Ромашки цветут в октябре

— И как… поиски? — Лучше некуда. На губах Хёнджина смущённая улыбка, которую он старается тут же спрятать, отвернувшись обратно к своему скетчбуку. А Феликсу кажется, что он полностью разучился контролировать своё тело. Он совершенно не планировал говорить подобного, но и сказать, что жалеет теперь, несмотря на дико бьющееся в грудной клетке сердце, не может. Хёнджин, оказывается, может стесняться… Воспоминания об этом дне слишком яркие, чтобы стереть их из памяти. Но Феликс, если честно, и не пытается. Он сидит в углу кровати, накрыв ноги тонким одеялом, — он не выходил из комнаты с самого своего пробуждения. На согнутых коленях держит раскрытую книгу с весьма пожелтевшими страницами и непривычным для современности мелким шрифтом. Феликс понятия не имеет, что это за автор и, кажется, даже не помнит названия того, что читает, но это и неудивительно — он взял в руки первое попавшееся глазу чтиво, лишь бы занять себя чем-нибудь. Но сосредоточиться на тексте всё равно получается с трудом. На лице из раза в раз расплывается мягкая, немного глуповатая улыбка, когда Хёнджин из его воспоминаний повторяет: — Неужели? — этим приторно-нахальным тоном, которым обычно играются, а не спорят. И Феликса это забавляет. Хёнджин в тот день так гармонично смотрелся с приглушённо серыми тонами неба в прохладной тени дуба, которая мягко спадала на них обоих. Пряди его тёмных, непривычных на первый взгляд для парня длинных волос играли на ветру, будто море, колышимое волнами. И этот тёмный цвет так хорошо выглядит на фоне светло-карамельной кожи, не такой, как у большинства корейцев. Слишком странный, но такой обычный… Хёнджин прекрасно выглядит за работой. Сердце Феликса даже сейчас делает кульбит, когда он невольно думает о том, как хотел до волос Хвана дотянуться, чтобы заправить эти явно мешающие, но такие притягательные пряди за ухо. Ему нужно подтверждение о том, что этот странный парень не плод его воображения. — Что ты рисуешь? — Это секретная информация. — Если так, то однажды я её рассекречу. Дверь в комнату вдруг приоткрывается, из-за чего Феликс невольно вздрагивает, взметая голову. Улыбка с лица моментально пропадает, а книга в руках прикрывается, словно его застали за чем-то непристойным или каждая его мысль написана на лице чёрным по белому. В комнату несколько робко сначала заглядывает, чтобы убедиться, что Феликс не спит, а после медленно проходит мама. Вид у неё нервозный, движения какие-то скованные, а губы изогнуты в линии, напоминающей улыбку, вот только не особо настоящую. Может, Феликса и не было с ней рядом долгое время, но искренние эмоции от наигранных он сможет отличить в любом случае. Слишком сильна сила счастья матери таким, каким он его запомнил. — Думала, ты ещё спишь, — тихо произносит женщина, проходя до середины комнаты. Феликс откладывает книгу в сторону, даже не удосужившись вложить меж страниц закладку. В одной руке у мамы тарелка, от которой исходит весьма приятный запах, а в другой полотенце, которое она привычно сминает пальцами. — Нет, я уже давно проснулся, — парень поджимает губы, словно извиняется. — Просто ты не спустился к завтраку, и я… — она смотрит на тарелку в своей руке. — В общем, вот. Приготовила тебе гренки, как ты любишь. Или… любил. Феликс действительно в детстве обожал французские гренки, которые однажды попросил маму приготовить, найдя рецепт в какой-то книге. Он помнит, как два дня подряд ел только их и ничего больше, — сладкие и солёные, с соусом или с джемом. Но сам он так и не научился готовить их настолько хорошо, насколько это делала когда-то мама, хотя, казалось бы, чего тут сложного? Наверное, мамину еду ничто и никогда не сможет заменить, как бы глупо это ни звучало. Парень, правда, не голоден от слова совсем, но всё равно благодарно женщине улыбается, когда она ставит тарелку на узкий стол. — Спасибо большое, — кивает он, смотря на маму. — И да. Я до сих пор их люблю, — лицо её после этой фразы заметно проясняется, будто часть непонятного беспокойства на время оставляет её истерзанную сомнениями душу. Но Феликс всё равно чувствует ужасную вину. Ему кажется, что это он виноват в том, что мама так переживает. Он почти уверен в том, что до его приезда с ней всё было в порядке. Она жила свою жизнь, радовалась дням и вечерам, занималась любимым делом, читала книги и пила чай с мятой, время от времени приезжая в гости к семье Бан. А тут появился блудный сын, который ни с того ни с сего всполошил все её нервы, наверняка напомнил о неизбежном расставании, которое настигло их в прошлом и, конечно же, о бывшем муже, которого та всем сердцем любила. Как жаль, что этой любви не хватило, чтобы удержать брак. — Замечательно, — улыбается она более искренно, и Феликсу кажется, что мама уже собирается уходить, но та остаётся на месте и выглядит так, словно сейчас начнёт переминаться с ноги на ногу. — Чем занимаешься? — Да ничем особенным, — он специально подгибает ноги сильнее, освобождая место на кровати, а после указывает на свободный край подбородком. Мол «садись, не стой, как неродная». И мама, на удивление, понимает. Она присаживается на краешек постели, разглаживая ткань пододеяльника, пока Феликс неотрывно за ней наблюдает. Он почему-то только сейчас замечает серебрящиеся на свету волосинки в собранной низкой шишке и выступающие на беспрестанно работающих руках вены, худые щёки с загорелой кожей от постоянного нахождения под солнцем и проявившиеся носогубные морщинки. Мама выглядит не так, как десять лет назад, а намного старше, и признание этого даже самому себе даётся невозможно тяжело. — Ты так часто стал убегать куда-то, — говорит она. — Познакомился с кем-то? Феликс заминается. Он не знает точно, как мама отнесётся к его общению с Хёнджином, да и делиться сейчас этим слишком шатким миром, чтобы давать ей повод для переживаний или надежд, не хочется. Не то чтобы он боится бурной реакции или стесняется Хёнджина, будто он какой-то подзаборный монстр, вовсе нет. Просто это общение ему почему-то хочется спрятать за закрытыми дверьми, чтобы ни с кем не делиться. — Там… друзья Чана, с которыми я был в прошлый раз, — отвечает он, стараясь не смотреть женщине в глаза. — Хорошие ребята? — Ага, — кивает, — они раньше тут жили и теперь каждое лето в гости приезжают. А так в городе учатся. — Правда? Как их зовут? — с интересом спрашивает она. Если смотреть со стороны, то их диалог выглядит точно Феликсу не больше шести-семи лет, и он рассказывает о проведённом дне в школе со всеми захватывающими детскую душу подробностями. — Минхо и Чанбин, — Феликс подтягивает к себе колени и обхватывает их руками. — Мы ходили с ними в какое-то старое кафе и потом… тусовались, короче. — Ну понятно, — мама вздыхает, осторожно накрывая руку сына своей. Будто боится причинить ему боль обычным касанием. — Я рада, что ты находишь здесь людей, с которыми тебе интересно. Может быть станет не так скучно, и ты останешься на подольше, — она смотрит куда-то на свою ладонь, которой поглаживает чужую, и кусает губы. Феликс не может скрыть жалости, которая проскакивает в его глазах. Мама выглядит такой уязвимой и… слабой, что ли. Он не помнит, когда она была такой последний раз. — Я постараюсь, мам, — пытается уверить её юноша, хотя сам не понимает, что чувствует, произнося эти слова. На самом ли деле он хочет задержаться здесь или же лучше вернуться в город? Пока что на этот вопрос не представляется возможным ответить. — Хорошо, — женщина, не поднимая на него глаз, встаёт на ноги и, бросая напоследок тихое: — поешь, не забудь, — выходит прочь из комнаты. Феликс может поклясться, что её глаза были на грани слёз. И от этого к горлу словно ком подкатывает. Ли чувствует это неприятное, скользкое ощущение вины у себя под каждым сантиметром тонкой кожи. Его глаза точно только сейчас открылись и увидели картину целиком. Мама не боится его. Она боится его потерять. А Феликс просто-напросто не знает, что с этим делать. И вместе с этим ощущает, как под диафрагмой словно тяжёлый груз подвешивают за сердце. Потому что это он виноват в том, что мама так себя чувствует и чувствовала все эти несчастные десять лет. Разумеется, человек может со многим свыкнуться. Можно научиться жить с болью, даже с самой сильной. Так же как и с тоской, с обидой и злостью. Человек способен примириться абсолютно со всем. Вот только какой ценой? Феликс знает, что мама дорожила их семьёй больше всего на свете, но он никогда не задумывался над тем, как на ней сказался их с отцом переезд в город. Как сказалось расставание с родным сыном, которому она посвятила всё, что могла, и которому дарила всю возможную любовь. Который приезжает спустя десять лет и не может даже нормального диалога с ней завести, по-человечески рассказать о своей жизни, поделиться переживаниями. С сыном, который больше не воспринимает свою собственную мать. На языке вмиг становится горько. Феликс невольно сжимает челюсти: злится сам на себя. За бездействие, за отсутствие чувств, за непонимание. За то, что уехал, оставив маму в полном одиночестве, когда она так сильно нуждалась в поддержке. За то, что иногда не звонил, потому что «не было времени», за то, что не делился с ней важными вещами по видеосвязи и несколько раз даже забывал поздравить с днём рождения. Наверное, она чувствовала себя ужасно в такие моменты. Наверное, где-то в глубине своего огромного сердца даже обижалась на него за проявленное равнодушие, но всё равно говорила, что понимает и нисколько не злится. Она знала, что у Феликса началась другая жизнь, в которой для неё совсем нет места, и старалась не мешать, но теперь он думает, что лучше бы они созванивались каждый день, лишь бы не терять былую связь. Лишь бы снова ощутить прежнее родство, которого Феликсу так не хватает. Кусок в горло не лезет, но парень всё же встаёт с кровати, уже забыв о книге, которую читал до этого, и подходит к столу. От гренок, приготовленных мамой, всё ещё исходит приятный аромат, на какие-то несколько секунд переносящий Феликса далеко во времени, на их старую, ещё не отремонтированную кухню этого двухэтажного дома, куда он радостно спускался по утрам. Он отламывает вилкой кусочек гренки и отправляет себе в рот, тяжело вздыхая. На вкус всё те же. Хоть что-то в его жизни остаётся неизменным. Маленький Феликс в его мыслях радостно хлопает в ладоши и широко улыбается, когда Феликс в настоящем всё же берёт тарелку с завтраком в руки и возвращается на кровать, продолжая есть.

////

В книжном магазинчике, стоящем посреди тихой даже днём улицы, привычно пусто. Сюда мало кто заходит, но людей вполне можно понять. К ним редко завозят свежие издания или какие-то другие новинки. Обычно здесь продают что-то вроде раритетов, фолиантов, различной старой литературы на других языках, от китайского до итальянского. Но Хёнджину всё равно нравится место его работы. Для него этот магазинчик навевает какие-то приятные воспоминания и завлекает своей атмосферой тепла и уединения, будто находишься в своей маленькой норке, где тебя никто не тронет. Прямо сейчас Хван взбирается вверх по лестнице, чтобы стереть пыль с верхних книжных полок — по-другому не получается, шкафы доходят до самого потолка. Он старается смотреть за книгами, обращаться с ними аккуратно настолько, насколько это возможно, поэтому раз в смену обязательно проводит влажную уборку и раскладывает на массивный стол в самом центре некоторые новые книги. Если честно, это место из-за своего нетипичного товара больше походит на какую-то барахолку или букинистический магазин, несмотря на то, что современные авторы здесь тоже имеются. Хозяйка охотно поддерживает начинающих писателей, которые предлагают ей разместить у себя свою продукцию или провести пресс-конференцию по случаю выпуска новой книги. Хёнджин каждый раз удивляется, что и в таком маленьком городе находятся люди, которых издают. Он, между прочим, даже решался купить книгу на такой пресс-конференции, но особого следа в его памяти она не оставила. Хёнджин аккуратно стирает с верхней полки тонкий слой пыли, когда колокольчик над дверью издаёт характерный звон. Парень машинально поворачивает голову к витринам. Его взгляд тут же падает на блондинистую макушку, а после на сверкающую улыбку, обращённую прямиком к самому Хёнджину с приподнятого Феликсова лица. Сердце в груди словно икает, заставляя сжатые на перекладинах лестницы ладони чуть ослабнуть, когда по пустоте магазина разносится: — Высоко ты забрался, — заставляя Хёнджина глупо растянуть губы в улыбке и посмотреть вниз. — Отсюда вид лучше, — парирует он, собираясь с силами и возвращаясь к уборке. Каждый раз, когда Феликс появляется в поле его зрения, то непременно переманивает на себя всё внимание. Нельзя этому поддаваться, иначе он может подумать что-то не то. Но Хёнджину непосильно сложно сопротивляться. — И что успел разглядеть? — Путника «Иду туда, не знаю куда. Ищу то, не знаю что», — Хёнджин усмехается, отталкиваясь от полки, и лестница послушно отъезжает чуть дальше. — Интересно, о ком же ты, — притворно удивляется Феликс, опираясь бёдрами о массивный стол и молча ведёт пальцами по обложке какой-то незнакомой книги. Мама почти сразу после их разговора убежала по делам, оставив сына на съедение его собственным мыслям. А он, вот, приплёлся сюда. И теперь даже не понимает, для чего. — Ты… сегодня снова останешься допоздна? Хёнджин бросает на него короткий взгляд. — Я почти всегда остаюсь допоздна. А что? — Ничего, я просто… — Феликс потирает шею и старается не поднимать на парня глаза. — Думал, может мы снова сходим прогуляться. — Пытаешься заполнить скучные будни? — с какой-то стороны Хван попадает в точку, но одновременно с этим звучит так, будто Феликс использует его как развлечение и не больше. Друг на час, чтобы скоротать время, придворный шут. И от этих слов, почему-то, хочется отмыться как можно скорее. — Вовсе нет, я… — начинает он, но Хван вдруг перебивает. — Я понимаю. Не оправдывайся. В этом нет ничего плохого, — их взгляды встречаются, когда Феликс поджимает губы и смотрит несколько виновато. Сегодня он весь день чувствует себя, будто должен быть наказан за все грехи этого мира. И сын из него плохой, и друг никудышный. Хотя бы с одной ролью в этой несчастной жизни он может справиться нормально? — Я сказал, что работаю допоздна, — говорит вновь Хёнджин, начиная спускаться, — но это не значит, что мы не можем провести время вместе. Окончательно спустившись, он подходит ближе к Феликсу и встаёт напротив. — В каком смысле? — Можем остаться здесь. Нам не обязательно куда-то идти, — парень осматривает место своей работы и суёт руки в задние карманы холщовых брюк. — Если тебе, конечно, по душе торчать весь день в книжном магазине. — Шутишь? Я всё детство провёл, копаясь в маминых книгах на полках. А в них, между прочим, даже картинок не было, — Феликс ведёт пальцем по старой книге в мягкой обложке с надписью «L`art». В груди у него теплеет то ли от атмосферы магазина, который напоминает об их прошлой встрече здесь, то ли от того, что Хёнджин так легко согласился скоротать с Феликсом время. — Хорошо. Идём, — говорит он, направляясь к небольшому возвышению, где находится стойка продавца. Феликс покорно следует за ним, поднимаясь по небольшой лестнице. Хёнджин ведёт его вглубь, куда-то за книжные стеллажи, где по всем законам сказок должна находиться Нарния, особенно в таком странном месте, как это. Но на деле, когда перед ним открывается узкая деревянная дверца, то Феликс видит ничто иное, как обыкновенную кладовку, любезно выделенную для персонала. Хёнджин пригласительно кивает, пропуская Феликса вперёд, несмотря на то, что даже для них двоих эта комнатушка будет непозволительно мала. Он не имеет ни малейшего понятия, зачем парень его сюда притащил. Неужто скажет просто сидеть тут и не высовываться? Вот так и провели время вместе. Стоп… Вместе? Когда это Феликс вообще стал думать о них вместе, а? — Ты намерен меня тут спрятать? — спрашивает он, осматривая узкое, но на деле достаточно уютное помещение. — Ничего подобного, — качает головой Хёнджин, видимо, воспринимая его слова всерьёз. А после заходит сам и прикрывает дверь, оставляя лишь небольшую щель. — По времени у меня должен быть обед. Садись, — он указывает на стул за спиной Ли, а сам усаживается на несколько сваленных друг на друга коробок, набитых неизвестно чем. — Оу, вот как, — бурчит себе под нос Феликс и садится напротив. Он крутит головой по сторонам, в то время как Хван роется в рюкзаке, наверное, в поисках обеда. И вдруг здесь, в малюсенькой кладовой, Феликс, который так тяжело уживается с новыми знакомыми и не переносит вторжения в своё личное пространство, понимает, что не чувствует никакого отторжения. Его не пугает расстояние между ним и Хёнджином, которое так мало, что ещё пара сантиметров и их колени непременно столкнутся. Не пугает всё это нагромождение вещей, приглушающее свет и делающее атмосферу намного интимнее. Феликс чувствует себя вполне комфортно, смотря на Хвана, кладущего на коробку рядом с собой небольшой заранее собранный обед. Интересно, он каждый раз готовит себе? — Так… почему именно книжный магазин? — спрашивает, пока Хёнджин берёт в руки палочки. — Просто, — парень пожимает плечами. — Мне всегда нравились книги и не особо нравились люди. А здесь много хорошей литературы и почти всегда мало покупателей. — Не нравятся люди? — На это есть свои причины, — коротко отвечает Хван и отправляет в рот немного удона с овощами. Феликс лишь кивает сам себе, мол «понятно» и больше не расспрашивает. Ему не хочется лезть не в своё дело, с учётом того, что они с Хёнджином по большому счёту даже не друзья. Он понятия не имеет кто они друг другу: знакомые, приятели? Поэтому то, что парень отмалчивается вполне нормально. Феликс о себе-то не особо распространяется. — Будешь? — чужой голос моментально возвращает Ли в реальность, и он обращает на парня взгляд. — А… нет-нет, спасибо. Я не голоден, — говорит он, когда вопрос наконец доходит до его головы. Живот предательски урчит, потому что еда, приготовленная Хёнджином, действительно неплохо пахнет. А ещё он не ел где-то последние пять часов, ибо просто не мог себя заставить. Феликс тут же отводит смущённый взгляд и ругается на желудок, который так нагло его спалил. Хёнджин медлит, тыкая лапшу в контейнере палочками, а после набирает немного и, подставив на всякий случай ладонь, молча протягивает Феликсу. Тот смотрит смущённо, так, будто планирует сейчас же замотать головой и отказаться, но Хёнджин лишь ближе придвигает руку с лапшой. Вот же… Ли медленно и осторожно наклоняется чуть вперёд и, не разрывая с Хёнджином зрительного контакта, принимает с его рук еду. Он начинает быстро пережёвывать, возвращаясь в прежнее положение, и чувствует, как щёки постепенно начинают наливаться краской. Однако стоит признать, что удон Хван готовит превосходно. Ему до ужаса неудобно, но парень вновь накручивает на палочки лапшу и протягивает ему. Феликс смотрит на еду как и в первый раз и думает «Я что тебе, ребёнок что ли?» и хмурит брови, когда Хёнджин, не сдержавшись, усмехается. — Что? — спрашивает он. — Ты такой забавный, когда смущаешься, — честно отвечает тот, и, когда Ли всё-таки с немного обиженным видом принимает еду, продолжает тихо усмехаться себе под нос. — Ничего я не смущаюсь, — бурчит Феликс с набитым ртом, но в глаза всё же не смотрит. Неужели так обязательно выставлять его в глупом свете? — Брось, — Хёнджин смотрит в контейнер, перемешивая удон, и перед тем как набить рот говорит: — Это мило, — тем самым заставляя облизнувшегося Феликса вспыхнуть ушами и отвернуться, скрывая появившуюся из ниоткуда улыбку.

////

«Мне нельзя уходить из зала во время работы, поэтому когда хочется от всего укрыться, я прячусь здесь» сказал ему Хёнджин после того, как они вышли из кладовки окончив весьма затянувшийся обеденный перерыв. Он указал на деревянную стойку, за которой обычно и должен находиться продавец. На ней касса и несколько бумаг с ручками, неизвестно для чего, а внизу пустое пространство. Ужасно маленькое так, что залезть туда можно как минимум сидя на корточках, поэтому Феликс вначале посмотрел слегка недоверчиво, но после всё же согласился. Провести время под каким-то столом — вот уж на что он точно не рассчитывал. Но теперь он сидит здесь, уютно забившись в один уголок и подтянув к себе колени, и даже нисколько не жалуется. Хёнджин умещается в другом углу — что весьма необычно, потому что с его длинными ногами вместиться сюда вдвоём практически нереально. Он становится таким крошечным из-за своей худобы и сложенных в позе лотоса ног, а ещё падающей на лицо частичной темноты. Феликс не может этому по-тихому не улыбнуться. За всё это время в магазине не было ни одного посетителя, хотя прошло уже порядком больше двух часов с тех пор, как Феликс сюда пришёл. Но, наверное, им же от этого лучше. Хёнджин ведь сам сказал, что ему не особо нравятся люди. Феликс искренне надеется, что он в этот список не попадает. А то было бы ну очень неудобно. — И чем ты обычно занимаешься, когда сидишь тут? — интересуется Ли, проводя кончиком пальца по старому дереву. Не сказать, что место для пряток отменное, но оно по какой-то причине много для Хёнджина значит, раз он говорит, что любит сидеть здесь. Значит, есть в нём что-то необычное, что-то тёплое, чего Феликсу пока (или вообще) не дано знать. — Читаю обычно, — Хван пожимает плечами. — Здесь много книг, которые мне нравятся. Феликс невольно наблюдает за его мимикой. За почти неподвижными бровями, глазами с редким прищуром, которые Хёнджин фокусирует на собственных руках, пока говорит, на губах, которые изредка облизывает шустрым языком. Удивительно. Этот человек ведь невозможно красив, как люди этого не замечают? — Почитаешь мне? — просит он тихо, прислонившись виском к дереву и всё так же обнимая колени руками. Хёнджин смотрит ему в глаза, а в собственных проскакивает неосязаемая надежда и капля удивления, которые Феликсу не удаётся поймать. Он лишь робко кивает, вылезает из их небольшого укромного местечка и вскоре возвращается уже с книгой в руках. Усаживается в прежнюю позу и коротко поясняет: — Это сборник сочинений. Брэдбери. Ли кивает, наблюдая за тем, как парень осторожно открывает книгу и пробегает глазами по первым строчкам. От чего-то Феликсу кажется, что он теряется на пару секунд, когда смотрит сначала на него, а потом обратно в книгу. Но вскоре Хёнджин прочищает горло и начинает вслух: — «Безмятежное утро. Город, укутанный во тьму, нежится в постели. Погода насыщена летом. Дуновение ветра — блаженство. Тёплое дыхание мира — ровно и размеренно. Встань, выгляни из окна, и тебя мгновенно осенит — вот же он, первый миг всамделишной свободы и жизни, первое летнее утро…»*, — и Феликс вслушивается в этот приятный, местами басистый говор, прикрыв глаза. По телу разливается тепло, пока Хёнджин повествует ему об июньских ветрах, кислых яблоках, морях ясеня и мальчике по имени Дуглас. «Сегодняшний день благоухает, как большой безымянный сад, выросший ночью за горами и наполнивший землю, насколько хватает взгляда, тёплой свежестью» читает Хёнджин, и Ли думает, что сегодняшний день благоухает скорее как треск огня в камине и запах жжёных свечей вместе с родственным теплом. И Феликс растворяется в этом благоухании, утопает в нежности чужого мерного голоса, желая навсегда закольцевать пространство и время, чтобы остаться здесь и слушать, слушать, слушать Хёнджина без остановки. Потому что голос его странно знакомый, греющий душу. Они сидят так долгое время — Феликс теряет счёт. Но всё хорошее не может длиться вечно. Хёнджин едва успевает дочитать строчку «Ты станешь, кем захочешь. Никто не сможет тебе помешать», которая отзывается у Феликса в груди ярким стуком, как раздаётся неожиданный звоночек около двери. Хван подскакивает на ноги и случайно стукается о край стойки, хватаясь за голову. Феликс тут же ахает, сначала испугавшись, но после, когда Хёнджин натягивает на лицо дежурную улыбку, продолжая потирать место ушиба, но при этом вести себя как ни в чём не бывало, его едва не прорывает на смех. Приходится зажать рот ладошкой, пока парень говорит посетителю стандартное: — Здравствуйте, подсказать вам что-нибудь? Посетитель, невысокий престарелый мужчина, спрашивает, нет ли у них в магазине томика с рассказами Бальзака, желательно на английском. Хёнджин, задумчиво сведя брови к переносице, выходит в зал и, ступая на первую ступеньку деревянной лестницы около стеллажей, проводит пальцами по корешкам книг, после чего достаёт нужную и подаёт мужчине в руки. Тот неспешно листает, проверяет содержание, а после кивает, мол «подходит». Хёнджин, вернувшись за кассу, пробивает, принимает деньги и желает уже уходящему мужчине хорошего дня. Феликса, сидящего всё это время под столом, прорывает. Он смеётся негромко, глядя Хёнджину в глаза, когда тот присаживается на корточки. — Что смешного? — спрашивает. — Твой невозмутимый тон и натянутая улыбка, — тянет в ответ Феликс, вновь приваливаясь к ножке стола затылком. — Очень солидно. Хван хмыкает, садясь на прежнее место, и вновь берёт в руки книгу. Он уже не читает вслух, просто бегает глазами по рандомным строчкам, пока Феликс теребит ткань на собственной футболке. А после произносит: — Эта история с плохим концом? Хёнджин, недолго думая, отвечает: — С красивым. Ли немного грустно усмехается. С красивым. И что это, чёрт возьми, может значить..? Наверняка, если спросить об этом Хёнджина, он скажет, что не бывает хороших или плохих концов. Бывает только жизнь — реальная или описанная в книгах — но каждая из них рано или поздно заканчивается. И заканчивается весьма примитивно. Одинаково. Но если Хёнджин назвал конец красивым, Феликс ему поверит. — Знаешь, я… — начинает он хрипло, — не люблю грустные концы и долгие прощания. — Почему? — Слишком слезливо. Жизнь человека не спасёшь слезами, только если ты не птица Феникс. А если уж уезжать, то молча, без лишних фраз. Прощальные объятия и поцелуи только отягощают сердце. И ранят душу… Хёнджин ничего не отвечает. Лишь мерно поглаживает корешок книги и смотрит в пустоту, пытаясь осмыслить сказанные Феликсом слова. И на языке от этого почему-то вмиг становится горько.

////

Феликс возвращается домой вечером, когда за окнами домов уже начинает постепенно холодать и смеркаться, а кузнечики в тихой траве стрекочут всё громче. Он, с непонятно откуда взявшейся улыбкой на лице, тихо прикрывает за собой дверь и снимает обувь. В доме не горит свет. Наверняка мама уже легла спать, думает Феликс и осторожно пробирается к лестнице, чтобы принять душ и увалиться в постель, прокручивая в голове воспоминания сегодняшнего дня. Но не тут-то было. Доходя до лестницы, он замечает блеклый свет настольной лампы на кухне. Заглядывает одним глазком, потому что не может удержаться, и видит маму, тихо сидящую у окна. Она сминает пальцами бумажку от чайного пакетика и наблюдает за происходящим на улице, подперев щёку рукой. Шишка, в которую обычно заплетены её волосы, немного растрепалась. Наверное, женщина много работала сегодня. А Феликс даже не знает толком, что она делала и как прошёл её день. Парень останавливается, кусая губы. Мама тяжело вздыхает, потирая уставшие глаза, а после проводя ладонями по лицу. На нём выражается такая тоска, что у Ликса невольно щемит сердце. Как бы ему хотелось подойти ближе и обнять её, спросить, что случилось, утешить. Но одновременно с этим подобные мысли кажутся ему лишними, неуместными. Будто она оттолкнёт, отвернётся, спрячется. Мама не хочет, чтобы Феликс видел её слабость, не хочет, чтобы он переживал, но разве это возможно? Да, родственные чувства остыли, и он не знает, как их теперь воскресить, но это ведь не значит, что город высосал из него и простое человеческое сожаление. Но как только он собирается сделать первый шаг, чтобы всё-таки хоть попробовать осуществить задуманное, как останавливается. Мама поднимается со своего места и медленной усталой походкой направляется к выходу из кухни. Она поднимает глаза уже у самого дверного проёма и как будто даже удивляется, когда видит перед собой сына. — Ох, ты уже пришёл, — выдыхает она, смотря на растерянного Феликса. — Да... — кивает он коротко, хватаясь за поручень около лестницы. — Вот, только пару минут назад зашёл. — Хорошо… думала, ты будешь позже, — она так же устало усмехается, потирая пальцами переносицу. Очевидно, очень сильно хочет спать. Феликсу хочется спросить, как она провела день, чем занималась и почему выглядит так измученно, но он слишком тормозит. — Я, пожалуй, пойду лягу пораньше. Спокойной ночи, Феликс. — Да, спокойной… — успевает он сказать перед тем, как женщина скрывается в темноте спальни. А на душе так паршиво от собственного бездействия. С маминой стороны всё это Феликсово равнодушие наверняка выглядит как настоящее высокомерие. Может, она думает, что он просто повзрослел и теперь ему с ней неинтересно? Чёрт его знает. Но сейчас, сколько бы он ни думал, сколько бы ни строил догадок, в этот поздний час остаётся лишь одно — подняться к себе и провалиться в поглощающий реальность томительный сон.