушёл сразу, как только Феликс уснул? — Уже проснулся, — констатирует Хёнджин и, разуваясь, и проходит до места, выделенного под кухню. — Ты вообще ложился? — парень садится на диване и разминает затёкшую шею. — В одно время с тобой. Просто проснулся раньше, — попутно он открывает навесные шкафчики и быстро что-то ищет. Ему что, серьёзно нравится вставать в такую рань или он смеётся? — Насколько раньше? — Ли проверяет время на телефоне. Половина девятого. Обычно в это время он только едет на пары. — Около пяти, — тот пожимает плечами и ставит на плиту чайник. Электрического дома нет. Если бы Феликс присмотрелся, то понял, что здесь вообще-то много чего нет, что обычно можно найти дома у людей. Мультиварка, посудомойка, телевизор. Остаётся надеяться, что Хёнджин хотя бы знает о таком приспособлении, как телефон, иначе напрашивается вывод, что он и вовсе оторван от внешнего мира. Как Маугли. — Пяти? Зачем так рано? — ответа на вопрос не следует. Феликс тушуется, потирая лицо ладонями. — Ладно. И куда ты тогда ходил? — Ты ведь уже сам обо всём догадался, — и он прав, Ликс действительно догадывается, раз уж парень принёс с собой этюдник и холст. Просто ему почему-то требуется словесное подтверждение того, что Хёнджин опять уходил рисовать ни свет ни заря. Феликс поднимается на ноги и бросает короткий взгляд на почти полностью покрытый краской холст. — Ходил на пленэр. Дописывал работу. Они замолкают, пока Хёнджин продолжает возиться с чем-то на узенькой кухне, которую и кухней-то сложно назвать. Там ведь даже не позавтракать нормально. И Феликс вдруг задумывается о том, почему молодые люди не уезжают из этого маленького города? Очевидно же, что в мегаполисе возможностей будет больше. Да, там труднее адаптироваться, иногда может болеть голова, постоянное движение и раздражают некоторые вещи, но заработать на жизнь там будет гораздо проще, потому что свободные руки нужны на каждом углу. С Чаном всё примерно ясно, у него тут семья, большой дом и собственная ферма, ему нет необходимости уезжать. Но Хёнджин? Быть может у него просто нет денег на переезд или он боится неизвестности? Он ведь немногим старше Феликса, так почему прожигает свою жизнь в какой-то глуши, в маленьком домишке совсем один? — Наверное, я никогда этого не пойму, — фыркает он, — думаю, я просто не восприимчив к искусству, — Феликс скорее пытается убедить в этом себя, нежели Хёнджина. — А ты пытался его понять? Вопрос ставит парня в ступор. Что за глупости? Конечно, пытался. Ему нравится театр, он был там достаточно много раз, нравится музыка, не классика, разумеется, она иногда слишком скучная, зато Ли очень любит кинематограф, наверное, как и многие другие в наше время. — Люди любят говорить, что не понимают, даже не удосужившись попробовать, — Хван поворачивается к нему лицом. — Я пробовал. — И что почувствовал? — Ничего, — почти огрызается Феликс. Знает, что это неправильно, но он ненавидит, когда кто-то яростно пытается его переубедить. — Значит, не пробовал, — флегматично заключает Хёнджин и отворачивается обратно к плите. Почему он так за это зацепился? В мире тысячи людей, не понимающих всей этой непонятной разноцветной мазни на холстах, всех этих «Композиций номер 7» и «Чёрных квадратов», однотипных пейзажей и натюрмортов. Так почему Хёнджина так волнует то, что думает по этому поводу именно Феликс? — А что я по-твоему должен был почувствовать? Как вообще картина может вызвать в человеке какие-то чувства? — парень усмехается, словно Ли несёт полнейший бред, сам того не осознавая. — Точно так же как всё остальное, что ты можешь увидеть, прочитать или услышать. Я не смогу описать это. Нужно понять самому, — тон его всё такой же ровный, но в нём проскакивают нотки обиды. — Ты ведь сам сказал, что половина планеты такая. Люди бывают глупы, слепы и глухи, забыл? Так с чего ты взял, что я не один из таких? — выпаливает он и сжимает губы. Хёнджин вновь поворачивается и опирается на столешницу позади себя. Он смотрит прямо Феликсу в глаза, устало и неоднозначно. Видно, что на самом деле он не злится так, как мог бы, и возможно даже не хочет ругаться из-за таких пустяков, а после произносит: — Я знаю. Ну всё, хватит с него этого. Хватит с них обоих. Становится понятно, что компромисса в этом найти, увы, не получится. Дабы не ухудшать ситуацию ещё сильнее, Феликс хватает с подлокотника дивана свою кофту, суёт телефон в задний карман, стараясь не обращать на парня никакого внимания, быстро обувается и выбегает на улицу. Кажется, за эту неделю, что он провёл в по сути родном городе, его состояние только ухудшилось. То накрывает тоска, то раздражение хлещет через край. Что хуже всего — контролировать этот безостановочный выплеск эмоций не получается. Ругаться с Хёнджином, практически единственным человеком, которому удалось хоть чем-то заинтересовать Феликса, в его планы не входило. И он даже не знает, почему так вспылил в этот раз: от того, что ему безостановочно пытались навязать чужие принципы или потому что Феликс сам не знает говорит он правду или нет. Он путается, но не хочет, чтобы об этом знали другие люди. Они могут посчитать это признаком слабости. Отстаивать собственную правду всегда легче, чем принять истину из чужих уст. Мысль об их своеобразной перепалке, возникшей буквально из воздуха, не покидает Феликса до самого дома. Зачем Хёнджин пытался ему что-то доказать? Вряд ли он поступает так со всеми остальными, кто ничего не смыслит в искусстве. Хотел воспитать в нём достойного собеседника? Но зачем тратить на это силы, он ведь и так знал, что Феликс далёк от всего этого. Почему сам предложил пойти вместе с ним, если знал, что интересующие их темы скорее всего не пересекутся? Почему разрешил переночевать у себя и даже создать иллюзию некого общения, если для него так важны темы, которые Ли не в состоянии понять? Почему между ними вдруг стало так много вопросов, когда они практически незнакомые люди? И почему Феликс вообще продолжает думать об этом? Он не знает. Остановившись у двери дома парень замечает, что всё это время едва ли не бежал сюда. Он глубоко дышит, быстро восстанавливая дыхание, но внутрь зайти пока не решается. Мама, конечно, вряд ли станет предъявлять своему давно совершеннолетнему сыну за то, что он не ночевал дома, но его беспокоит вовсе не это. А голос внутри, отдающийся одной единственной фразой. «Я знаю» Знает что? Как он вообще может что-то знать, если видит Феликса третий раз в своей жизни? И как Феликс может всё также тянуться к нему всем своим нутром, словно подсолнечник, проведший половину жизни в тени и теперь жадно напитывающийся солнцем. Что его так влечёт? И почему он сам продолжает Хёнджина от себя отталкивать? Парень с шумом выдыхает последний раз перед тем, как отмахнуться от мыслей, словно от надоедливых мух, и перешагнуть порог дома. Феликс почти сразу же встречается с глазами матери, выходящей из кухни. Наверное, услышала, как он подходил. На слегка побледневшем лице у неё читается беспокойство, сменяющееся облегчением, когда она видит перед собой сына. Под глазами тонкой синевой пролегли круги, будто она плохо спала эту ночь, или вовсе не смогла сомкнуть глаз. Феликсу в миг становится совестно, хотя неприятный осадок от бывшего разговора всё же остаётся. — Как… погуляли вчера? — женщина пытается максимально сгладить тон. Мама никогда не была особенно вспыльчивой, мало кричала и ругалась, но сейчас будто ведёт себя ещё тише обычного. Держит все свои чувства под замком. — Нормально, — отвечает Феликс, не желая вдаваться в подробности. — Ты у Бан Чана оставался, наверное, да? — он слышит, как ей хочется сказать «Почему ты не предупредил меня?», «Я так волновалась, где ты был, чёрт возьми?» или «Ты совсем обо мне не думаешь». Слышит, как ей хочется повысить голос и показать ему, что она не могла найти себе места всю эту ночь. Но мама почему-то этого не делает. А Феликсу от этого только хуже становится. Лучше бы накричала, ей богу. — Да, — коротко отвечает юноша и желает поскорее удалиться в комнату. Он не знает, что будет там делать, просто хочется тишины и покоя. Просто хочется побыть одному, потому что в голове безбожный кавардак, с которым просто невозможно сосуществовать. Мама поджимает губы, наблюдая за ним. — Хорошо, но ты… ты позвони мне в следующий раз, как соберёшься остаться у кого-то. Или заранее предупреди. Я не против, просто мало ли что может случиться, и я… — Я понял, мам, — говорит он резче, чем хотел. И тут же жалеет об этом. — Хорошо, — она кивает несколько робко, будто какая-то прислуга, а не хозяйка этого чёртова дома, и быстро удаляется обратно на кухню. Она что, боится его? Настолько чувствует неродным присутствие собственного сына, что не может и слова вымолвить без робости и страха его задеть? Куда делась та женщина, которая прижимала его к своему сердцу? Которая могла поругать его за плохие поступки? Куда делась мама того маленького Феликса, которой ему так не хватает? И куда делся тот маленький Феликс, которого так не хватает ей? Но прямо сейчас взрослый Феликс поднимается к себе в комнату, некогда принадлежащую доброму ребёнку, верящему в волшебство и сказки, и пускавшему по небу воздушных змеев. Он чувствует себя паршиво. Совершенно потерянный, совершенно далёкий от внешнего мира, совершенно незнакомый для знакомых людей. Ему жаль всё то время, что они с мамой потеряли, потому что сейчас вернуть прежнее общение, на которое он внутренне так надеялся, уже не представляется возможным. Утекло слишком много воды. Он слишком повзрослел. Слишком изменился. И она к этому не готова. Никто не готов. Невидимая черта, за которую ты переступаешь после совершеннолетия, как бы становясь взрослым, настолько размывается во времени, что становится уже не понятно, переступил ли ты её и где вообще находишься на данном этапе жизни. Но переход этот неизбежен, он ждёт все добрые, ранимые и даже ещё не родившиеся детские сердца. Феликс хорошо это понимает. Он знает, что со временем, когда ты становишься старше, ответственность увеличивается. Твой внутренний ребёнок усмиряется, засыпая где-то подкоркой сознания, уступая место более зрелому и расчётливому созданию. И не можешь ты больше пускать змея по небу, обливаться водой в жаркие дни, звонко хохоча, не можешь верить в сказки, потому что понимаешь, что никакого волшебства и в помине не существует. Ты становишься взрослым. И пылающее сердце твоё каменеет вместе с тем, как мозг напитывается знаниями об этом бренном мире. И это осознание душит. Но разве хоть у одного из нас есть выбор? Время не повернуть вспять, не стать обратно ребёнком, не вернуться в беззаботное детство. Приходится жить здесь и сейчас с тем, что у тебя есть. И никому не важно, желаешь ты быть рациональным взрослым и отвечать за свои поступки или нет. Тебя просто кидают в этот океан событий без лодки и умения плавать, а то, как ты будешь оттуда выбираться — только твои проблемы. Так и Феликс будто барахтается всё время где-то в самом центре Тихого океана, прямиком над Марианской впадиной, пытаясь разобраться, куда двигаться дальше. Парень опускается на кровать, укрывая голову руками и тяжело вздыхая. В ушах шум, в висках пульсирует, а внутри проклёвывает скорлупу ощущение полной безнадёги. Какой в этом всём смысл? Зачем он приехал сюда, если это делает всю ситуацию только хуже? Собирался проветрить голову, разложить всё по полочкам, но сейчас сидит в комнате и грузится ещё сильнее. Он надеялся, что место, далёкое от шума и привычной рутины растормошит его, добавит новых красок в жизнь, а по итогу получилось совершенно наоборот. Он запутался ещё сильнее. Будто нить под названием «Ли Феликс» ускользает из его рук, оставляя только полую оболочку, внутри которой густым дымом клубятся сомнения, страхи, вопросы. Не легче ли собрать вещи и уехать прямо сейчас? Это ведь намного лучше, чем терять время, стараясь что-то наладить, отстроить прежний дом из гнилых досок. Он уже не станет тем мальчиком, которого так любила его мама, он не готов заводить новых друзей, которые с огромной вероятностью окажутся временными, у Феликса нет сил на то, чтобы копаться в странностях Хёнджина и корпеть над всем тем, что этот парень так пытается ему внушить. Больше всего на свете парню сейчас хочется разубедить себя в этом. Сказать себе, что всё на самом деле не так, что всё будет в порядке, со всем можно разобраться. Но сделать этого не получается. Феликс не может разжать те тиски, в которые сам себя зажимает. В его голове красным постоянно горит табличка, которую отец ещё в самом детстве вкрутил ему в подсознание. «Успех равно счастье». Феликс всё детство видел, как отец пашет на работе, чтобы подняться в статусе, заработать больше денег, обеспечить себя и сына всем необходимым. И маленький мальчик, наблюдая за всем этим: подписи бумаг, работа на дом, бессонные ночи и приличные суммы на картах — конечно же стал думать, что так и будет выглядеть его будущая жизнь. Он знал, что должен пойти по стопам отца, чтобы все труды того не были напрасными, поэтому поступил на менеджмент. Его никогда не интересовала сфера бизнеса, но, когда ты становишься взрослым, выбирать между тем, что интересно, и тем, что выгоднее, не приходится. Ты автоматически решаешься на второе. Может, именно поэтому он чувствует себя так потерянно. Он всё это время настолько сильно был сконцентрирован на учёбе и окружающих его проблемах, что совершенно забыл о том, что на самом деле его интересует. Если человеку каждый день говорить, что он дурак, он в это поверит. Так и Феликс поверил во всё, что ему говорили с самого детства. Поверил во всё настолько, что теперь не может отличить чужое мнение от его собственного. Будто он больше не знает не просто того, чего хочет от своей жизни. Он не знает даже того, кем является. Маленький мальчик, заблудившийся в лабиринтах чужих стремлений. Он проводит ладонями по лицу, открывая глаза, и туманно осматривает комнату. Неужели он и правда надеялся на что-то хорошее, когда ехал сюда? Думал, что найдёт ответы, что появится человек, который возьмёт его руку в свою и проведёт по нужному пути, покажет, кто он есть на самом деле. Глупо. Наивно и глупо надеяться на спасение со стороны. Телефон в заднем кармане джинсов отдаётся вибрацией, на которую Феликс тут же переключает своё внимание. Он быстро снимает блокировку и смотрит на всплывающие уведомления. Внутри вдруг становится странно холодно и неприятно, а брови сводятся к переносице, пока он открывает диалог и читает сообщение. А после прижимает ко рту ладонь, потирая подбородок, и вновь смотрит вокруг. Взгляд падает на наполовину разобранную сумку с вещами, которую, между прочим, ещё не поздно собрать обратно. Купить билеты на поезд и вернуться в свою обычную рутину, раз уж здесь спасения найти не удалось. Феликс кидает телефон куда-то на кровать и падает головой на подушку. Хочется в душ, есть, потому что он так и не позавтракал, и спать по новому кругу, лишь бы ничего не видеть и не слышать. Он прислушивается к звукам природы, играющим за окном, и поджимает губы. Экран телефона, лежащего в ногах, всё ещё бледно светится. Там открыт всё тот же диалог с единственным новым сообщением: Папа: Домой когда собираешься?