Ромашки цветут в октябре

Вода в раковине окрашивается в грязно-серый, стекая в слив. Хёнджин промывает кисти и, стряхнув лишнюю воду, кладёт их сушиться, пока сам промакивает руки полотенцем. Дома тихо и свежо. И даже намного чище, чем обычно. На подоконнике ваза с цветами, на мольберте напротив недавно дописанный холст — Хёнджин оставил его сохнуть — но в остальном полный порядок. Даже на столе. Весьма непривычно. В груди вибрацией отдаётся приятный мандраж. Непонятно, почему он вообще так волнуется, ничего особенного ведь не планируется. Хван кусает щёку, протирая тряпкой раковину, и ставит чайник на плиту. На всякий случай. Последние пару дней он провёл за написанием натюрморта из веточек олеандра и чтением небольших повестей каких-то малоизвестных французских писателей. И всё шло относительно спокойно, пока вчера во время работы в магазине не произошло… — Ты не против встретиться завтра? — наклонив голову, тонко спрашивает Феликс. Хёнджин старается не отвлекаться от пересчёта кассы. — Что-то случилось? — Нет, просто так, — пожимает плечами Ли, внимательно наблюдая за чужими действиями. — Хорошо, приходи завтра. В любое время. Я буду дома, — отвечает Хёнджин практически безразлично. Феликс списывает это всё на сосредоточенность на работе. А после согласно кивает и через некоторое время скрывается за дверью магазина. И вот теперь, стоя на кухне у себя дома Хёнджин не может понять, кто вообще тянул его за язык. Но на размышления о своём поступке у него не хватает времени, ибо как только Хван собирается сесть, со стороны двери раздаётся стук. — Привет, — перед его глазами тут же предстаёт лучистая улыбка на светлом худом лице. Хёнджин отходит, бурча приветствие себе под нос, и пропускает Феликса внутрь. — Так… мы куда-то пойдём, или… — Ли ненавязчиво суёт руки в карманы и поворачивается к парню лицом. Тот, закрывая дверь, бросает: — Не думаю. Хочу сегодня побыть дома. — Оу, ладно, — Феликс разувается и, наблюдая за Хёнджином, следует за ним на кухню. Там же он замечает кисти, сохнущие рядом с раковиной и несколько измазанных краской тряпок. — Я сильно отвлёк тебя? — Нет, я как раз закончил к твоему приходу, — парень становится около плиты, перехватывая взгляд Феликса. Почему-то в момент становится неловко. — Ты голоден? — Я бы выпил кофе, — он потирает шею. Хёнджин отворачивается, чтобы открыть навесной шкафчик, однако ничего оттуда не достаёт. Повисает тишина. Феликс невольно рассматривает разноцветные баночки и пакетики с рассыпным чаем. — Кофе нет. Могу… сделать какао, — говорит Хван и в голосе его слышится некоторое смущение. Феликс старается подавить в себе смешок от представленной в голове картинки, как парень холодными зимними ночами в своём доме читает очередную книжку и пьёт сладкий какао с зефиром. Слишком непривычно. Не таким Феликс представлял себе Хёнджина. Разве художники не помешаны на кофеине? — Если не хочешь, так и скажи, — парень уже собирается закрывать дверки, когда Феликс очухивается. — Да-да, давай какао, — произносит он, а сам пытается не выдать глупую, не сползающую с лица улыбку. Хорошо, что Хёнджин её не видит. Пока парень копошится на кухне и греет молоко в железной турке, Феликс проходит в импровизированную мастерскую-гостиную. На мольберте натюрморт со светло-голубым фоном и нежными розовато-белыми цветами в полупрозрачной вазе. Ли наклоняет голову, подходя ближе, и всматривается в наложенные на холст мазки краски. Воздушные цветения олеандра хорошо смотрятся в контрасте с сухими ветками и холодным стеклом вазы. Феликс невольно засматривается на полотно, совсем не замечая, как Хёнджин оказывается в комнате. — Готово, — парень едва не вздрагивает, обернувшись. Хван держит в руке кружку с горячим какао и смотрит прямо в глаза. — Спасибо, — благодарно кивает тот. Внимание Ликса возвращается к картине. — Часто ты такое пишешь? — Натюрморты? — вздыхает Хёнджин. — Тогда, когда нет желания выходить из дома. Обычно я стараюсь работать на природе, — говорить, почему сегодня Хёнджин остаётся дома, несмотря на хорошую погоду, ему не хочется. Может, когда-нибудь потом, когда очередной неприятный, словно песочный осадок, от оставленного «дружелюбного» послания на дверях сегодняшним утром полностью исчезнет. — Люблю… живую натуру. — Живую? Хёнджин молча смотрит на юношу несколько долгих секунд. После чего поворачивается, кидая загадочное: — Идём. Они проходят в достаточно скудно обставленную спальню. Здесь только кровать, небольшой старенький комод для одежды, на котором царит всё тот же непобедимый беспорядок, что ранее был на столе, пара стульев и сложенный этюдник. Феликс бегло осматривается, пока Хёнджин открывает небольшую, практически незаметную тёмную кладовку. А после зажигает в ней свет. Хёнджин отходит чуть в сторону, позволяя Феликсу заглянуть внутрь. Тот подходит ближе и чуть ли не разевает рта. Маленькая кладовая от и до заставлена и увешана холстами в несколько рядов. Внизу стоят большие картины на подрамниках, рядом с ними несколько стопок листов, на которых можно разглядеть различные зарисовки, быстрые пейзажи, наброски углём и соусом, рисунки пером и тушью. Огромное количество пейзажей леса, полей, чужих домов, натюрморты, букеты цветов, вазы с фруктами… Здесь же несколько акварелей — лёгких и нежных, но не менее прекрасных, чем работы маслом. Кажется, здесь столько полотен, что можно создавать индивидуальную выставку. — Это всё твоё? — шепчет парень восторженно. Не верится, что это всё дело рук Хёнджина. — Ну, получается так, — тот пожимает плечами, опираясь спиной о дверной косяк. Феликс поворачивается к нему лицом, стоя посередине кладовой. — Почему ты не продаёшь их? — Я пишу не для того, чтобы заработать. Это для души… — говорит Хван после недолгой паузы и касается пальцами края близстоящего холста. — К тому же, здесь мало кто интересуется искусством. Тем более моим, — Феликс чувствует, как у него самого внутри расплывается капля горечи. Он не может осознать, что такого человека как Хёнджин здесь презирают и остерегаются. В нём нет и малости тех пороков, которыми обладают другие люди; те, с кем Феликс общался в городе. Хёнджин совершенно не такой, как о нём говорят. Он не чудик. Он просто… другой. — Ты сказал, что не понимаешь, как человек может что-то почувствовать, просто смотря на картину, — голос выводит Феликса из мыслей. — Выбери любую, которая нравится тебе больше всего. Последняя фраза немного ставит в ступор. Которая нравится больше всего… Феликс осматривается. Хёнджин стоит в стороне и торопить его не собирается, давая время на раздумья, пока у того цвета и образы перед глазами мешаются. Вскоре Феликс, присев на корточки, высматривает чуть ли не в самом углу полотно, которое уж слишком сильно притягивает к себе внимание. Он достаёт его, чуть кряхтя, и устанавливает на другие подрамники так, чтобы оно не съехало. На первый взгляд это всего лишь обычный, ничем не примечательный пейзаж. Алое закатное небо, которого практически не встретишь в этих краях, и густые тёмные тучи, затягивающие его с левой стороны. Кажется, будто они собираются вобрать в себя весь свет, нагнать хандру и скорбь по ушедшему солнцу. Вдали знакомо чернеет лес, а зелень на первом плане словно освещена фонариком. Поднимаясь к небу, мерцают мелкие пятнышки — светлячки. И всё это воздушное действо отражается в рябости спокойного озера. Хёнджин вовсе не считает свои работы произведениями искусства. Из него не выйдет великий художник, он не сможет создать какое-либо нововведение в живописи — кажется, что уже и так создали всё, что можно. Его не запишут в книгу художников, не примут в совет или академию и не расскажут о нём потомкам. Но ему это и не нужно. Ему хватает просто вот так: жить в маленьком доме, писать для себя тихие родные просторы и мечтать однажды побывать в тех местах, которые пишут в своих картинах другие живописцы. Феликс склоняет голову на бок, рассматривая полотно, когда слышит чужой вздох у себя за спиной. А затем руки Хёнджина ложатся ему на плечи. — На живопись нужно смотреть издалека, — говорит он и тянет парня на себя, заставляя сделать пару небольших шагов назад. Кладовая слишком маленькая, чтобы держать дистанцию. Феликс чувствует как практически прижимается спиной к груди Хёнджина. Тот рук с плеч не убирает, произнося: — Вот теперь смотри. И Феликс смотрит, пока за спиной у него отчётливо ощущается Хёнджиново дыхание. Немного щурит глаза, всматриваясь в кустистые облака, которые так и норовят нагнать тревогу. Он почти ощущает холодный ветер, который гонит эти самые облака и гнёт верхушки чёрных деревьев вдали. От воды так же тянет холодом и свежестью. Феликс помнит это озеро — оно находится не так далеко от места, где они с мамой однажды собирали цветы. И вот теперь он вдыхает полной грудью, практически ощущая влажность воздуха и легкий запах тины, который идёт от озера. Облака и высветленная трава отражаются в мерно покачивающейся воде, звук их магическим образом доносится до ушей Феликса. И от всей этой прохлады и темноты становится тревожно страшно. Остаться одному, заблудиться, не смочь найти выход и остаться на берегу озера, попав под ледяной ночной дождь. Но вот от плеч мягко ползут по спине чужие касания. Длинные пальцы еле ощутимо ведут по лопаткам, а осязание чужого присутствия и тепла осторожно обволакивает, помогает расслабиться. Феликс медленно переводит взгляд на алеющее пятно неба — единственную часть полотна, которое, кажется, лучится теплом. И на душе у парня вдруг становится так спокойно. Словно он неосознанно находит своё горячее алое закатное солнце, которое, как и на этой картине, готово быть вечно рядом, прогоняя от души и сердца все переживания и страхи, помогая пережить все невзгоды и неудачи. Хёнджин аккуратно, стоя позади, наблюдает за замершим, словно каменная статуя, Феликсом, и старается не спугнуть. Лишь медленно подбирается к его уху и шепчет невесомо: — Чувствуешь? И по телу от этого шёпота бежит дрожь. Рядом с Хёнджином невыносимо тепло, словно касаешься рукой этого самого алого заката. Мягкий тембр его голоса заполняет разум, окутывает сознание. Всего одно слово, и сколько оно вызывает внутри. С Феликсом такого никогда не случалось. Чувствуешь? Конечно, чувствует. Наверное, даже намного больше, чем должен. Всё это кажется каким-то волшебством. Феликс слабо кивает, потому что не в силах вымолвить хоть слово. Во рту сухо, тело обдаёт странным жаром, и парень едва не вздрагивает, когда ощущает прикосновение к своему запястью. Пальцы Хёнджина осторожно ползут к его ладони. — Можешь прикоснуться, — говорит он и, держа в своей руке ладонь Ликса, тянется к картине, позволяя пальцам юноши дотронуться до мазков масляной краски. Холст шершавый, покрыт ощутимо толстым слоем густой краски в некоторых местах. Феликс затаивает дыхание. Позволяя Хвану управлять, он ведёт кончиками пальцев по озеру, а после и по розовеющим лучам яркого солнца, сливающимся с облаками. В музеях и на выставках так делать не разрешается. Феликс чувствует себя особенным. Если честно, рядом с Хёнджином всё становится особенным. Вся магия рушится, когда парень отпускает руку Феликса и чуть отходит назад. Последний промаргивается, смахивая с разума неизвестную дымку, и немного стеснённо смотрит в пол. А после произносит: — Кажется, теперь я понял. Спасибо, — Хёнджин в ответ на это лишь кивает, поджимая губы, и шагает спиной вперёд, окончательно покидая кладовую. Ли ещё недолго стоит, переведя взгляд на полотно, и прикасается рукой к розовеющей щеке. Что это только что было, чёрт возьми? Чуть позже, когда румянец окончательно спадает, а голова становится трезвой, Феликс, беря в руки уже остывшее какао, усаживается на диван, на котором ночевал в прошлый раз. Хёнджин отодвигает стул и садится напротив, закинув ногу на ногу. Он небрежно крутит карандаш между пальцев и изредка поглядывает в окно, в то время как Ликс практически не в силах оторвать от парня взгляд. — Не думал, что тебе настолько нравится живопись. Да и вообще рисование, — произносит он, пряча нос в кружке. — Всегда нравилось. Чем старше я становился, тем больше этим интересовался. Начал изучать других художников, когда был подростком, ну и как-то дошёл до этого, — парень пожимает плечами, будто всё, что он делает, ничего не стоит. Так, лишь увлечение. — У тебя есть любимые художники? — Голландцы, в основном. У них золотые руки, — выдыхает Хёнджин и смотрит на свои руки, немного задумавшись. — Рембрандт, Вермеер, Питер Клас. Из остальных: Делакруа, Фрагонар, Айвазовский, Ренуар. Перед их работами можно стоять целую вечность, — он останавливается, поднимая на Феликса глаза. — Но ты ведь даже не знаешь, кто это, верно? — Я слышал о Ренуаре. Он вроде женщин рисовал, — поднимает глаза к потолку, вспоминая. Хёнджин хрипло смеётся. — Да. Он импрессионист, и других работ у него полным полно, но да… Портреты женщин и детей он писал искуснее всего. Мне нравится его техника, — со стороны окна вдруг слышится тихий скрежет, будто кто-то стучит или царапает стекло. Губы Хёнджина растягиваются в улыбке, когда он переводит взгляд в ту сторону и приподнимается, чтобы открыть окно. На стол маленькими лапками мягко шагает белый котёнок. Он тихо мяучит и ластится к Хёнджину, подставляющему руки и почёсывающему малыша за ушками. — Привет, маленькая. Пришла нас навестить? — Это твоя? — прерывает своё молчание Феликс, смотря на кошку. — Она уличная, но воспринимает меня, как хозяина. Хотя, мы скорее друзья, — Хёнджин с нежностью гладит белёсую кошку по спине. — Её зовут Сона, — говорит он, когда Феликс поднимается и осторожно подходит ближе, чтобы не спугнуть животное. — Ну здравствуй, Сона, — произносит он, поднося руку к её мордочке. Кошка опасливо обнюхивает чужие пальцы, а после ластится и к его ладони тоже. Феликс не сдерживает улыбки. В ту же минуту из открытого окна появляется ещё одна пушистая голова. Чёрный котёнок с белой мордочкой сходит на стол и садится рядом с Соной. — Это Биоль. Мальчик. И ужасный непоседа, — поясняет Хёнджин, смотря на котёнка, и почесывает его подбородок. — Не думал, что ты так любишь животных. Хёнджин затихает на некоторое время. Улыбка исчезает с его лица и заменяется напряжением. — Сона и Биоль спасли меня однажды. Я у них в долгу, — в голосе слышится нота отчаяния. Феликс смотрит с сожалением, но ничего не спрашивает. Почему-то ему и без пояснения ясно, что на долю Хёнджина выпала тяжёлая судьба. — Они — всё, что у меня есть. И сердце от этих слов сжимается. Пока в голове Феликса безустанно крутятся шестерёнки, Хёнджин вспоминает насмешливую улыбку, преследовавшую его с самой школы, которая со временем сменилась другой, приносящей не меньше неприятностей. Чонин не появлялся в поле зрения после того инцидента с яйцами, но Хёнджин практически уверен, что долго это затишье не продлится. Никогда не длилось. — Ты здесь больше ни с кем не общаешься? — Есть ли смысл общаться с людьми, которые тебя не понимают? — спрашивает Хван и поднимает на парня глаза. Намного легче существовать в обществе котов, которые никогда и ни за что не станут тебя осуждать, чем безрезультатно стараться доказать людям, что ты нормальный. — Ну со мной же ты общаешься. — Не сравнивай себя с другими. Ты — не они, — Феликс не особо понимает, чем он отличается от остальных. Ему всегда казалось, что он абсолютно такой же как большинство. Ничем не примечательный, просто живущий свою жизнь, со стандартными интересами и скучными буднями. Как и миллионы людей нашей планеты. Но Хёнджин, очевидно, видит в нём то, для чего сам Феликс непростительно слеп. — Самое главное, что у меня есть я сам. А общества книг вполне хватает, чтобы вовсе не знаться с людьми. — Книги — не панацея. Они не заменят настоящих чувств. — В этом вся суть. Некоторых чувств в этой жизни мне хватило сполна. Flashback На улицах города весьма шумно в обеденное время. Хёнджин, проработав вчера до двух часов ночи, проспал ранний подъём, а в холодильнике, как назло, не оказалось ничего съестного. Именно поэтому сейчас он неохотно пробирается через толпу людей, поближе к рыночным прилавкам. В больших деревянных ящиках лежат фрукты и овощи, в сумке у парня уже купленная парой минут назад ещё тёплая буханка свежеиспечённого хлеба. Девушка, работающая в пекарне, даже улыбнулась ему, пока Хван расторопно насчитывал нужную сумму. Немного неловко. Но всё равно приятно. День, несмотря на незадавшееся утро, идёт неплохо. По крайней мере пока. Хёнджин подходит ближе. Глаза разбегаются от ярких цветов и ароматов: где-то рядом продают специи, где-то пекут сладкие булочки, а от ящиков перед ним идёт потрясающий запах свежих фруктов. — Будете брать что-нибудь? — спрашивает полноватый низенький мужчина лет сорока. Хёнджин мечет глазами от фруктов к чужому лицу, не зная, на чём остановиться. — Да, можно полкило яблок, пожалуйста. За спиной слышатся чьи-то громкие разговоры, к которым очень скоро прибавляется пацанячий гогот. Небольшая компания старшеклассников проталкивается сквозь толпу, забыв про все нормы этикета. Они толкаются и шумят, привлекая к себе внимание. А после взгляд одного из них падает на фигуру насчитывающего деньги Хёнджина. Парень шепчет себе под нос, перебирая мелочь из одной руки в другую. Через плечо перекинут ремешок сумки, отросшие для нужной длины волосы убраны в хвост. Он надеется, что ему хватит денег на то, чтобы купить яиц. Продавец завязывает целлофановый мешок и передаёт его покупателю, пока за спиной у последнего тихо шуршат чужие шаги. Хёнджин уже принимает пакет, попутно убирая оставшиеся деньги в сумку, когда чувствует резкий рывок в районе пояса, слышит треск ниток и мальчишечий смех. Мир сливается в одно пятно. Хёнджин роняет на землю деньги, мешок с яблоками рвётся и те высыпаются под ноги. Парень едва не падает сам, успевая удержать равновесие, и когда более-менее приходит в себя, видит, как удаляются от него три незнакомые фигуры. Только один мальчик из компании стоит рядом, словно шокированный, и смотрит с сожалением. Хёнджин не понимает: остаться ему собирать то, что рассыпалось, или бежать за сумкой, которую так нагло сорвали с его плеча. Но, не успев взвесить все за и против, он выбирает второе. Поэтому тут же пускается догонять воров. Неизвестно, что этим мальчикам нужно: может, они думают, что в сумке у Хёнджина лежит много денег, или они настолько голодные, что буханка хлеба для них на вес золота. В принципе, оно не особо важно — они воры, как ни крути. Хван бежит за мальчишками так быстро, как только может, практически не замечая прохожих и едва ли не врезаясь в них. Те пытаются запутать его, как мыши глупого кота, разбегаясь в разные стороны, но Хёнджин далеко не глупый. Он продолжает преследовать темноволосого щуплого мальчика, в руке которого болтается Хёнджинова сумка с оторванным ремешком. Дыхание сбивается, ноги, не привыкшие к физическим нагрузкам, начинают ныть. Его тело слишком слабо, чтобы догнать более молодое и шустрое. Вскоре мальчик забегает в безлюдный переулок, где пахнет какой-то гнилью, и, остановившись напротив запыхавшегося Хёнджина, показательно вытряхивает всё содержимое сумки на землю. Хлеб выпадает из пакета, пачкаясь в пыли, — теперь его только голубям скормить — оставшаяся мелочь высыпается из карманов вместе с ключами, громко звеня об асфальт. Хёнджин смиренно наблюдает, как незнакомый мальчишка с поганой наглой ухмылочкой глумится над его вещами. — Зачем всё это? Что я тебе сделал? — недоумённо хмурит брови Хёнджин. Ему, конечно, не привыкать, но на душе всё равно гадко, как в самый первый раз. Мальчик кидает сумку на землю. — Чтобы ты знал своё место, чудила, — плюётся тот. — Посмотрим, как после этого ты будешь зазывать к себе молоденьких парней, извращенец хренов. Он сплёвывает себе под ноги и, кинув огненный взгляд на Хёнджина, убегает прочь. Хван шаркает ногами и присаживается на корточки, чтобы подобрать все разбросанные вещи. Он кусает губы невольно, тяжело вздыхает, отряхивая испачканную в пыли ткань. В груди тяжелеет от накатившего отчаяния и давней обиды, которые приходится глотать чуть ли не всю жизнь. Он собирает рассыпавшуюся мелочь, думая о том, что о яблоках, оставленных у прилавка, можно забыть… Боже, когда же всё это наконец закончится? Хёнджин чувствует, как глаза начинает предательски жечь, и поэтому часто моргает, чтобы не дать воли своим непрошенным чувствам. Подумаешь, в первый раз что ли? Он всё же подбирает испорченный хлеб, думая позже скормить его птицам, когда рядом возникает чужая тень. Хван поднимает голову. Перед ним стоит смуглый мальчишка, тоже состоящий в той компании. Щуплый с несоразмерно пухлыми щеками и несколько напуганным взглядом. Отросшая чёлка цвета угля лезет в глаза, на коленях и локтях пара ссадин. Хван смотрит с непониманием и спрашивает недоверчиво: — Чего тебе? — выходит даже грубее, чем он ожидал. Паренёк мнётся с ноги на ногу и, отведя взгляд, протягивает ему мешок с яблоками и горстку просыпанной Хёнджином мелочи. Складка меж бровей последнего моментально разглаживается. — Простите, — бросает ему незнакомец, когда Хёнджин принимает вещи из его рук. И, не дав вымолвить даже слова благодарности, срывается с места и удаляется в ту же сторону, куда убежали его друзья, оставляя парня кусать губы и с непониманием смотреть на мешок яблок в своих руках. End of flashback Когда какао заканчивается, а вдоволь наигравшиеся коты засыпают, устроившись на диване между Хёнджином и Феликсом, последний, вновь переведя взгляд на натюрморт, спрашивает: — У тебя не так много натюрмортов с цветами, почему сейчас именно олеандр? — Откуда ты знаешь, что это олеандр? — не скрывая удивления, спрашивает Хёнджин. Феликс в ответ пожимает плечами. — От мамы. Раньше она часто рассказывала про разные цветы. Я запомнил олеандр лучше всего, потому что он ядовитый. А ещё он ей очень нравится. Хёнджин слабо поднимает уголок губ. Наверное, мама Феликса действительно прекрасная женщина. Он недолго молчит перед тем, как уставиться куда-то перед собой, уперев локти в колени, и сказать: — Цветок назвали так в честь сына богов, Олеандра. По легенде, когда-то давно над одним городом проснулся вулкан, и людям пришлось немедленно спасаться, но дорогу перегородило большое озеро, — Феликс поглаживает спящего Биоля по голове. — Чтобы помочь горожанам, Олеандр выпил воду из озера, но больше не мог двигаться. Он спас людей, но сам погиб в раскалённой лаве, — Хван обращает свой взгляд к пышным розовым цветам. — Олеандр помогает людям и по сей день — из него делают множество лекарств. На языке цветов он означает "Внимание"… Наверное, поэтому я выбрал именно его. — Который раз поражаюсь тому, что ты говоришь, — прыскает Феликс. В этот момент он неожиданно сам для себя понимает, как же сильно схожи взгляды его мамы и Хёнджина. Тот еле сдерживает улыбку. Между ними повисает тишина. Ненапряжённая, мягкая, непривычная. Её разбавляют только мурчание котов и человеческое дыхание. Хёнджин невольно погружается в свои мысли. Феликс крутит меж пальцев взятый со стола карандаш. — Nature morte переводится как «Мёртвая природа». Поэтому я редко рисую натюрморты. Я уже говорил, что мне больше по душе всё живое, — выдаёт вдруг парень. Взгляды их встречаются. — Кроме чувств? Вместо них ты выбираешь книги, — Феликс старается звучать без колкости, просто повторяет то, что Хёнджин сказал ранее. Начувствовался уже. — Зависит от того, какие именно чувства ты имеешь в виду, — Хван опускает глаза, облизывая пересохшие губы. К той тонкой нити, что пролегает между ними двумя, кажется, можно прикоснуться рукой. Ощутить всю ту недосказанность и отвлечённость, с которой протекает каждый диалог. И Феликс даже не понимает, нравится ему всё это или нет. Он лишь путается от происходящего ещё сильнее. На вопрос Хёнджина ответа не следует, поэтому, немного помолчав, он спрашивает сам: — Ты пойдёшь домой или останешься на ночь? Феликс не уверен, что знает ответ на этот вопрос.