Ромашки цветут в октябре

Всё мальчиком по жизни, о любовь, без устали, без устали пляши, по комнатам расплескивая вновь, расплескивая боль своей души*

Орёл… Решка… Монета подлетает в воздух, совершая бесчисленное количество оборотов и попадает обратно в ладонь. Снова решка. Потемневший со временем, прошедший через сотни тысяч людских рук металл, к великой жалости, ни капли не поблёскивает на солнце, так скудно проникающем в помещение сегодняшним днём. Обычно его маленькая гостиная залита светом, несмотря на то, что из освещения в ней всего лишь маленькая подвесная лампочка без плафона и высокий светильник у дивана. Зимой их вполне хватает. В остальное время года в небольшом домике господствует всепоглощающее солнце и это не может не греть душу. Парень, лёжа на диванчике, где некогда спал его новоиспечённый знакомый, монотонно моргает, пока смотрит в потолок таким сложным взглядом, будто хочет найти в нём что-то новое. Монетка нагревшимся железом скользит между пальцев в ловком перекатывании. А после снова летит вверх и, падая, попадает в сжимающуюся ладонь. Орёл. Из другой комнаты слышится какая-то старомодная мелодия на помотанном, временами шуршащем радиоприёмнике. Эти звуки, хоть временами весьма надоедающие, отлично скрашивают одиночество и иногда даже позволяют о нём полностью забыть. Например, когда в дневной программе крутят любимые песни The Oh Hellos или Мэтта Холубовски, что встречается ну уж слишком редко. Поэтому чаще всего приходится слушать то, что попадается. Но Хёнджин не жалуется. Просто иногда ему хочется самому управлять играющей дома музыкой. Под хорошую песню, как известно, и работается в разы легче. У изножья дивана, прямо на полу лежит книга в тёмно-бирюзовой потрёпанной обложке под кожу с лаконичным белым шрифтом «Ги де Мопассан», меж страниц которой в роли закладки вложен карандаш. Напротив стоит этюдник всё с тем же незаконченным холстом — Хёнджин планировал дописать его сегодня вечером, но желание брать в руки кисть, как назло, не посещает его уже второй день. Закрывая глаза на пару минут, он вдыхает полной грудью, и словно под томной дымкой перед ним тянется вереница картинок. Ему всегда нравилось проматывать в голове словно лентой кинофильма воспоминания, выдуманные ситуации, нереальные сюжеты или красочные сны, так твёрдо отложившиеся в памяти. Он словно нашёл свою собственную волшебную машину, способную перемещать его во времени и пространстве вплоть до других вселенных. Но сейчас Хёнджину видится не один из его снов или сюжетов недавно прочитанного рассказа Мопассана из сборника, взятого на время в магазине, вовсе нет. Перед ним нечто иное. Некто иной. Он может поклясться, что слышит близкий шорох зелени, струящийся под ногами мелкий ручей и задорный детский смех, сопровождающийся прыжками по булыжникам. Топ-топ, топ-топ. Плечи расслабляются, позволяя телу мягко растекаться по диванному покрывалу. Хёнджин чувствует запах краски, исходящий от его одежды, несмотря на то, что сейчас он одет в совершенно чистые вещи. Мазки краски беспорядочно ложатся на грунтованный холст, добавляя намеченному тону оттенков. За спиной чужое присутствие. В ушах стоит чужой голос. Хёнджин запрещает себе повернуться, хотя в груди что-то моментально сжимается сначала от страха, а после от трепещущего неизвестного предвкушения. Парень вдыхает глубже, сжимая в ладони монету. Тело мерно покачивается, ступни тонут в траве, виском он ощущает шероховатость верёвки. А после перед глазами так ясно и чётко — светлые пряди волос небрежно спадают на ухоженный лоб, обычно большие глаза с озадаченным взглядом прикрыты, ресницы еле заметно трепещут, сухие губы приоткрываются на выдохе, а кожу практически на всём лице покрывают мелкие рыжеватые крапинки, словно кляксы от самой тонкой кисти во вселенной — кисти природы. Хёнджин почти может почувствовать, как выравнивается чужое дыхание, а если приблизится достаточно, то ощутит его на своей коже, но он лишь продолжает наблюдать. Не может не засмотреться на умиротворённую красоту столь близкого и в то же время далёкого лица. Не может выпустить из своей памяти юноши с поцелуями солнца на щеках. Юноши, который стал этим самым солнцем. Хёнджин знает, что смотреть на спящих людей слишком странно и не особо прилично, но всё ещё всеми силами пытается внутренне оправдать себя за излишнюю несдержанность. То туманное утро он помнит, как нельзя чётко вовсе не из-за красоты рассвета или необычного пробуждения, а из-за умиротворённого выражения лица, уложенного на тыльную сторону ладони щекой, взъерошившиеся во время сна светлые волосы и трепещущие при еле слышном посапывании ресницы. Он не мог удержаться от того, чтобы тихо присесть на корточки рядом со спящим парнем и, наклонив голову, пару минут любоваться мягкими чертами. Феликс самый красивый человек, которого он когда-либо встречал. Именно об этом думал Хёнджин в тот момент. Чувства парня по отношению к Феликсу так же смешаны, как мысли последнего. Там, внутри, столько различных цветов мешается, что невозможно предугадать, какой оттенок ты увидишь следующим. Может это будет серо-зелёный — помутнение видения, путаница, словно натыкаешься в озере на вязкую тину, пелена непонимания, застилающая глаза. Может, карминово-красный — повышенный голос, жжение в районе груди, упёртость и нежелание слушать. Или небесно-голубой — осязаемое спокойствие, тепло чужого тела рядом, внимательность к словам и действиям друг друга вместе с лёгкой улыбкой и сорвавшимся с губ: «Я согласен». Он узнал, что сын миссис Ли, местной флористки, приятной, но весьма меланхоличной женщины, у которой он единожды решился купить потрясающе красивый букет белых нарциссов для домашней композиции, скоро должен приехать в город. Хёнджин подслушивал не специально, лишь краем уха подхватил, когда закончившееся дома молоко и масло вынудили его идти на рынок средь бела дня — обычно он приходит рано утром, пока народу не особо много, желания находиться в толпе, а тем более стоять в очередях у него нет. Хёнджин так же не планировал видеться с этим самым сыном миссис Ли, но судьба, кажется, решила иначе, саморучно приведя Феликса к нему. И Хёнджин соврёт, если скажет, что он не рад хоть немного такому исходу событий. Мысли об этом парне гуляют в его голове каждодневно. Проскакивают мимолётом, пока Хёнджин стоит за мольбертом или готовит очередную порцию чая, и отделаться от них не получается. Последний раз они связывались не меньше трёх дней назад, и всё это время Феликс в голове никак не давал Хвану покоя. Как не даёт и сейчас. Парень ловит монетку последний раз и даже не смотрит, что выпало: орёл или решка — обессилено кладёт руку себе на живот и перекатывает железо меж пальцев. Тяжело вздыхает, всё так же смотря в потолок, а после опускает ступни на пол и поднимается. Хёнджин шепчет себе под нос что-то невнятное, на ум приходят какие-то строчки давно забытого стихотворения, и он, медленно шагая по своей маленькой гостиной, старается вспомнить, как же оно продолжается, это стихотворение. Взгляд его вдруг падает на незашторенное окно, за которым вместо привычного чистого неба сгущаются облака. Дождя быть не должно, но солнце сегодня вряд ли случится увидеть. На столе всё тот же творческий беспорядок, среди которого на вершине небольшой стопки лежит чёрный скетчбук. Хёнджин подходит ближе, берёт его в руки и, ещё раз взглянув в окно, решает, что неплохо будет поделать хотя бы небольшие наброски, раз уж к этюдам рука сегодня ни в какую не тянется. Он садится за стол, попутно прибирая тот небольшой беспорядок, который обычно на нём творится: освобождает место для работы. Раскрывает альбом с набросками и ищет в стаканчике карандаш — такой же острый, обструганный канцелярским ножом, как и все остальные. Хёнджину нравится работать без ластика, он считает, что так зарисовки получаются куда живее, особенно с учётом того, что он очень часто рисует с натуры. Если пролистнуть несколько страниц назад, можно увидеть на листах цвета слоновой кости наброски людей, работающих в поле или на рынке рано утром, быстрые зарисовки деревьев различных пород, кошек, цветов и много чего ещё. Хван не слишком привередлив в рисовании, хотя писать людей с натуры ему ещё стоит поучиться — слишком уж сложно учиться правильной рисовке, когда натуры постоянно двигаются, приходится работать ужасно быстро. Но сейчас в голове нет ни единой идеи для наброска. Пейзаж, открывающийся из окна, находящегося прямо над столом, уже сотню раз был изображён на листах, и больше не вызывает особого вдохновения. Поэтому Хёнджин, опуская карандаш к страницам, начинает выводить то, что первое приходит ему на ум. Сначала на бумаге рождаются подсолнухи с извивающимися лепестками и огромными сердцевинами, после стакан с кистями, стоящий на углу стола. Так идёт время. В груди легчает. Будто Хван выплёскивает все накопившиеся эмоции и размышления в эти небольшие зарисовки. И он настолько увлекается, что совершенно не замечает, как начинает вырисовывать на новом листе очертание человеческого лица. Не выделяет детали — только общие массы накладывает. Худые щёки, маленький милый нос, словно у мышки, аккуратные губы бантиком и россыпь хаотичных веснушек. Глаза не трогает — не уверен, что сумеет изобразить их достойно. А когда отрывается от работы, сам удивляется тому, что получилось. Он ни разу не портретист, но та часть наброска, над которой он незаметно корпел, сразу даёт понять личность нарисованного. Хёнджин смотрит в свой скетчбук неотрывно, вглядываясь, наверное, в каждый штрих, будто пытается осознать, как его руки пришли к такому, но сделать этого у него так и не получается. Раздаётся резкий громкий удар об оконное стекло. Хван крупно вздрагивает, тут же подняв голову. По стеклу стекает вниз полупрозрачная вязкая субстанция с редкими ошмётками желтка. Яйцо. Не успевает он опомниться, как в окно врезается ещё одно. Хёнджин подрывается на ноги и впервые в жизни думает: как же хорошо, что он не открыл окно. Подходит ближе и, приложив руку к бровям, пытается вглядеться в людей, решивших потешиться над продуктами и невинным человеком. Хёнджину хочется увидеть там кого угодно: старого дедушку, маленьких несмышлённых ребят возраста около десяти — однако все его надежды идут крахом. Не так далеко от его дома стоит небольшая, но знакомая Хвану компания подростков, во главе которой невысокий худощавый мальчик, судя по всему наевшийся борзянки, а рядом его сообщники. Все они держат по яйцу в руках, наверное, готовятся к новому нападению, а парень посередине дерзко усмехается. Хёнджин тяжело вздыхает. Глупо было надеяться, что от него отвяжутся, раз наступило затишье, не так ли? Длилось оно не так долго, как хотелось бы. Чонин — так зовут мальчика, который какой уже по счёту год поганит Хёнджину жизнь чисто ради собственной забавы, чем только подкрепляет всеобщую недолюбленность к нему. Конечно, Чонин не первый, кому приходит в голову найти в Хёнджине мишень для гнобления, на которую он то и дело выливает ушаты с дерьмом, но именно он является главной занозой в заднице. По крайней мере последние пару лет уж точно. Он невыносимый заносчивый маленький поганец, то и дело придумывающий очередное потешение над Хёнджином, который по сути совершенно ничего ему не сделал. Они даже не знакомы лично, Хван узнал его имя случайно: услышал от одного из его дружков. Ребята, окружающие Чонина, очевидно, его одногодки. Мальчишки не больше шестнадцати лет, у которых ещё прыщи пубертатные с лица толком не сошли — хотя не то чтобы Хёнджин считал это каким-то недостатком, просто иногда хочется их хоть чем-то задеть. Они, на самом деле, не играют никакой роли, утонув под огромным эго Чонина, постоянно держащим их рядом с собой, как псов на привязи. Хёнджин уверен: они не имеют даже своего собственного мнения, постоянно таскаясь за парнишкой, который обладает среди них хоть каким-то мало-мальским авторитетом, видят в нём лидера своей маленькой нищей стайки и покорно следуют всем приказам, потому что слепо верят в то, что Чонин поступает, как настоящий гангстер. Но на деле он лишь лидер, зарабатывающий уважение запугиванием других. И Хёнджин его нисколько не боится. Он, если честно, уже ко всему этому привык. У него нет никакого желания постоянно тратить свои силы, чтобы дать отпор Чонину, вступать с ним в какие-то перепалки или тем более драки. Это буквально время на ветер, да и плюсов его жизни это не прибавит. Хёнджин уже пытался однажды давать отпор людям, которые по каким-то неизвестным до сих пор причинам находили в нём врага народа и принимались выливать весь имевшийся у них гнев на него единственного. Но сколько бы он ни ругался, сколько бы ни влезал в драки и просил отстать — его не слышали. Ни тогда, ни сейчас. Весь город принимает его за чудика — Хёнджин об этом знает. Но он больше не хочет с этим бороться. Он устал. И, наверное, если переубедить людей не в его силах — и никогда не было — так тому и быть. Хёнджин тяжело вздыхает, когда слышит, что подростки за окном начинают свистеть и кричать что-то. Он последний раз вглядывается в эту небольшую толпу, замечая робкого мальчика, стоящего будто в стороне: он тоже держит в руке яйцо, но совершенно ничего не кричит и не замахивается. Это даже удивляет и возможно поселяет в груди Хвана малюсенькую надежду. Понять бы ещё к чему эта надежда относится. — Эй, петушара, — слышится с улицы, — опять на местном поле ошиваешься? — Хёнджин, игнорируя, отходит от окна. Многие земли здесь, особенно поросшие поля, на самом деле никому не принадлежат, так что он имеет полное право ходить и рисовать где захочется. И Чонин наверняка об этом знает, просто ищет способ прикопаться. — Ты туда больше не суйся, а то не дай бог заразу разнесёшь! — ребята, стоящие рядом, гогочут, а после Хван слышит, как в стекло по новой врезаются яичные снаряды. Разумеется, подобное поведение можно списать на подростковые капризы, дурашливость и много чего ещё, но разве это станет достойным аргументом? Многие подростки в своём возрасте прекрасно осознают все последствия таких выходок, понимают, что другие тоже имеют чувства и задеть их, на самом деле, проще простого. Может, Чонин тоже является таким понимающим ребёнком. Но точно в отношении кого-то другого. Не Хёнджина. Вопросами «за что?» и «почему?» он перестал задаваться уже очень давно — когда понял, что не получит на них вразумительного ответа. О причинах можно лишь только догадываться, и Хёнджин делал это уже сотни раз. «Я как-то не так выгляжу?», «Я что-то не то говорю?», «Я кого-то обидел? Подставил? Поступил неправильно?», но в конечном счёте это ни к чему не привело. Точного ответа он не знает до сих пор. Ненависть просто существует как ненависть, многие даже не ищут причин для её оправдания. Сам же Хёнджин давно понял, что оправданий ненависти нет. Войны всегда можно избежать. — Слышал? Мой дед сказал, чтобы ты не совался туда больше, шизик, — кричит уже другой голос. Хёнджин в это время закрывает скетчбук и убирает его обратно в стопку. — Вали из нашего города, чёртов фанатик! — ещё один. И всё ещё ничего нового. Хван столько раз слышал, что ему здесь не место, и столько же раз усмехался этим словам с небольшой горечью на лице, как делает и сейчас. Ирония состоит в том, что Хёнджин в этом городе родился и вырос. Это буквально его родина, где раньше жила его семья, где он знает каждую тропинку, каждый уголок и практически каждое лицо, поэтому так легко может отличить здешних от приезжих. В этом месте живут его душа и сердце, а самое главное — здесь все его воспоминания. Так что гнать его в шею, чем некоторые постоянно занимаются, как минимум абсурдно. Вот только жаль, что до людей этого никак не донести. Если пытаться сломать камень деревянной палкой, успехом это не увенчается. Хёнджин пережидает, когда крики на улице окончательно стихнут, и подростки уйдут восвояси, оставив его в покое. Происходит это минут через десять — возможно, они подумали, что парень вовсе не дома. Ему же лучше. Поняв, что удалось пережить очередное «нападение» без серьёзных последствий, Хёнджин выходит на улицу, попутно захватив с собой влажную тряпку с кухни. Нужно ведь чем-то стирать яйца с окон, пока это всё не засохло к чертям. Он протирает стекло, даже не поморщившись от вязкой прохладной субстанции, собирающейся на тряпке. Придётся протирать ещё раз: разводы всё равно остались. «Ну хорошо, хоть не тухлыми» — думает Хван, уходя прополоскать тряпку, а после возвращается обратно. Взгляд у него пустой, на лице и нерв не дёргается, будто всему его нутру поровну, что здесь только что произошло. Может, психика просто-напросто уже адаптировалась к такой жизни, может, парня уже просто ничего не удивляет. Он и из ситуаций похуже этой выбирался, особенно когда ещё в школе учился. Всем известно, что дети — самые жестокие существа на планете. Особенно те, что не чувствуют жалости к окружающим. Это лишь вырастая, человек учится сочувствию — или же его ребёнку прививают родители, — понимает, что просто так бить и оскорблять других людей нельзя. Дети же, особенно в младшей-средней школе могут вести себя как самые настоящие звери. Если один ребёнок увидит в другом слабость или просто хорошую мишень для вымещения гнева — быть беде. А если эта мишень ещё и начнёт сопротивляться… Нередко всё может доходить до буквального втаптывания в грязь, когда чужой ботинок давит на грудь, вся школьная форма измазана хрен знает чем, а рядом валяются недавно купленные тетради. Хёнджин, к великому сожалению, знает об этом не понаслышке. Но сейчас он лишь наполняет лёгкие воздухом, стараясь избавиться от тяжести, нагружающей черепную коробку, и проводит по стеклу последний раз. Вроде чисто. А вот в груди всё такой же неприятный осадок, к которому привыкнуть, почему-то, сложнее всего. Хван шагает обратно в дом и лишь прикрывает за собой входную дверь, не замечая, что та захлопнулась не до конца. Он полощет тряпку под краном на кухне, уставившись сосредоточенно-усталым взглядом на струю воды, когда чувствует лёгкое прикосновение к ноге. Опустив глаза вниз, он замечает котёнка с чисто-белой шерсткой, трущегося о его ногу и отчаянно просящего, чтобы его погладили. Хёнджин улыбается этому маленькому чуду, как обычно появившемуся из ниоткуда и вытирает руки. — Как это ты снова прошмыгнула ко мне? — парень присаживается на корточки и мягко опускает ладонь кошке на голову, поглаживая массирующими движениями. Животное ластится к тёплой, практически родной руке и протяжно мурчит. — Неужели я не закрыл дверь? — спрашивает он в пустоту, зная, что ответа не последует. А жаль, иногда Хёнджину очень хочется, чтобы животные умели говорить. — Где же тогда твой друг, а, Сона? — кошка лишь тычется носом ему в ладонь. Вскоре со стороны прихожей слышится топот ещё двух пар лапок, после чего в поле зрения появляется уже другой котёнок — чёрный с белой мордочкой. Он мяучит, подбегая ближе к Хёнджину и трётся о колено, чем заставляет парня ещё шире улыбнуться от такого милого зрелища. — Вот ты где. Привет, Биоль, — он гладит чёрного котёнка по спине, пока тот продолжает временами мяукать. Хёнджину нравится проводить время в окружении животных — в особенности котов, которые, кажется, готовы каждый божий день дарить ему всю свою ласку и тепло, не прося ничего взамен (кроме еды, разумеется). И он бы с радостью ещё немного поиграл с ними, если бы вдруг не поднял голову и не вспомнил про недоделанные наброски в блокноте. Надо бы их закончить, иначе совсем скоро рука забудет даже то, как держать карандаш и придётся нарабатывать всё сначала. Конечно, войти в строй у Хёнджина никогда не занимало много времени, если вдруг случались периоды, когда он чувствовал резкое отвращение ко всему, что делает, но, как ни крути, они проходили и в конечном итоге он всё равно возвращался к искусству. Теперь период совершенно не такой — Хёнджин хочет творить, но стены этого дома не дают ему вдохнуть полной грудью, должным образом прочувствовать всё то, что творится у него внутри, поэтому сердце беспрестанно рвётся наружу. Работать на природе всегда приятнее, чем в четырёх стенах. По этой причине Хван всё же поднимается на ноги, нехотя оставляя своих маленьких друзей бродить по дому. Наверняка они вновь заберутся куда-нибудь под диван или к нему в спальню, чтобы погреть свои тощие хвостики под одеялом — парень совсем не против. Ему даже нравится ощущать в доме чужое присутствие, пускай, и не совсем человеческое. Хёнджин привычно захватывает с собой скетчбук, парочку карандашей, которые тут же умещает в глубокие карманы лёгких штанов, повязывает волосы болтающейся на руке резинкой и, закрыв за собой дверь, выходит из дома. У него нет плана того, куда идти и что конкретно рисовать — Хёнджин и сам не знает, чего хочет. Всегда, когда происходит подобное, он решает довериться интуиции и своему внутреннему «я», поэтому следует туда, куда ведут его собственные ноги. Хорошо, что это внутреннее «я» его ещё никогда не подводило.

////

Прогулка вдоль дороги занимает около часа, на протяжении которого Хёнджин попеременно бормочет себе под нос строчки из стихотворений, внезапно пришедшие на ум. А вскоре, доходя до некошенного уже который год поля, сворачивает в высокие заросли. Не стоило и сомневаться, что ноги приведут его именно сюда. Хёнджин шагает по узкой вытоптанной временем тропинке к виднеющемуся вдали раскидистому дубу в надежде найти там спокойствие и упоение, привычно слиться с природой. Однако, поднимая взгляд, на лице его на долю секунды искажается удивление. Шаг невольно замедляется, когда парень различает чужую фигуру, сидящую у подножия мощного ствола. Феликс, скрестив ноги в позе лотоса, опирается макушкой о твёрдую кору. Хёнджин замечает, что у него закрыты глаза только тогда, когда подходит значительно ближе. Парень мерно дышит, совершенно не замечая чужого присутствия, словно погруженный в сон. И это заставляет Хвана слегка улыбнуться. Ли выглядит красиво с приподнятым к небу лицом, словно невидимая рука природы держит его за подбородок. И хоть солнце не светит сегодня так ярко, чтобы с чёткостью выделить острые линии челюсти и аккуратный округлый нос, усыпанные небрежными веснушками, Хёнджину всё равно нравится это скромное зрелище. Он специально сильнее шуршит ногами о траву, привлекая к себе внимание, и Феликс незамедлительно распахивает глаза. — Привет, — торопливо говорит он и, приподнимаясь на руках, придвигается ближе к стволу, как будто старается сжаться в размерах. — Привет, — монотонно слышится в ответ от Хёнджина. Они не виделись всего несколько дней, так почему в груди у него такое ощущение, что с их последнего разговора прошли недели? — Ты… давно тут? — Не особо. Может, минут тридцать, — Феликс пожимает плечами, подтягивая к себе колени, когда парень проходит мимо. — Не ожидал увидеть тебя здесь, — Хёнджин опускается на холодную траву по левую руку от Феликса и так же прислоняется спиной к грубой коре. — Да я и сам не ожидал от себя, что приду, — с губ парня срывается какой-то нервный смешок, как бы окрашивая все сказанные им слова в оттенок «Бред, которым я не управляю». Но Хёнджин его понимает. — Знаешь, меня, — продолжает Феликс уже более спокойно и осторожно, будто делится чем-то секретным или просит совета. Странно, Хвану казалось, что после той договорённости, которая стала их последним разговором, их отношения наоборот опустятся ниже недр земли. Он бы совершенно не удивился, если бы Феликс решил сбежать от него, оборвать связи, если бы назвал его «чудиком» или «пугалом», как все остальные. Хёнджин бы не удивился, нет. Но больно было бы не на шутку, — меня сюда словно магнитом притянуло. Глупо звучит, правда? Хёнджин смотрит на блокнот в своих руках и, немного помолчав, качает головой. — Вовсе нет, Феликс. Это не глупо, — а после он обращает свой взгляд на сидящего рядом парня. У того на лице мешается выражение лёгкого удивления и благодарности. Можно подумать, что ему всю жизнь говорили, что он делает что-то не так, осуждали за каждый сделанный выбор и не считались с его мнением. Хёнджин искренне надеется, что это не так. — Почему ты так считаешь? — Не знаю, — он вновь пожимает плечами, вздыхая. — Просто странно. Не думал, что меня когда-то будет привлекать место, как это. Всего лишь дуб, трава и глушь. Это вроде как не моё. — Откуда ты можешь знать, что твоё, а что нет, если не пробовал как минимум половину вещей в этой жизни? — повисает пауза. То, как Феликс думает все эти несколько несчастных секунд, буквально ощущается в воздухе. — Тебе обязательно задавать такие сложные вопросы? — Нет, но мне интересно, что ты ответишь, — он смотрит на него, зная, что у Феликса вряд ли найдутся ответы на все заданные вопросы: слишком уж они абстрактны и философски — но рассуждать о невозможном и сложном иногда бывает лучше, чем сидеть в тишине, не так ли? В случае с Феликсом, в этом даже не приходится сомневаться. — Хорошо. Я не знаю, что тебе ответить, — посмеивается он без толики раздражения. Атмосфера между ними заметно разрядилась, по сравнению с прошлыми встречами, пускай, те в большинстве своём и были случайны. — Спроси о чём-нибудь другом. Спросить о чём-нибудь другом? На самом деле Хёнджину хотелось бы задать Феликсу, наверное, миллиард всевозможных вопросов, начиная от того, какой у него любимый цвет и заканчивая тем, что первое он помнит из своего детства. Он мог бы бесконечно обсуждать с ним какую-нибудь теорию цвета или ранние произведения Эмиля Золя, читать и анализировать стихотворения или часами разглядывать закаты, если бы те могли столько длиться. Но вряд ли такая возможность у него когда-нибудь появится. — Ладно, тогда я спрошу, — говорит Феликс после продолжительного молчания со стороны. Наверное, Хёнджин слишком сильно задумался. — Зачем ты изначально шёл сюда? До того, как увидел меня. — Обязательно задавать такие сложные вопросы? — парирует в ответ Хёнджин с лёгкой улыбкой. А после глубоко вдыхает и отвечает честно: — Мне нравится бывать здесь, когда идти больше некуда. Ощущение, что это место единственное, до которого не смогут добраться люди и что-то здесь разрушить. Я прихожу сюда по разным причинам, — Феликс слушает внимательно, садясь в пол-оборота. Хван не поднимает глаз, поглаживая большим пальцем обложку чёрного скетчбука. — Когда хочется уйти от мира, подумать или просто посидеть в тишине. Когда стены дома давят на голову или вдохновение ускользает сквозь пальцы. Единение с природой обычно лечит лучше любых лекарств. — И что из этого вело тебя в этот раз? — Наверное, сердце. Феликс подвисает, когда их глаза вдруг встречаются, и, кажется, даже перестаёт дышать на пару секунд. Его не покидает странное ощущение фантомности, которое появляется каждый раз, как Хван оказывается рядом. Он не похож на нечто живое, каждый разговор с ним полон невнятности мысли, расплывчатый, не имеющий чётких границ. Его присутствие вызывает неизвестную смесь чувств внутри у Феликса, в которой он никак не может разобраться, а от слов и мыслей, которые Хёнджин порой произносит вслух так чётко и неожиданно, по спине бегут мурашки. И он даже представить себе не может, с чем всё это связано. Феликс, наверное, впервые в жизни сталкивается с подобным. От Хёнджина исходит тепло — он это чувствует. Вот только сам себе этого объяснить не может. Но может этого и не нужно делать? Феликс обращает свой взгляд куда-то к покачивающимся веткам. Хёнджин стягивает со ступней обувь и наконец открывает скетчбук. Кладёт его на согнутые колени, как уже привык и ставит карандаш на бумагу. В глаза бросаются чужие высокие чёрные кеды, особенно красиво смотрящиеся в невысокой траве, рядом с мелкими, почти в конец стоптанными цветочками, и Хёнджин решает, что зарисовать их было бы неплохой идеей. Он намечает общую форму лёгкими штрихами, незаметно поглядывая на натуру, и мысленно просит Феликса не двигать ногами, дабы не испортить зарисовку. Одновременно с этим в животе зарождается инородное чувство вины, как будто он делает что-то запретное, рисуя чужую обувь без ведома хозяина, но Хёнджин старательно это чувство игнорирует. — Ты обычно рисуешь людей? — спрашивает Феликс. Хван, не отрывая взгляда от бумаги отвечает: — Нет. — Почему? Я думал, в настоящее время большинство именно этим и занимается. Редко вижу, чтобы кто-то рисовал пейзажи или натюрморты по своей воле. — Значит, я тот самый редкий случай, — усмехается парень и поясняет. — Для того, чтобы рисовать людей, нужно изучать анатомию и делать много набросков, чтобы хорошо чувствовать натуру... У меня этих знаний и умений нет. — Всем нам приходится учиться, чтобы освоить что-то новое, это не удивительно, — Феликс передёргивает плечами. Хёнджин вообще-то в курсе и он учится. Очень медленно и только тогда, когда есть желание. И если бы Феликс только знал, чего стоит такое обучение... Его абсолютно не прельщает мысль творчества через силу, потому что выглядеть оно будет не лучше бездумной мазни, а чувствовать будешь себя подобно выжатой половой тряпке. К тому же не нашёлся ещё ни один человек, которого Хёнджину хотелось бы рисовать бесконечно, чтобы в итоге овладеть техникой до полного превосходства. Хван штрихует набросок аккуратно, мелкими штрихами со средним нажимом мягкого карандаша, чтобы придать обуви на листе хотя бы отдалённо приближённый к настоящей ткани кед тон. И пока он, выводя линией короткие травинки, прислушивается к дыханию со стороны, то ощущает, как верёвки, невидимо душившие его, кажется, с самого утра, наконец спадают. Прохладная трава приятно холодит ступни, будто ступаешь в утренний ручей, а спиной ощущается шершавая кора старого тёплого дуба. Хёнджин прикрывает глаза всего на мгновение, всем телом чувствуя это неописуемое родство момента, будто перенёсся на годы назад, но его быстро возвращают в реальность. — Хёнджин, ты… Никогда не думал о жизни вне этого места? — в голосе Феликса слышится неуверенность. — Ну я о том, чтобы переехать куда-нибудь в город или просто уехать путешествовать, чтобы не сидеть на одном месте. Хёнджин с ответом медлит. В памяти мгновенно всплывают картинки небольшой коммунальной комнаты, за окнами которой царит постоянный шум, проникающий в дома и перманентно раздражающий слух. На улицах зачастую серо, солнце посещает людей редко, а ещё в наполненном каждый раз новыми и новыми незнакомыми лицами метро пугает не столько грохот, сколько какофония неприятных запахов и слишком подозрительных личностей. И на столе бумага изорванная, рядом с кучкой карандашей, руки, подпирающие голову и зажмуренные глаза от давящего на мозг осознания ненужности, гнетущего одиночества и невозможной мизерности собственного внутреннего мира. Парень часто моргает, выдыхая накалённый в лёгких воздух. — Думал. И пробовал, — коротко отвечает он, прикрывая скетчбук. — И всё равно вернулся? — с недоумением заламывает брови Феликс. — Как видишь, — Хёнджин не горит желанием развивать эту тему. Может, ещё слишком сыры воспоминания или слишком рыхла почва, но по его отстранённому тону Феликс понимает сразу, что лучше ничего дальше не спрашивать. Однако делать этого и не приходится. — Город — это не моё, если тебе интересно. — Понял. У моей мамы так же, — кивает Ли, поджимая губы. — Ей не нравится шум и выхлопные газы. Голова начинает болеть и всё такое прочее, — звучит тихо и словно в оправдание. Хван старается не обращать на это внимание. Не время сейчас поднимать тему семьи, да и не хочется как-то. — А путешествовать? Ты хотел бы куда-нибудь съездить? — спрашивает парень уже более оживлённо. Разговор о том, чтобы уехать куда-нибудь на край света всегда спасает ситуацию. Как минимум потому что Феликс ещё ни разу не видел человека, который сказал бы, что не хочет нигде побывать. — Навсегда — нет. Я бы не хотел уезжать насовсем, — он выдерживает паузу перед тем как продолжить. — Но мне бы очень хотелось побывать во Франции. В Арле или в Провансе, где должно быть не так шумно и людно, как в Париже. Может, ещё Лейден в Нидерландах, я слышал, что там просто прекрасно гулять по ночам. А значит и рассветы там фантастические. Феликс слушает его внимательно, хоть и не знает ни о нахождении Арля, ни Лейдена, но почему-то верит и про спокойствие, и про восхитительные ночные прогулки. Сам он никогда в полной мере не задумывался о том, какие города хотел бы посетить. Первое время ему хватало Сеула, а потом уже появилось желание уехать куда-нибудь, лишь бы не сидеть на одном месте. Однако единственной его поездкой заграницу оказался недельный отдых в Нью-Йорке, который и отдыхом-то назвать весьма сложно. — Почему именно туда? — Феликс поворачивается, опираясь виском о ствол дерева и смотрит на размышляющего Хёнджина. — Не знаю. Магнитом тянет, — а после Хван медленно поднимает глаза и поворачивается лицом к парню. Он подтягивает ближе колени, и Феликс еле заметно прикусывает губу. Он не может понять почему, но рядом с Хёнджином иногда даже дышать становится страшно. Не потому что он пугает или выглядит как-то устрашающе, вовсе нет. Скорее потому, что парень этот для Феликса всё ещё как белый лист с лёгким наброском формы. Боишься как-то не так выдохнуть, потому что он вот-вот превратится во что-то эфемерное и исчезнет, растворится в воздухе прямо на глазах. Ли понятия не имеет, как вообще мог влезть с ним в перепалку, подумать, что Хёнджин его как-то дурачит, ведь этот человек совершенно не представляет опасности. Вряд ли у Хвана вообще была хоть одна мысль как-то насолить Феликсу или выставить его идиотом. Он понимает это только сейчас. Только сейчас, когда произвольно вглядывается в тягучие тёмно-шоколадные глаза, на дне которых когда-то точно искрился свет. Такой же, какой искрится сейчас в груди у Феликса. Он уверен, что когда-то Хёнджин определённо был самым счастливым человеком на этой планете, и надеется, что сейчас он счастлив не меньше. Ли чувствует, как медленно краснеют кончики его ушей, потому что Хван смотрит так же долго и неотрывно в самые глаза, будто тоже пытается найти в них ответы на все вопросы. И когда Хёнджин медленно моргает, поправляя прядь тёмных отросших волос, выбившую из хвоста, Феликс впервые задумывается над тем, что хотел бы к этим волосам прикоснуться. Разве это не странно: хотеть прикоснуться к чужим волосам? Хотеть провести пальцами по карамельной и мягкой на вид коже, хотеть смотреть в глаза человека часами, считать его родинки и слушать его голос без остановки. Феликсу всё это чуждо. Поэтому где-то внутри прямо сейчас у него зарождается позорный страх и желание скрыться от собственных мыслей, ударить себя, выбить из головы весь этот бред, но он не может. Не может перестать сидеть и прислушиваться к чужому дыханию, смотреть на раскрывающиеся временами губы и спадающие на глаза тонкие прядки волос. Потому что Хёнджина хочется узнавать, как бы сильно Феликс этому не противился. И ему кажется, что прямо сейчас, находясь где-то между реальностью и прострацией, словно заколдованный, Ли наконец начинает медленно, но верно осознавать… — Что смотришь? — практически шепчет Хёнджин из приоткрытых губ. — Ищу прекрасное, — Феликс совершенно точно сейчас не контролирует свою речь. Хотя говорит чистую правду. Наверное, Хёнджин какой-то заколдовавший его кудесник, который просто отказывается это признавать. — И как… поиски? — интересуется Хван в мягкой усмешке. Всё такой же, не трогающей глаз, как и раньше. Феликс отвечает без зазрения совести: — Лучше некуда. И улыбается ярче солнца.