Ромашки цветут в октябре

Феликс вяло наблюдает из окна за качающимися ветвями деревьев. В кружке, немного пожелтевшей от времени, плавно качаются остатки горьковатого чая с осадком на дне. Ли не привык добавлять сахар. Мама вновь копошится в саду. Со вчерашнего дня они так и не говорили. Лишь перекинулись парой слов по утру, прежде чем заняться своими делами. Время летит незаметно — Феликс понимает это только тогда, когда смотрит на часы. Половина шестого. Оказывается, уже вечер. Он даже не может вспомнить, на что угробил весь этот день. Поздно проснулся, посмотрел в потолок, подумал, послушал музыку, пытался почитать первую попавшуюся в руки книгу, но текст оказался слишком нудным, и он оставил это занятие. И вот теперь он сидит на кухне, чувствует себя немногим лучше, чем вчера, но всё так же паршиво, и наблюдает за неизменностью природы. Однотипно. То же, что вчера. Даже погода не меняется. Будто находишься внутри фотографии, запечатлённой на века, кадр которой уже никак не изменишь. В дверь стучат неожиданно. Феликс успевает только резко повернуть к прихожей голову и свести брови к переносице, когда мама уже появляется в доме, направляясь к двери. Парень со своим странным, но волнующим, словно толчок интуиции, чувством поднимается, оставляя кружку на столе, и встаёт у дверного косяка кухни, чтобы иметь возможность видеть, кто вдруг заявился в этот раз. И хотя мозгом Феликс ожидает увидеть новое лицо, сердце говорит ему совершенно об обратном. И оказывается правым. За приоткрытой дверью он видит высокий долговязый силуэт с тёмными волосами и словно неизменной тёмно-синей рубашкой — на этот раз поверх белой футболки. Хёнджин мерно моргает, смотря на маму Феликса, с интересом осматривая как бы знакомую, но совершенно чужую фигуру. На её лице непонимание от того, что этот парень забыл в её доме и как нашёл сюда дорогу, но оно, кажется, тут же рассеивается, когда Хван смотрит вглубь дома и выуживает оттуда напряжённый вид Феликса. Женщина смотрит на сына, после снова на Хёнджина и спрашивает: — Вы… к Феликсу? Тот молчит несколько секунд, будто не может разлепить губ, и контакт с Ли не прерывает. «Что-то не так» — думает последний. Между ними сейчас совершенно не чувствуется той враждебности, которая обострилась в последнюю их встречу. Хотя, может обострилась она только у Феликса — Хёнджин же был вполне спокоен как до перепалки, так и во время неё. — Да, — кивает Хёнджин. — Если вы не возражаете… — он словно парой лёгких кивков даёт понять, что им с её сыном необходимо поговорить наедине. Мама, конечно же, всё понимая, отходит от двери, подзывая Феликса, но при этом кидает на него какой-то многозначительный взгляд, говорящий «Потом обсудим». Парень не особо уверен, что у них когда-нибудь снова дойдёт до обсуждения чего-либо. Слишком широка пропасть — напоминает он себе, с тяжёлым выдохом смиряясь и подходя к входной двери. Хёнджин складывает руки за спиной, как пятилетний ребёнок, когда собирается рассказывать, какую-то занимательную историю. Однако лицо его непроницаемо, без какой-либо агрессии и осуждения за вчерашнее утро. Феликс ступает слегка недоверчиво и останавливается прямо перед ним, складывая руки на груди. — Ну и зачем ты пришёл? — спрашивает. Парень вдыхает полной грудью и смотрит куда-то в сторону. Наверное, на те же колышущиеся ветки деревьев, на которые смотрел сам Феликс минутой ранее. — Мы не попрощались вчера. И вроде как не закончили мысль. Эта фраза заставляет Ли усмехнуться. Он тут голову ломает над собственным будущим и становлении себя как личности в этом грёбанном обществе вечно растущих карьер, а этот парень просто приходит и говорит, что они вдруг не закончили мысль вчерашнего разговора, превратившегося в ссору. Выглядит до ужаса бредово и ощущается примерно так же. Наверное, у Хёнджина всё действительно в жизни настолько просто, что находится время размышлять о таких мелочах, как общение с Феликсом, брошенные им фразы и ещё какой-нибудь невразумительной ереси. Хотя всё же нельзя не согласиться — Феликс и сам иногда о таком думает. — Да? А я думал мы всё решили. Я ведь сказал: я не восприимчив к искусству. Я его не понимаю, и всё, — говорит он на этот раз намного спокойнее. — Баста, Хёнджин. Это просто не моё. — Это не так. Феликс устало выдыхает. Повезло же ему связаться с таким упёртым человеком. Желание закрыть перед Хёнджином дверь возрастает всё сильнее, потому что, если они продолжат в таком же духе, очередной перепалки не избежать. Именно об этом думает Феликс, пока его внимание вновь не привлекает чужой голос. — Город лишает людей чувствительности. Они часто теряются во всей этой суматохе, какофонии звуков, серости масс, забывая о настоящих истоках жизни. О том, что по сути является частью их самих, — он делает паузу, смотря Феликсу в глаза. Глубоко и проницательно, как не смотрит практически никто. — Ты просто потерялся, Феликс. Парень в удивлении широко раскрывает глаза. Кто-то действительно сказал это вслух? Он ведь и сам понимает, что потерялся. Вот только точку отсчёта найти никак не может. Он практически не помнит себя маленьким мальчиком, но точно знает, что детство, проведённое в кругу полноценной семьи, было самым лучшим периодом в его жизни. От этих воспоминаний на душе так же тепло, как от прикосновения голыми ступнями к траве, нагретой солнцем. Феликс знает, что давно не может понять, правильный ли он выбрал путь в жизни, и эта мысль не перестаёт гложить его днём и ночью. И теперь он слышит это из чужих уст, совершенно неподдельно удивляясь. Хёнджин попадает в самую точку. — А тебе-то от этого что? — А я просто хочу помочь тебе найтись. Звучит как самое страшное и одновременно самое заманчивое предложение в его жизни. Феликс понимает, что Хёнджин не маг, не волшебник, чтобы по велению палочки превратить его жизнь в рай на Земле. Он также понимает, что Хёнджину не под силу исправить всю ситуацию, вправить парню мозги или указать, куда стоит двигаться дальше. Хёнджин не пророк и не ясновидящий. Но эта фраза всё равно воспринимается так, будто Феликс собирается передать штурвал своего корабля кому-то другому, практически незнакомому человеку. И это действительно страшно. Потому что неизвестно: утонешь ты или выживешь, если возьмёшь другой курс. «Найтись? Интересно, как ты это собираешься сделать?» — хочется спросить Феликсу, но он лишь молчит и вглядывается в чужое выражение лица, полное серьёзности. — Ну так что? — прерывает тишину Хёнджин. Феликс кусает нижнюю губу, крутя в голове уже почти стёртые шестерёнки. А после вздыхает, наспех обуваясь, и кидает маме куда-то в глубину дома: — Я схожу прогуляюсь. Она невнятно отвечает «Хорошо», в тот момент, когда Феликс уже закрывает за собой дверь и пускается вслед за Хёнджином туда, куда тот собирается его повести. И в этот раз это почему-то даже немного волнительно. Он не знает, чего от этого парня можно ожидать и как вообще принимать его неоднозначную помощь в попытке «найтись». — Почему ты так уверен, что знаешь, что делать? — вдруг спрашивает Феликс. В этот раз они даже не выходят к главной дороге — Хёнджин ведёт его к редким рощицам через слегка поросшее поле, под вечер ожидаемо кишащее насекомыми. — Я не уверен, — парень пожимает плечами. — Просто… пытаюсь делать то, что говорит мне душа. — И что она тебе говорит? — Хёнджин приподнимает уголок губ. — Делать то, что и всегда, — он оборачивается через плечо, и легкий ветер колышет выбившиеся из хвоста пряди волос. Феликс невольно засматривается на его лёгкую улыбку, не касающуюся глаз, на переливающиеся бликами в постепенно садящемся солнце волосы. — Искать прекрасное. Феликс не представляет, что подразумевается под «прекрасным», потому что всю жизнь не задумывался над значением этого слова. Что он сам считает прекрасным? Чью-то внешность, утренний кофе, деньги? Или может это что-то более значительное или приятное глазу. — Не отставай, — говорит Хван, когда они отходят достаточно далеко и наконец начинают ступать между редких деревцев, учащающихся через каждые десять метров. Феликс немного настораживается — разумно ли идти с ним в какую-то чащу, где не ориентируешься? Правда пути назад уже нет. Хёнджин продолжает идти вперёд. В лесу (если вообще можно его так назвать) пахнет свежей травой и корой деревьев, что вполне ожидаемо. Над головами где-то далеко то и дело порхают и кричат птицы. Хорошо, что они не встречают никакой живности, иначе Феликс бы испугался не на шутку. Под ногами хрустит хворост и с высоких травинок, когда проходишь мимо, постоянно слетает какая-то живность. Ли старается не отставать от парня. Попутно всматриваясь в окружение. Лес как лес, ничего интересного, вроде как. — Так куда мы идём? — удосуживается наконец спросить он, перешагивая через ствол повалившегося дерева. — Скоро увидишь. И вот снова эта неоднозначность. В чём проблема просто рассказать? Нет, обязательно нужно держать всё в секрете. Вскоре Феликс видит, как деревья начинают редеть, а вдали является просвет, в котором можно различить начало поросшего поля — примерно такого же, как они уже проходили. Хёнджин выводит его из зарослей, останавливаясь возле крепкого деревца, и касается его ствола ладонью. Кора тёмная, цвета горького шоколада и на вид ужасно шершавая. Феликс подходит ближе и встаёт по левую руку от парня, смотря вперёд, туда же, куда и он. Ли уже собирается нарушить царящую идиллию и спросить, что они всё-таки тут забыли и где то прекрасное, что ему собирались показать, когда взгляды их, словно по заговору, встречаются. Хёнджин молча поворачивается корпусом и делает несколько шагов спиной вперёд, как бы завлекая Феликса за собой. Они обходят ствол и только тогда парень замечает подвешенные к крепкой ветке верёвочные качели. Самодельные, очевидно, ведь вместо привычных пластиковых сидений здесь обычный кусок обструганной доски, а вместо специальных верёвок или цепей — тонкие плетёные канаты. Ничего толком не объясняя, Хёнджин садится на одну часть качели и, подняв глаза на застопорившегося Феликса, хлопает по месту рядом с собой. — Иди сюда. Парень ступает несколько робко и умещается рядом. На качели места мало, приходится сидеть вплотную друг к другу. Однако Феликс не испытывает никакого отвращения, ощущая тело Хвана так близко. Неизвестно сколько на часах времени — он даже телефона с собой не взял — но, судя по медленно спускающимся сумеркам, уже перевалило за восемь. Странно, ведь ему казалось, что они добрались сюда довольно быстро. — И… что ты хотел мне показать? — спрашивает он, боясь нарушить мерное молчание. — Нужно немного подождать. Скоро увидишь, — голос у Хёнджина с хрипотцой. Мягкий, спокойный, неторопливый. И вид такой же. Феликс смотрит на то, как парень приваливается виском к одному из канатов и продолжает просто смотреть вперёд. Качели под ними немного покачиваются от лишних движений, заставляя ветку, к которой они привязаны, тихо постанывать. Внизу, среди травы, пучками выглядывают ярко жёлтые цветы с неизвестным Феликсу названием, над которыми кружатся последние дневные пчёлки. Рядом с ними ни души. Впереди раскидывается поле, где смешиваются травы различных видов, высокие колосья и полевые цветы, которые часто принимают за сорняки. Где-то совсем далеко начинается перелесок, похожий на тот, что парни сегодня проходили. Небо всё больше утемняет тон, а солнце, будто с каждой минутой, всё сильнее близится к горизонту, скрытому за лесами и высокой травой. — «Лучшая жизнь — это жизнь, состоящая из соприкосновения с природой на свежем воздухе», — произносит Хёнджин. — Что? Феликс поднимает брови, сталкиваясь с чужим взглядом, когда тот поясняет: — Это Ван Гог, — понятнее от этого не становится. Парень поудобнее устраивается, прижимаясь к канату плечом. — В прошлый раз ты спросил у меня, почему я не могу рисовать просто с фотографии. Вот настоящий ответ на твой вопрос. Так я соприкасаюсь с природой. — Поэтому ты привёл меня сюда? — Не совсем, — заискивая произносит он. — Я хочу показать тебе то, что обычно скрыто от людского глаза за призмой обыденности. И снова понятнее не становится. Вся эта необъяснимая загадочность только подогревает интерес, несмотря на то, что рядом с Хёнджином Феликс чувствует себя полнейшим дураком. — Закрой глаза, — Ли с недоверием моргает, но всё же смиряется, успокаивая нервы и говоря самому себе, что ничего страшного не случится. Хёнджин ведь адекватный. Вроде. — Хорошо. Глубоко вдохни, — он делает то, что сказано. — И медленно выдыхай, прислушиваясь ко всем звукам, которые тебя окружают, — Феликс начинает медленно выпускать воздух из лёгких. Он улавливает далёкий звук сверчков, шелест листвы у них над головами, поскрипывание ветки и размеренное дыхание Хёнджина рядом с собой. — Почувствуй запахи вокруг тебя. Сухая кора деревьев, сок зелёных листьев, вечерний ветер, пригнанный с юга, дикий, необузданный, от него веет свободой, — и он ощущает. Прислушиваясь к полушёпоту парня, Феликс концентрируется на всём перечисленном, и ему кажется, что он улавливает даже самые тонкие запахи. Кустистая трава, опылённые цветы, запах заходящего солнца и того самого южного ветра. А ещё краски. Масляной краски и бергамота, смешанные с индивидуальным ароматом кожи. — Почувствуй, что всё, что находится вокруг тебя, в данный момент реально. Что ты живёшь здесь и сейчас, — Феликс проводит пальцем по канатной косичке, ощущая её шероховатость, чувствует, как носки кроссовок касаются земли, а рука, лежащая на дощечке, прикасается не только к обструганному дереву, но и немного к ткани чужих шорт. Он чувствует на своей коже чужое тепло и лёгкую прохладу вечера так, что по спине невольно бегут мурашки. Плечи постепенно расслабляются, пока парень продолжает сидеть так с закрытыми глазами, вдыхать и выдыхать свежий полевой воздух и быть частью того, что его окружает. Быть частью своей собственной жизни. Здесь и сейчас. — А теперь… открывай. Он медленно раскрывает глаза и поднимает голову. Сердце в груди отдаётся сильным ударом по рёбрам, а дыхание на пару секунд замирает. Небо окрашено в смешение оранжевого и красного на самом горизонте и плавно втекающего фиолетового, с похожими на сладкую вату розовыми облаками, будто застывшими на небосводе. Поле также отливает закатным солнцем, в то время как деревья чернеют на пастельном фоне, создавая сильнейший контраст между земным и небесным. — Это так… — тихо начинает Феликс. — Прекрасно, — доканчивает за него Хёнджин. Ли поворачивает голову, оглядывая чужой профиль, подставленный под золотистые лучи. Взгляд Хёнджина неотрывно направлен на заходящее солнце. Такое, казалось бы, обыкновенное явление, происходящее абсолютно каждый день, именно сегодня ощущается совершенно по-другому. В голове сплошная пустота, ни единой мысли, которая могла бы сломать или хотя бы потревожить эту идиллию, когда в сердце словно загорается маленькая, но разносящая давно забытое тепло спичка. В этот момент, осматривая вблизи чужой профиль, Феликс впервые понимает, насколько Хёнджин на самом деле красивый. Этот фактор стирается под впечатлением от его личности, но когда вы сидите вдвоём в такой тишине и по-настоящему пытаетесь прикоснуться к чему-то прекрасному, то словно открываешь для себя человека по новой. У Хёнджина красивые полные губы цвета малины, медовая кожа, на которой местами виднеются маленькие шрамы и родинки, длинные ресницы и поразительно чистый взгляд, полный неподдельной любви. Хёнджин действительно видит прекрасное в том, что окружает их прямо сейчас. Для него это место имеет колоссальную важность, привести сюда Феликса наверняка равносильно тому, чтобы впустить его в незащищённую уязвимую душу. Хёнджин влюблён во всё, что принадлежит природе. И Феликс, смотря на него, на секунду верит в то, что сможет так же влюбиться в жизни. Когда-нибудь точно. Хван подгибает под себя одну ногу и свешивает вторую к земле, прислоняясь к одному канату спиной. Феликс опирается виском о канат со своей стороны, возвращая взгляд к горящему закату. Они сидят в тишине на мерно покачивающейся из стороны в сторону качели, вдыхают полной грудью нежный цветастый воздух и просто наслаждаются моментом, когда день идёт к своему завершению, и мир вдруг ставится на паузу. У Феликса такое впервые. Он прислушивается к дыханию Хёнджина в ожидании, что тот что-нибудь скажет, но за каждым вдохом следует лишь выдох и ничего более. Когда небо всё больше синеет, наливается фиолетовым, а солнце опускается всё ниже, Феликс позволяет себе оторвать взгляд и, тихо прочистив горло, произнести: — Это было действительно красиво, но… — Хван обращает к нему спокойный взгляд и говорить от этого, почему-то становится только сложнее, — Хёнджин, это не значит, что одним закатом ты можешь изменить моё мировоззрение. То, что я почувствовал тепло, смотря на небо, ещё не говорит о том, что мне под силу понять остальное. Хотя бы потому что я не понимаю в этом смысла… — Тебе не нужно понимать смысл, — голос ровный, приятный, — нужно просто чувствовать. Понимание придёт само. Феликс мнётся, поджимая губы. Он не особо понимает даже сути их разговора. Что и зачем Хёнджин хочет до него донести? К чему всё это может привести? Или может это очередное пускание времени в никуда? — Не знаю, всё это как-то… — Феликс, — он оборачивается на своё имя и встречается с Хваном взглядами, — давай с тобой просто договоримся. Ты дашь мне время, а я попробую доказать, что всё, в чём ты так сомневаешься, есть в тебе самом. — Всё, в чём я сомневаюсь? — Искусство, — коротко поясняет Хёнджин и легонько улыбается. Феликсу хочется смеяться с его наивности и настойчивости. Он, честно говоря, вообще не понимает намерений этого парня, как причины, по которым он так сильно привязан к столь абстрактным вещам, как красота или «прекрасное». И это непонимание почему-то подогревает в нём странный интерес к личности Хёнджина, который, кстати, вообще никак о себе всё это время не распространялся. Сколько бы Феликс не врал самому себе, но ему хочется узнать Хёнджина получше, понять, где пролегают корни его «чудаковатости» и почему все обходят этого парня стороной. А ещё Феликсу ужасно скучно сидеть дома в своей старой комнате дни и ночи напролёт, размышляя, чем бы таким себя занять. Так что… … почему бы не дать Хёнджину шанс? — И что будет, если ты не сможешь? Где-то в глубине души Феликс не хочет знать ответа на свой вопрос. Но не спросить тоже не может. Наверное, он воспринимает весь этот разговор слишком серьёзно… — Я оставлю тебя в покое, — пожимает плечами Хёнджин. — Если ты ничего не почувствуешь, я не буду тебя мучить или внушать что-то. Это ведь не секта какая-то. Так что, если ты захочешь, то я просто прекращу и больше не подойду к тебе. — Так радикально? Или это чисто из принципа? — Не думаю, что смогу по-другому, — Хёнджин вновь отворачивается уже к почти потухшему закату и тяжело вздыхает. У Феликса вдруг появляется странное чувство, будто парень что-то недоговаривает, но он списывает это всё на излишнюю тревожность. Он смотрит на опустившиеся уголки губ Хвана и на слегка напряжённые брови и кусает губы. Феликс понятия не имеет, чем обернётся вся эта идея, но решает, что никаких глобальных катастроф они уж точно не вызовут, поэтому разрезает тишину одним: — Я согласен. Хёнджин кивает в ответ. — Хорошо, Феликс, — а после он поднимается с места и говорит: — Идём, скоро начнёт сильно темнеть. Ликс встаёт с места и, оставляя позади себя одинокие шатающиеся качели, следует прямиком за Хёнджином. В своей голове он не может прекратить задаваться вопросом «Почему я ему верю?», но наяву продолжает идти за ним по тем же небольшим перелескам и полям без какого-либо сомнения. Где-то в глубине души Феликс чувствует, что Хёнджину можно доверять. Вот только объяснить этого себе не может.

////

Почти ровно в полдень следующего дня Феликс ускользает из дома по причине «не могу сидеть на месте» и не находит ничего лучше того, как прогуляться по округе. Он старается отключить голову и идти туда, куда глядят глаза — к чему только не приводит полное отсутствие воображения и безысходность. Наблюдает лишь за собственными ногами, шагающими то по асфальту, то по обычной пыльной земле, и прокручивает в мыслях какие-то быстро заедающие песни, которые обычно даже не слушает. Феликс идёт так минут двадцать, прежде чем поднимает наконец голову и натыкается на знакомый высокий забор с выглядывающим домом и садовыми деревьями. Поразительно, как его ноги вообще запомнили дорогу. Ворота, через которые обычно выезжают машины, открыты, и парень, не подавляя любопытства, подходит ближе, чтобы рассмотреть, что происходит внутри. За забором, около гаража, его встречает не менее знакомый пикап цвета хаки и его хозяин, старательно загружающий что-то в кузов. Феликс еле заметно улыбается, суёт руки в карманы и шагает к Чану. Тот наверняка сегодня весь в работе — он ведь здесь не просто балду гоняет триста шестьдесят пять дней в году — но это не мешает Ликсу опереться пятой точкой на капот машины и произнести: — Работаешь, — скорее как утверждение, нежели вопрос. Чан только сейчас замечает рядом чужую персону и, отвлёкшись, привычно приветливо улыбается. — Ну как видишь, — он отряхивает руки, загрузив всё нужное в кузов, и пожимает Феликсу руку. — А ты какими судьбами? Миссис Ли отправила? — Нет, сам пришёл. Ноги привели, — Феликс пожимает плечами и признаёт нехотя: — Вышел прогуляться. Надоело на месте сидеть, — Чан прищуривается. Определённо понял, что был прав изначально, но вслух, конечно же, ничего не говорит. Только шумно вздыхает и смотрит на пикап, упирая руки в бока. — Я, конечно, по факту на работе, но если хочешь, то можешь присоединиться. Не то чтобы Феликсу очень хочется, и он добивался именно этого, но всё же решает не отказываться. Непонятно, когда им овладело такое отчаяние, чтобы скитаться повсюду и искать себе какое-либо занятие или общения. Он ведь изначально не собирался заводить здесь друзей. Но весь вчерашний вечер Феликс никак не мог перестать думать об их странном договоре с Хёнджином, а сегодня его словно и след простыл. Ни слуху ни духу, а самостоятельно заявляться к парню домой как-то не особо тактично. Поэтому да, Феликс выбирает сесть в пикап к Бан-не-особо-интересному-собеседнику-Чану и поехать с ним невесть куда изучать все прелести сельской работы. От дома семьи Бан до целинных земель ехать не так уж долго — Феликс, по крайней мере, не замечает, как течёт время.. Отъезжая достаточно далеко, всё ещё в относительной тишине, они наконец прекращают петлять по неровным дорогам, выезжая на трассу. Чан включает на магнитоле AC/DC— You Shook Me All Night Long, расслабляясь, жмёт на газ и приоткрывает окна с обеих сторон, запуская в салон свежий воздух. Феликс жмёт на кнопку, опуская стекло до конца, и высовывает руку на улицу, подставляя её под волны прохладного ветра. Задумчиво смотрит на собственные пальцы, словно перебирает что-то в воздухе. — Почему ты не поехал в город со своими друзьями? — спрашивает. — Не знаю, я не нуждался в этом, — парень пожимает плечами. — И тебе никогда не хотелось уехать в город? Ну в смысле, жить как большинство молодёжи и всё такое. — М-м, — тянет тот, — нет, как-то не особо. В плане, съездить к кому-нибудь в гости там, посмотреть архитектуру или просто по делам — тогда другой разговор. Но чтобы жить… мне не хотелось, — Чан поглядывает на Феликса, уставившегося в окно. Он не может понять, к чему такие вопросы. Неужто уже заскучал и собирается обратно в город? — К тому же, тогда в этом не было смысла. Здесь моя семья, а я с самого начала знал, что когда вырасту, то присоединюсь к семейному бизнесу. Уедь я вместе с парнями, вряд ли моя жизнь сложилась бы многим лучше. Да и семью бросать как-то не хотелось. Ли еле заметно усмехается и выпрямляется, прижимаясь спиной к сидению. — Обычно дети наоборот стараются как можно скорее вырасти и начать зарабатывать, лишь бы съехать от своих родителей. — Ну… таким детям только посочувствовать, наверное, — Феликс на это ничего не отвечает. Может, если бы у него была такая же большая дружная семья, как у Чана, то он бы смог его понять. Минхо и Чанбин уехали учиться, Чану же это по окончанию школы было не нужно. Вся его жизнь была изначально устроена, а самому мальчику просто повезло направить свои желания и амбиции в правильное русло и продолжить развивать то, над чем всё это время трудились его родители. Поэтому сейчас он совершенно ни о чём не жалеет. — А как же дружба на расстоянии и всё такое? Не сложно разве? — Так говоришь, будто нам лет по десять, — смеётся Бан Чан. — В дружбе на расстоянии нет ничего страшного, если она нужна вам обоим. Для поддержания связи существует интернет — иногда весьма хреновый в нашей местности, но это решаемо, — к тому же, парни каждое лето приезжают в гости, а я близко общаюсь с их семьями, — он так просто говорит об этом, что Феликс даже немного удивляется. Ему всегда казалось, что если человек уезжает, то общение со временем непременно прекратится. Особенно с учётом того, что здесь и правда весьма хреновая связь. Это ж какая должна быть дружба, чтобы, имея совершенно разные жизненные пути, не прекращать общения… Чан заворачивает на кошенное зелёное поле, и только когда пикап останавливается, Феликс замечает с правой стороны два больших классических красных амбара с серой кладкой крыши. Краска на дереве, правда, подслезла со временем, а крыша местами поросла мхом, но всё это не критично. По крайней мере, если не исправляют, значит, не критично, так думает Феликс, вылезая из машины. Напротив амбаров расстилается уже весьма привычное зелёное поле — за время своего пребывания Ликс только поля и видит. — Должно быть вы давно дружите, раз всё ещё общаетесь, — говорит Феликс, пока Чан подходит к амбару и со скрипом открывает двери. — Не думаю, что всё зависит от этого, но да. Общаемся мы ещё со школы, — парень открывает двери нараспашку и заходит внутрь. Феликс, объятый интересом, идёт следом. Внутри стандартно пахнет навозом, слышится огромное количество всякого шороха, мычания и блеяния, сливающихся в одно целое. Чан продолжает рассказывать, проходя дальше: — Мы с Минхо были одноклассниками, а у Чанбина отец работал на нашей ферме пастухом. Иногда он брал Чанбина с собой на работу, а когда кто-то из моих родителей приезжал, чтобы проверить, как идёт работа, я напрашивался с ними, чтобы поиграть с сыном пастуха, — он улыбается воспоминаниям и опирается руками о деревянные ограждения, осматривая скот. — Сейчас он здесь не работает? — Феликс встаёт рядом и смотрит на молоденького ягнёнка за оградой. — Нет, вышел на пенсию, как только Чанбин уехал учиться. Обычно я не занимаюсь выпасом скота, но наш нынешний пастух приболел, поэтому так, — он отряхивает руки и шагает к выходу из амбара. Возвращается спустя минуту, держа на поводке трёхцветную австралийскую овчарку. Та спокойно плетётся рядом, и когда хозяин останавливается, садится у ног и смотрит вверх. — Это Шелли, наша помощница. — Такая спокойная, — Феликс улыбается, присаживаясь на корточки, и протягивает к собаке ладонь. Чешет ей за ухом, произнося себе под нос: — Привет, Шелли. Собака ластится к его руке, заставляя хмурого Феликса улыбнуться, пока Бан Чан отпускает поводок и идёт открывать ограждения — овец нужно выгнать на выпас. Несколько коров, которых Ликс заметил изначально, остаются в амбаре — Чан сказал, что они пасутся реже, поэтому для них приходится притащить сено, хранящееся в углу. Как только парень выгоняет всех овец на улицу, Шелли бежит на знакомый свист, чтобы наконец размять лапы и приняться за работу. — Идём, — Чан кивает головой в сторону небольшого стада и сам выходит на улицу. Выглядит занимательно — два молодых парня, один городской, другой сельчанин, идут вслед за кучкующимся стадом овец, подгоняемым Шелли к более зрелым травам. Занимательно как минимум потому что пастухи из них никакущие — с Феликса так точно — ни соломенных шляп, ни посоха, который моментально возникает в воображении, когда говоришь слово «пастух». Они отходят на приличное расстояние прежде, чем стадо наконец останавливается. Шелли внимательно следит, на случай возобновления движения, пока Чан и Феликс медленно шагают неподалёку, чтобы не простаивать на месте. Последний цепляется большими пальцами за шлёвки и смотрит себе под ноги, потому что солнце на открытой местности слепит глаза. — Ты сказал: «Я с самого начала знал, что присоединюсь к семейному бизнесу», — говорит он, одновременно привлекая внимание Чана. — Ага. — И тебе даже в детстве не хотелось стать… ну не знаю, космонавтом каким-нибудь, например. Или врачом там, — Феликс передёргивает плечами, пытаясь вспомнить, какие профессии вообще интересуют мальчиков в детстве. Чан отвечает, кажется, практически не задумываясь: — В детстве я хотел стать суперменом, — и посмеивается сам над собой. — А так… думаю, все мои желания в детстве были незначительными. В более осознанном возрасте я начал понимать, что хочу пойти по стопам отца, особенно когда он стал брать меня с собой на работу. Я вырос в этой среде, мне здесь комфортно. Как в своей тарелке. Феликс глаз не поднимает. Он думает о том, как бы и ему хотелось с самого детства знать, кем он хочет быть. Таким людям совершенно не нужно грузить голову мыслями о будущем, метаться между вариантами, они уже знают, куда себя пристроить. Но таких, наверное, один на миллион. Он быстро съезжает с темы, когда понимает, что начинает вновь тонуть в самобичевании. Говорит что-то про музыку, спрашивает про работу на ферме, в общем, всё что угодно, лишь бы не возвращаться к молчанию. Выпас овец оказывается вещью небыстрой. Они проводят в поле около трёх часов, если не больше, перед тем, как Чан даёт Шелли команду гнать скот обратно к амбарам. За этот промежуток времени Ли удаётся узнать немного о Чановых брате и сестре, попутно упоминая, что он в семье единственный ребёнок, вспомнить пару каких-то глупых шуток про фермеров, поиграть с резвой Шелли и вдоволь насмотреться на гуляющую живность. В общем и целом, думает Феликс, когда они с Бан Чаном загоняют в амбар последних овец, день выдался не таким уж плохим. По дороге назад из колонок пикапа звучит что-то спокойное и совсем не запоминающееся. Феликс по-прежнему наблюдает за мелькающим видом из окна, Чан по-прежнему смотрит за дорогой и подпевает себе под нос. В какой-то момент Феликса посещает желание спросить что-нибудь про Хёнджина. Чан живёт здесь всю жизнь, хоть что-то он ведь должен знать, разве нет? Хотя бы самую малость… Но Феликс так и не решается. — Тебя довезти до дома? — спрашивает Бан Чан. Было бы неплохо, конечно, но… — Нет, давай до тебя. Я оттуда прогуляюсь. — Ну ладно, — выдыхает тот и сворачивает по нужному пути. Спасибо за то, что не приходится повторять дважды. Вскоре машина паркуется на том же месте, откуда началось сегодняшнее Феликсово приключение. По ощущениям, время близится к восьми, когда парни вылезают из пикапа, захлопывая дверцы, и подходят друг к другу. Феликс поджимает губы, поднимая голову, и уже собирается попрощаться, когда взгляд его неожиданно цепляется за краснеющее позади Чана небо. «Я хочу показать тебе то, что обычно скрыто от людского глаза за призмой обыденности» Феликс, наверное, впервые чувствует, как внутри гулким эхом отбивается сердце, когда в голове звучит чужой голос, а глаза жадно впитывают красоту того малого кусочка неба, которую ему дозволено увидеть с такого ракурса. — На что ты смотришь? — спрашивает Чан, оборачиваясь, и Феликс вспоминает, что вообще-то находится тут не один. Он несколько раз моргает, фокусируя взгляд на лице парня. Что это было вообще? — Ни на что, — качает головой, а затем протягивает руку. — Спасибо за… проведённое время? — он пожимает плечами, не зная, как подобрать слова, но Чан на это совершенно не обращает внимания, пожимая протянутую ладонь. — Не за что, Феликс. Я всегда рад тебя видеть, — и слышать это оказывается странно приятно. — Ну тогда… до встречи, получается? — Да, до встречи. Они разрывают зрительный контакт, когда Феликс направляется к открытым нараспашку, как с утра, воротам. Чан загоняет пикап в гараж, в то время как Ли выходит на ту же дорожку, что привела его сюда, и останавливается столбом, устремляя взгляд наверх. Облака золотятся в вечернем сиянии солнца, а Феликс, перед тем как продолжить путь, сам того не понимая, на пару секунд задерживает дыхание. «Это так…» «… прекрасно»