Ромашки цветут в октябре

В комнате душно, несмотря на открытое окно. Солнце жарит с самого утра без остановки, поэтому, чтобы не сгореть, в обед приходится прятаться под крышей дома. Минхо, лёжа на кровати, вздыхает и закрывается рукой от солнца, попадающего прямо на него. — Феликс, задвинь шторку, шары слепит, — просит он, отворачиваясь к стене, но прохладнее не становится. Кажется, от этой жары вообще никуда не деться. Хоть в ледяную воду окунайся, ей-богу. — Просто ляг головой на другую сторону, — устало стонет он, поднимаясь с другой одноместной кровати, что стоит напротив. Ему повезло больше, сюда солнце почти не достаёт. Феликс всё же подходит к окну и дёргает штору, хотя понимает, что Минхо она никак не спасёт. И оказывается прав. — Ну твою ж… — старший Ли выругивается и резко переворачивается на кровати, ложась головой к близстоящему шкафу. Феликс садится обратно, пустым, разморённым от жары взглядом пялясь в пол. — Ненавижу жару. — Часто здесь так? — интересуется Ликс, проводя по лицу руками. Где там Чан и Чанбин потерялись? Они минут двадцать назад ушли вниз, чтобы найти в гараже вентилятор, потому что кондиционер здесь, увы, не предусмотрен. Хотя после парочки таких жарких деньков, миссис Бан определённо начинает о нём задумываться. — В июле может с недельку палить, обычно, — бурчит Минхо. Лёгкий ветерок наконец чудом проникает в комнату, заставляя обоих парней блаженно вздохнуть. Феликс ложится на спину, подкладывая руки под голову и задумчиво пялится в потолок. Жуёт губы, как перед новым знакомством, несмотря на то, что видит Минхо уже не первый раз. Сегодня они собрались у Чана дома. Родители его уехали по работе, так что дома остались лишь бабушка и дедушка, которые обычно выше второго этажа не поднимаются. Младшие, по словам самого Бана, тусуются где-то на улице, поэтому Минхо и Феликсу, так лихо бездельничающим, предоставили в их скромное распоряжение комнату Чана на третьем этаже. Вторая кровать здесь стоит временно: у Лукаса ведётся ремонт, поэтому он пока что живёт с братом. За время своего пребывания у семьи Бан Феликс успел заметить, что здесь, вообще-то, достаточно приятно находиться. Гармоничные тона мебели, удобное расположение, тишина — хотя с последним Феликсу наверняка просто повезло. Он чувствует, что от этого места веет семейным очагом, который все члены их большого семейства старательно поддерживают. И понимает, что чувство это ему не особо-то и знакомо. Быть здесь как-то по-больному хорошо. Ли чувствует себя мазохистом, потому что он рад за Чана, но сердце его с хрустом сжалось сегодня, когда парень любовно чмокнул миссис Бан на прощание, перед тем как они с мужем скрылись за дверьми. Феликс, на самом деле, уже который раз внутренне задаётся вопросом: как же получаются такие дружные семьи? Это просто удачное стечение обстоятельств, люди встретили друг друга в нужное время в нужном месте? Кто-то не убил бабочку пару десятков лет назад, поэтому повезло именно этой семье? Или это тяжелый труд и кучи ссор за стенами дома? Несмотря на то, что второе намного реальнее, надеяться всё же хочется на первое. Так хоть есть минимальная возможность снять часть груза со своих плеч и переложить его на судьбу. Как бы «Ну не повезло, так уж случилось». Однако головой он понимает, что это не поможет. — Феликс, — голос Минхо выводит его из задумчивости. — М? — На что залип? — он подминает под себя подушку, поворачивая голову на Ликса. — Да так. Комнату рассматриваю, — врёт и не краснеет. Ему нет никакого дела до комнаты Чана, которая, в общем-то, ничем не примечательна. Всё просто: две кровати, письменный стол, какие-то учебники — наверное, принадлежат Лукасу, — шкаф с одеждой и парочка фотографий на стене. Всё как у людей. — Точно, ты же здесь впервые, — щёлкает пальцами Минхо. В тишине с ним сидеть практически невозможно: постоянно найдёт, за что зацепиться и завязать разговор. Так и сейчас, садясь, он продолжает тянуть нить на себя, разматывая клубок: — Мы в детстве частенько здесь зависали. Ещё до того, как Чан познакомил меня с Чанбином, я любил приходить к нему в гости и играть в карты или музыку слушать, — Чан был практически единственным мальчиком, у которого был аудиопроигрыватель. А все, у кого были подобные штуки автоматически считались крутыми. — Чанбин не учился с вами? — Нет, мы вообще случайно познакомились, точнее Чан нас познакомил, когда мама меня запрягла ехать картошку копать. Спасибо, что сейчас они эти участки продали, иначе я бы ни за что сюда не приехал больше, — парень смеётся своим воспоминаниям, потому что копаться в земле под палящим солнцем ему приходилось довольно часто. Такой загар хрен забудешь. — Я, если честно, вообще не понимаю, почему они тогда стали общаться со мной, — усмехается Минхо и переворачивается на спину, потирая глаза, — я реально был той ещё занозой в заднице. — Думаю, все в детстве такие, — Феликс пожимает плечами и рассматривает собственные носки. Он, конечно, не может припомнить ничего криминального из своего детства, но поведение всех детей временами оставляет желать лучшего. — Ага, если бы. Тебе повезло, что мы в то время не общались. Наверное, посмотри я на себя тогда со стороны, то сам бы дал себе по морде. Сейчас по Минхо такого совершенно не скажешь. Молодой человек довольно приятной наружности, весьма образованный, с едким юмором и острым языком, который не всегда играет ему на руку, как рассказывал Чанбин. Довольно энергичный, прямолинейный, с ним легко находиться рядом, но в то же время немного стеснительно, потому что не всегда можно предугадать, что Минхо выпалит в тот или иной раз. Хотя, по словам Чана, в незнакомых компаниях он ведёт себя многим сдержаннее и спокойнее, нежели с друзьями. Феликсу к такому не привыкать. — Чан сказал, ты жил здесь раньше, — упоминает старший Ли. Феликс молча кивает, не смотря в глаза. — Почему уехал? — Отец увёз, — отвечает незаинтересованно. — Мне было двенадцать, никто особо не спрашивал. — Понятно, — Минхо шумно выдыхает, создавая губами звук похожий на «Пу-пу-пу», и добавляет, смотря на Феликса: — Классно, наверное, вернуться после стольких лет. Посмотреть, как всё изменилось. Или наоборот. Не изменилось, — он усмехается, заставляя Феликса сделать то же самое. — Да, ничего так, — говорит он, хотя на деле совершенно не понимает, что он чувствует от этого своего приезда. Изменилось тут всё или нет, не имеет значения, потому что изменился сам Феликс. Минхо только открывает рот, чтобы сказать что-нибудь, как дверь в комнату Чана резко открывается, но вместо самого парня появляется юная девушка. — Чан, ты не видел мою… — начинает она уж чересчур звонко, но тут же затихает, когда не находит брата в комнате. Девушка упирается взглядом в Минхо, ступорясь. — Ой, привет, Минхо. — Привет, Ханна, — Феликс осматривает черты её лица, кажется, слишком сильно схожие с Чановыми. Длинные смоляные волосы, убранные в хвост, аккуратный прямой нос и розовые губы, явно подчёркнутые помадой. Девушке на вид около семнадцати, и она, если честно, совершенно не похожа на ту, кого можно назвать «деревенской». Она переводит на Феликса несколько смущённый и недопонимающий взгляд. Минхо тут же спохватывается: — А, это Феликс. Феликс, это Ханна, сестра Чана. — Привет, — парень поджимает губы, приветственно приподнимая ладонь. Ханна тут же отводит взгляд в сторону и заправляет прядь волос за ухо, проговаривая тихо: — Здравствуй, — после чего, слегка покраснев, хватается за ручку двери. — Ладно, я пойду, — и прикрывает за собой, скрываясь в коридоре. — Думаю, ты ей понравился, — говорит Минхо, пока Ликс продолжает неоднозначно смотреть на дверь, за которой скрылась Ханна. — Чего? — Не знаю, обычно она так себя не ведёт, — ухмыляется тот, но Феликс в ответ лишь хмурится. — Это не значит, что я тому причина, — не хватало ему ещё понравиться какой-то девчонке. Что ещё за курортный роман? Больше Минхо ничего ему не сказал. Только неоднозначно посмотрел, а дальше тишина. Феликс решил не обращать на это внимания. Его сейчас не особо интересует вся эта полюбовная фигня. Да и вообще никогда особо не интересовала. Он был в отношениях дважды и оба этих раза ничего путного из них не вынес. Иногда Феликсу кажется, что легче вовсе быть одному всю жизнь, чем найти человека, с которым ты будешь чувствовать себя комфортно, с которым тебе будет интересно находиться в любое время суток. Ведь вы должны понимать друг друга, поддерживать, быть рядом в трудные моменты, и редко когда можете уделить время самим себе, особенно если приходится жить вместе. Эти идиллии, о которых бесконечно пишут в книгах, любовь до гроба, стопроцентная совместимость — всё это видится Феликсу невозможным. Эфемерным, слишком хорошим. Идеальным. В жизни такого не бывает. Поэтому, если бы его попросили выбрать между спокойным одиночеством и беспокойными отношениями, он бы без колебаний выбрал первое. Вскоре Чан таки возвращается в комнату и радостно сообщает, что они наконец достали вентилятор. Парни устанавливают его у окна, в то время как появляется Чанбин, держащий в руках несколько бутылок с холодным пивом. — К тебе тут Ханна заходила. Искала что-то, — сообщает Минхо, пока Чан нажимает кнопки на вентиляторе. Тот наконец начинает работать, обдувая парней по очереди приятным прохладным ветерком. — Да я в курсе. Столкнулся с ней на первом этаже. Эта клуша опять просрала где-то зарядку от телефона, — Бан усаживается на постель рядом с Минхо и открывает бутылку. Любой человек, который увидел бы их впервые, подумал бы, что парни совсем алкаши, раз при каждой встрече распивают что-то спиртное, но на деле здешнее пиво, как Феликс уже успел проверить, пьянит мягко и практически незаметно. Не везёт больше всех тут лишь Минхо: его, почему-то, уносит слишком быстро. — Она так изменилась за последний год. Ещё недавно коротышкой же была. — Чужие дети всегда быстро растут, — говорит Чанбин и отпивает из бутылки. — А ты, я смотрю, уже глаз положил. Губу закатай, — Чан с вызовом поднимает брови, смотря на друга, но все понимают, что он это не всерьёз. — Ой-ой-ой, уже ничего не скажи ему. Заняться мне больше нечем. Ты вон лучше Феликсу об этом скажи, она как помидор покраснела, когда его увидела, и быстренько смылась, — Минхо кивает на юношу, в то время как тот взметает взгляд, которым встречается с Чаном. Последний удивлённо наклоняет голову. Только этого ему не хватало. — Не смотри так на меня, это он себе что-то там надумал, — Ли поднимает руки, мол он вообще не при делах, и кивает на Минхо, которого вся эта ситуация забавляет да и только. Чан в ответ посмеивается. Ему, если честно, вообще фиолетово, кто и почему нравится его сестре. Она уже давно самостоятельная и может справиться без его советов, поэтому парень старается без спроса к ней не лезть. Феликс не думает, что мог бы понравиться кому-то, кроме как внешне. Он в курсе, что у него весьма миловидное лицо, на которое в их время ведутся многие девушки, но смысла это особого не имеет. Внешностью отношения, увы, не скрепишь. Будут держаться как на соплях. Интересы у него вряд ли с кем-то пересекутся, потому что Феликс сам-то не до конца знает, что ему нравится, чтобы рассказывать об этом другим. Характер весьма обычный, занятия тоже, да и сам он в целом какой-то не особо примечательный. Феликс никогда не считал себя особенным. Так может, именно поэтому он не может найти себе друзей. Может, проблема на самом деле заключается в нём самом, а не в окружающих его людях? — Да ладно вам, можно подумать вы в семнадцать лет не влюблялись, — отмахивается Чанбин. Даже спустя такое непродолжительное общение, Со кажется Феликсу самым лояльным из них всех, хотя выглядит наоборот, весьма грозно. Ровно до того момента, пока не начнёт улыбаться, конечно. — Никогда не забуду, как ты пытался ухлестнуть за Юной, — говорит он Чану, заставляя того отвернуться и сделать вид, что он никого не слышит. — Боже, это которая жила в соседнем доме? Мы у них ещё ягоды временами подворовывали, — Минхо тычет в друга пальцем. «Любят они, однако, копаться в своих воспоминаниях» — думает Феликс, как обычно сидя рядышком и наблюдая за разговором. — Ага, он с ней ещё на выпускной ходил, — Со оборачивается к Феликсу и продолжает: — Его бабушка тогда сразу же записала Юну в невесты. — Она всего один раз её так назвала! — возмущается Бан, прикрывая глаза рукой. Видно, как ему стыдно за своих друзей, но Феликс лишь улыбается, слушая заинтересованно. — Она, кстати, как? Вы созванивались? — Бабушка? На первом этаже, сходи сам спроси, — язвит Чан, но когда Чанбин закатывает глаза всё же отвечает: — Нет, мы… мы не разговаривали с ней. Уже довольно давно. — Она уехала? — подаёт вдруг голос Феликс и все взгляды моментально устремляются на него. Немного некомфортно. — Да. Получила грант на обучение где-то в Канаде. Её родители говорят, что ей там нравится, — парень пожимает плечами и делает несколько глотков, как бы закрывая тему. В компании повисает неловкая тишина. Будто они совершенно случайно наступили на больное место или залезли в слишком личное для Чана, несмотря на то, что между ним и Минхо с Чанбином нет практически никаких секретов. Феликсу от этого немного не по себе. Он замечает по Чанову выражению лица, что эта девушка значит для него слишком много. Может, он и правда был в неё без памяти влюблён, может, это было лишь мимолётное увлечение в старших классах, по которому он временами тоскует или наоборот: с теплом вспоминает. Феликсу неизвестно. Он понимает только одно — Юна явно была ему небезразлична. И Чан явно жалеет о том, что их общение прервалось. — Кхм, ладно, — вклинивается наконец Минхо, приподнимаясь. — А ты, Феликс. Как обстоят дела с твоими подростковыми похождениями? — Да никак особо, — хмыкает он. — Не думаю, что вообще был когда-то по-настоящему влюблён, — старший Ли на такое заявление широко открывает глаза. — Был в отношениях дважды, уже когда переехал в город, но… как-то не сложилось, в общем. — Хреново. — Не всё так плохо. Может, ты просто ещё не нашёл ту самую, — Чанбин подбадривающе хлопает Феликса по плечу, и тот кивает для вида. Не то чтобы Феликс совсем перестал верить в любовь, просто… он как-то не особо её ищет. Да и есть ли смысл от всего этого, если «той самой» на свете просто не существует. Парни беседуют долго. Выпивают попутно ещё по бутылочке, съедают по порции мороженого, так удачно оказавшегося у Чана в морозилке. Жара к вечеру начинает спадать и погода становится куда приятнее. От выпивки языки развязываются, но благо, что Минхо не успевает особо унести. Феликса размаривает совсем немного, голова становится легче, а в рот словно смешинка попадает. Парни шутят через каждое слово, от чего он невольно смеётся каждый раз. За окном темнеет, когда родители Чана возвращаются домой. Они слышат голос миссис Бан, зовущий помочь разобрать продукты. Чан и Феликс становятся добровольцами. — Привет, мальчики, — улыбается женщина, когда парни спускаются с лестницы. Отец Чана заносит в дом два пакета: один с мясом, другой с молочкой. — Сынок, там в машине ещё картошка, забери её тоже, унеси в гараж. — Будет сделано, капитан, — откликается он. Женщина шутливо треплет сыну волосы, когда тот проходит мимо. Феликс, наблюдая за её широкой улыбкой, которая прямо-таки лучится любовью, поджимает губы. Как только Чан скрывается из поля зрения, он подходит к столу и начинает потихоньку разгружать пакеты. — Ох, спасибо, Феликс, — благодарит миссис Бан, принимая из его рук молочку и составляя всё в холодильник. — Мясо оставь, я его потом разберу, — она забирает у него сыр и как бы ненавязчиво спрашивает: — Чем занимались сегодня? — Ничем особенным. Говорили обо… всяком. — Надеюсь, мы тебя не особо стесняем, — мягкий тон. Феликс чувствует себя странно. У Чана действительно очень дружелюбная и спокойная мама, которая с пониманием и теплом относится к друзьям своих детей и любит их самих. Всех троих непосед самой чистой любовью. — Нет-нет, ни в коем… — Ничего себе, как ты вымахал, — раздаётся мужской голос из гостиной. Это мистер Бан вернулся. Феликс даже не заметил, как потерял его из виду. — Привет, Феликс, — мужчина пожимает ему руку, пока юноша отчаянно пытается выйти из ступора, чтобы произнести: — Добрый вечер… — он понятия не имеет, почему сейчас всё это внимание от родителей Чана так сильно его смущает. Может, потому что эти люди могут помнить о его детстве намного больше, чем он сам? — Ты не стесняйся, чувствуй себя как дома, — мужчина слегка хлопает его по плечу, получая неуверенный кивок в ответ. С улицы слышится Чанов голос. — Ещё нужно что-нибудь? — С остальным сами справимся, спасибо, Чан-и, — миссис Бан целует сына в щёку, проходя к другой стороне кухни, чтобы достать ножи для разделки мяса. — Надеюсь, мы несильно вам помешаем. Ты, кстати, не видел Ханну и Лукаса? — Они сказали, что останутся с ночёвкой у Джонги. Ханна сказала, у них там новый сезон какого-то сериала вышел, — от мамы слышится только глухое «ну хорошо», прежде чем Чан переводит взгляд на Феликса и кивает в сторону веранды. Мол «Пошли постоим». Феликс беспрекословно следует за ним. На улице тепло, намного лучше, чем днём, когда солнце палило нещадно. Воздух сухой — дождя давно не было. Феликс вдыхает полной грудью, прислоняясь спиной к стене дома. Вечером гулять здесь просто прекрасно, это невозможно отрицать. За спиной Чана, где раскидывается редкая роща, вновь заходит солнце, только на этот раз оно находится уже у самого горизонта. Бан достаёт из кармана шорт пачку сигарет, и Феликс недоумённо поднимает брови. — Не думал, что ты куришь. — Не на постоянке. Так, балуюсь иногда, — он вынимает одну сигарету, зажимает губами и смотрит на Ли. — Будешь? — тот, недолго подумав, протягивает руку. Чан поджигает сигарету себе и Феликсу, убирая зажигалку с пачкой обратно в карман, и выдыхает смог к потолку широкой веранды. Феликс не увлекается сигаретами. Он курил некоторое время — когда только поступил в университет, потому что нужно было как-то справляться с навалившимся стрессом, но в итоге бросил. У него, к счастью, нет склонности к каким-либо зависимостям. А сейчас просто, ну… за компанию. Он затягивается, смотря, как Чан отходит к перилам веранды и, опираясь на них руками, наблюдает за спокойствием природы. Где-то в доме слышатся чужие приглушённые разговоры, вдалеке кричат напуганные и согнанные с полей вороны. Атмосфера наполняется тягучей близостью, которую, кажется, можно ощутить, если провести по воздуху рукой. — Ты был влюблён в неё? — спрашивает Феликс. — В Юну. Чан выдерживает паузу. А после горько усмехается и, затянувшись, отвечает: — Да, — вот так просто, без лишних увиливаний. — Да, был. — По-настоящему? — Смотря что ты под этим подразумеваешь, — он поворачивается к Феликсу и опирается о перила бёдрами. — Она знала об этом? — Знала, — кивает парень. — Но грант, который она получила, был её единственной возможностью и самой большой мечтой. Она ещё с седьмого класса хотела учиться за границей, а я… не имел никакого права держать её здесь, — в глазах его читается явное сожаление и немая, но горькая радость за девушку. — Значит, ты действительно сильно любил её, — Феликс отталкивается от стены и, вдыхая дым, подходит ближе к Чану. — С чего ты так решил? — Только настоящая любовь может заставить человека пожертвовать своим счастьем во благо другого. Во всех книгах об этом пишут, — он облокачивается о перила и стряхивает пепел. — А ты выглядишь, как типичный принц из книжек. Бан Чан хрипло смеётся на его слова и тоска с его лица совсем немного исчезает. Феликс чувствует, как в груди у него завязывается тугой узел, давящий на диафрагму, когда он слышит счастливые голоса родителей парня в стенах дома. Это не зависть, вовсе нет, скорее… как давить на больное. У Феликса уже давно болит сердце за собственную маму, к которой он никак не может подступиться. Он забыл, что значит материнская любовь и не знает, как заставить себя об этом вспомнить. Боится, что если начнёт вновь с ней сближаться, то всё это закончится провалом и ещё большей болью для них двоих. Феликс ужасно хочет увидеть перед собой ту самую маму, которую оставил здесь десять лет назад, которую обнимал на платформе вокзала и которой махал рукой из уезжающего поезда. Но он боится, что она уже не полюбит его, как раньше. Ведь разве это возможно? — Тебе так повезло с семьёй, — тихо произносит он и, затянувшись в последний раз, тушит тлеющий окурок о поднесённую Чаном пепельницу. — Брат, сестра, счастливые родители. Действительно, как в сказке. — Не говори так, ты ведь не знаешь всего, через что нам пришлось пройти, — произносит парень без укора. — Всем в мире бывает тяжело, даже если ты этого не видишь. — Вы хотя бы не боитесь проявлять друг к другу хоть какие-то чувства. Чтобы понять, что вы любите друг друга, не нужно иметь соколиный глаз, — Феликс опускает взгляд на шелестящую под лёгким ветром траву. — Ощущение, что я навсегда забыл, каково это… — Ли не знает, зачем сейчас выливает всё это на Чана. Может, потому что чувствует в нём незримую поддержку, видит человека, которому можно доверять. Ему необходимо кому-то выговориться. — Наверное, именно это случается, когда видишь родного человека спустя практически десять лет тишины. Он перестаёт быть родным. — То, что ты не помнишь, каково это — быть любимым — не значит, что ты больше не любим, — Феликс поднимает на Чана глаза. У того взгляд искренний и чистый, от которого вдруг дышать становится чуть легче. — Иногда у вас просто теряются точки соприкосновения, поэтому приходится искать новые. Или в крайнем случае… возрождать всё из пепла, — Бан тушит сигарету рядом с Феликсовым окурком и выдыхает последний клубок дыма, подняв голову к заметно потемневшему небу. В доме уже давно зажгли свет, поэтому их обоих обдаёт тёплыми лучами, когда Чан открывает дверь и молча заходит внутрь. Феликс идёт следом. Встреча плавно перетекает в незапланированную ночёвку. На улице стремительно темнеет, а миссис Бан любезно предлагает парням остаться, предоставив Феликсу кровать Лукаса, которую он до этого уже успел «опробовать». Уже укладывая голову на подушку и слушая чужое сопение на соседней кровати, Феликс разлепляет глаза, быстро набирая сообщение на телефоне. «Остался у Чана. Не волнуйся» — пишет он и, кусая нижнюю губу, отправляет. Глаза слипаются, а тело потихоньку становится ватным. Феликс не замечает, как засыпает с телефоном в руках, так и не прочитав простое «Хорошо» от абонента «Мама».

////

Феликс возвращается домой после обеда, плотно позавтракав вместе с семьёй Чана, потому что те ну уж слишком настаивали. Отказываться было бы неприлично. Но он, в общем-то, не жалуется. Ли прочитал мамино сообщение только с утра и это, признаться честно, заставило его улыбнуться. Однако, прийдя домой, он обнаружил дверь закрытой. Повезло, что накануне он таки прихватил с собой ключ. Оказывается, что мамы нет дома, поэтому Феликс моментально задаётся вопросом, куда же она могла уйти. Вчера перед сном и сегодня с самого утра он размышлял над словами Чана и думает, что найти новые точки соприкосновения идея весьма неплохая, вот только где их искать… Это остаётся нерешённой проблемой. Парень устало плетётся к лестнице, чтобы вновь забраться к себе в берлогу, потому что ничего лучше в голову ему не приходит. Но, проходя мимо комнаты, когда-то бывшей родительской, взгляд его невольно цепляется за книжный стеллаж. Может, взять одну из книг, чтобы скоротать время? Интересно, есть ли у мамы Брэдбери… Феликс осторожно пересекает комнату, подходя к стеллажу, и проводит по цветастым корешкам пальцами. Перед глазами мелькают названия и авторы, но ни одного знакомого он здесь не видит. Раньше книг здесь было в разы больше. Феликс доходит до конца верхней полки и присаживается на корточки, чтобы заглянуть на нижнюю. Он быстро пробегается глазами по корешкам и останавливается на самом углу, откуда выглядывает самая большая по высоте книга. На ней ни автора, ни названия. Только спустя несколько секунд до Феликса доходит, что это и не книга вовсе. Это фотоальбом. Парень хватается за тёмно-зелёный корешок и выуживает его с полки. Он присаживается на заправленную постель и, аккуратно проведя по твёрдой обложке, заворожённо открывает альбом. Феликс помнит, что, когда он ещё был маленьким, у его отца водился небольшой плёночный фотоаппарат. На него и делались все фотографии, которые здесь хранятся. Только парень и понятия не имел, что их так много. Внутри у него странно теплеет, когда Феликс переворачивает страницу за страницей. Вот он ещё совсем маленький, лежит на пелёнках и грызёт какую-то цветастую погремушку. Маме не больше двадцати пяти, на лице её ни единой морщины, а волосы лёгкими волнами спадают на плечи. Она улыбается, смотря на сына, который в свою очередь с интересом уставился в камеру. Феликсу не верится, что это было так давно. На следующей фотографии ему пять. Мальчик с тоненькими ножками в лёгких шортах и какой-то старой майке с рисунком из мультфильма сидит на ступеньках крыльца. Феликс с лёгкостью узнаёт этот дом, цветы, высаженные прямо у лестницы — белые пионы — и синюю дверь за спиной, какой она была ещё до смены. Белокурые волосы коротко стрижены, ноги босые с грязными ступнями. Мальчик на фотографии щурится от попадающего на глаза солнца. Рядом покорно сидит пушистый соседский сенбернар. Маленький Феликс обнимает собаку за шею и смотрит куда-то вдаль. Взрослый Феликс не сдерживает улыбки. Следующая. Семь лет. Папино большое кресло в их гостиной, приглушённый свет, старая зажжённая лампа. Феликс сидит на коленях у отца и держит в руках раскрытую красную книгу. В ней было много детских сказок и больших цветных иллюстраций — он помнит. Маленький Феликс любил листать её часами, и даже если не читать, то просто рассматривать картинки, потому что по ним легко было вспомнить о написанном. Наверное, её и сейчас можно найти в тех коробках на втором этаже, если постараться. У папы на носу нацеплены очки, сам он одет в какую-то клетчатую рубашку, на шее болтается крестик. Мужчина внимательно смотрит в книгу, именно туда, куда читающий мальчик тычет пальцем. Они читают сказку вслух. Феликс ненадолго задерживает взгляд на молодом лице отца. Ему кажется, что даже через фотографию можно почувствовать тот ядрёный запах одеколона, которым тот пользовался. Взгляд у отца мягкий, тёплый, наполненный любовью. Сейчас он совершенно изменился. Сердце Феликса непроизвольно сжимается. Он переворачивает страницу. Встречает множество фотографий мамы. Вот она в поле. Вот работает в саду, скрываясь от солнца широкопольной шляпой. Вот загорает, лёжа у реки, и улыбается во все тридцать два. Она лучится счастьем на этих магически запечатлённых на старую плёнку воспоминаниях. И счастье это можно ощутить лишь проведя кончиками пальцев по фотографии. Здесь она такая молодая, полная надежд и мечтаний, дышащая полной грудью. Феликсу моментально становится больно за то, что всего этого мама лишилась. Она будто постепенно потухла, угасла, как самая красивая свеча, которая до этого казалась тебе вечной. Верить в это не хочется. Ещё сильнее не хочется думать о том, что это всё произошло из-за него. Из-за Феликса. Ему девять. На улице палит солнце, плечи сильно загорели, на носу появились первые веснушки. Рядом в густой траве стоит первый двухколёсный велосипед, за ручки которого Феликс хватается обеими руками. За спиной его просторное поле для первого катания, на лице радостная улыбка. Он пока не знает того, что навернётся с этого велосипеда пару-тройку раз уж точно, разобьёт в кровь оба колена и набьёт синяки на бёдрах и лодыжках. Зато научится кататься. Всё его детство, сколько Феликс себя помнил, было наполнено различными синяками, мелкими шрамами и ссадинами, потому что лез он везде, где было интересно, и даже если его никто не просил. Сейчас он об этом нисколько не жалеет. Ему десять. Дома топят камин и работает обогреватель. Мама лежит на ковре в гостиной, сложив руки на животе. Обесцвеченные волосы её распластались по полу, на пальце сверкает обручальное кольцо — сейчас она его больше не носит. Женщина наблюдает за тем, как её сын, сидя на полу, вешает на одну из веток ёлки игрушку. Близится Новый год, рядом с ёлкой стоит коробка со старыми стеклянными игрушками, мишурой и гирляндами. В том же году Феликс вырезал из бумаги кучу снежинок, чтобы расклеить их по всему дому и придать «праздничной атмосферы». Мама посмеялась, но разрешила. Сейчас Феликс не встречает Новый год дома. Эта традиция давно потерялась во времени. Обычно он ходит куда-то с одногруппниками или вовсе забивает хрен и ложится спать ещё до боя курантов. Но как, наверное, было бы приятно снова посидеть за столом всей семьёй, поговорить, посмеяться… Он скучает по той семье, которая у него была до переезда. Очень скучает. Феликс переворачивает страницу. Взгляд его падает на фотографию, которую он, кажется, до этого не видел. Он совершенно не помнит, как она была сделана, поэтому хмурит брови и вытаскивает её из-под плёнки. На ней мама и он, лет десяти-одиннадцати. Они сидят на большом покрывале, вокруг них высокая трава, меж которой виднеются яркие полевые цветы. Они прячутся в теньке под невысоким деревцем. На покрывале полупустой контейнер и мешочек с фруктами: яблоками, грушами и персиками. Мама держит руки Феликса в своих, рот её приоткрыт, будто она что-то объясняет. Мальчик смотрит на жёлто-оранжевые цветы в своих руках и слушает с интересом. И так хорошо становится от маминых прикосновений, от её мелодичного голоса, который парень точно слышит сквозь фотографию… — Феликс? — он резко взметает голову, отрываясь от фотографии. В проходе стоит удивлённая мама. — Не думала, что ты уже вернулся. — Да, я… мы разошлись пораньше, — Феликс поджимает губы, смотря маме в глаза. Она тут же замечает в его руках альбом. — Что это у тебя тут? — подходит ближе и с лёгкой улыбкой опускается рядом. Она протягивает руки, чтобы взять у Феликса альбом и перетащить его себе на колени. Улыбка её становится только шире, когда она начинает рассматривать их старые фотографии. Наверное, чувствует то же самое, что и Феликс несколькими минутами ранее. — Случайно на него наткнулся. Вот, решил посмотреть, — говорит он и наблюдает за маминой реакцией, пока та неотрывно перелистывает страницы. — Ты здесь такой маленький. Кажется, что это совсем недавно было, — неверяще говорит она. А после показывает на фотографию сына в какой-то дурацкой зимней шапке: — Помню, как мы собирались в школу и ты постоянно капризничал, как тебе не нравится эта шапка, а новую мы никак не могли собраться и сходить купить. — Я был капризным ребёнком? — Вовсе нет, — отмахивается она. — Мне казалось, что ты самый послушный мальчик на свете. Такой тихий и спокойный, пока дело не дойдёт до прогулок на улице. Там тебя было не остановить. Отец только и успевал ловить тебя, чтобы носом с землёй не встретился. Ой, а вот эту фотографию мы сделали, когда ездили к реке купаться все вместе. Тебя из воды было не вытащить, думала, окочуришься там. До самого вечера пробыли! — восклицает она, а сама посмеивается. — Но мне понравилось. — Да, мне тоже, — тихо произносит Феликс. — А… ты помнишь, что происходит здесь? — он протягивает ей ту фотографию, которую до сих пор держал в руках. Мама смотрит на неё внимательно и вздыхает. — Это был день, когда мы решили выбраться отдохнуть. Устроили небольшой пикник, я испекла банановый пирог, твой отец купил фруктов и захватил камеру. Мы остановились под деревом на пустом поле. Оно всё было усыпано превосходными дикими цветами, — почти шёпотом повествует она. — А потом я нарвала высоких одуванчиков и сплела тебе венок. Ты так улыбался тогда. Называл его короной природы. И после попросил научить тебя плести венки так же, — она улыбается, но улыбка эта какая-то горькая. — Видишь, я держу твои руки в своих. Показываю, как правильно заправлять стебельки. Странно, что ты этого не помнишь… В груди у Феликса с треском сжимается сердце. Глаза щиплет. Смотреть на маму невозможно. — Прости меня, — шепчет он и лижет нижнюю губу, не решаясь поднять на женщину глаза. В горле встаёт ком. — Брось, Феликс, это ведь всего лишь… — Нет. Мам, — он нерешительно поднимает взгляд. Ли трёт костяшки пальцев, в носу щиплет и говорить становится невообразимо тяжело. Почему перед родителями всегда так сложно извиняться? — ты… прости меня, пожалуйста. Не за фотографию, я… — он теряется, поднося сложенные лодочкой руки к лицу. Феликс чувствует, как глаза накрывает тонкой солёной пеленой. — Прости, что я испортил тебе жизнь. За то, что уехал тогда с отцом и почти забыл о тебе. Мне так жаль… — Феликс, сынок, ты чего, — она обеспокоенно заглядывает в его побледневшее лицо, нежно кладёт руку на одну щёку и заставляет взглянуть себе в глаза. Это невыносимо. — Всё в порядке… — Нет, — качает головой тот. — Я заметил, как ты тревожишься рядом со мной. Боишься сказать или сделать что-то лишнее. А я… ничего не мог поделать с этим. Потому что не знаю, как вернуть ту связь, которая пропала где-то во времени. Я… — он запинается, сглатывая и собираясь с мыслями, — боюсь, что ты больше не любишь меня, как раньше. Что вообще ничего больше не будет, как раньше… — Нет, вовсе нет, Феликс, — она берёт его руки в свои. — Я люблю тебя, слышишь? Я всегда любила тебя и буду любить, вне зависимости от того, сколько тебе будет лет, какими будут твои интересы или где ты будешь находиться. Я боялась сказать тебе что-то не то, потому что не знала, как ты отреагируешь, ведь прошло столько лет и ты изменился, но… это не значит, что ты мне больше не сын или что я люблю тебя меньше, чем раньше, — Феликс в ответ глупо шмыгает носом. — Люди меняются, и это нормально. Но ты всегда останешься моим маленьким цветочком, слышишь? — парень кусает губу и мелко кивает. У мамы у самой на глазах начали наворачиваться слёзы. Она тянет сына за плечи, увлекая его в самые тёплые и родные объятия, которые у Феликса были за последние десять лет. Женщина гладит его по волосам, пока Феликс утыкается носом в её плечо и вдыхает приятный цветочный аромат её кожи. Он чувствует, как бьётся в груди мамино сердце, потому что его от волнения заходится не меньше. И пока мама нежно гладит его по волосам и спине, успокаивает и дарит ту недостающую любовь, которую Феликс больше не надеялся ощутить, внутри у него словно рвутся нити, держащие тяжёлый груз. Но груз этот не падает — он превращается в воздушные шары и плавно испаряется, оставляя после себя долгожданную лёгкость. Трудно поверить в то, что это всё-таки случилось. Трудно поверить, что для того, чтобы заглушить сотни мыслей, роившихся в Феликсовой голове, хватило одного искреннего разговора. — Я тоже люблю тебя, мам, — слышится от него глухо. — Моё ты солнце, — Феликс слышит, как она улыбается и блаженно прикрывает глаза. Тревожность окончательно уходит, уступая место приятному чувству родства. И Феликс тонет в нём, не пытаясь спастись. Мама любит его. Она всё ещё любит своего прекрасного сына. Феликс вздыхает и прижимается к матери сильнее. Теперь он как никогда понимает, что означает, возрождать из пепла.